Режим чтения
Скачать книгу

Серебряная звезда читать онлайн - Джаннетт Уоллс

Серебряная звезда

Джаннетт Уоллс

Выросшая в семье, далекой от традиционного представления о воспитании, Джаннетт Уоллс, как никто другой знает, каково это – жить в мире, где приходится страдать от взбалмошности, неуравновешенности собственных родителей.

Двенадцатилетняя Бин Холлидей и ее пятнадцатилетняя сестра Лиз попадают в тяжелую ситуацию: их легкомысленная мать, пытающаяся сделать карьеру певицы, доходит до нервного срыва и уезжает на неопределенный срок. Чтобы не оказаться в приюте, девочки отправляются к единственному родственнику в Виргинию. Они начинают привыкать к новой, относительно спокойной жизни, но, увы, им предстоит еще одно испытание, пожалуй, пострашнее всех предыдущих.

Джаннетт Уоллс

Серебряная звезда

© Сошинская К., перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство «Э», 2015

Джону, за его помощь в создании Бин и за его любовь к ней.

Безупречная и незатейливая правда редко безупречна и никогда не проста.

    Оскар Уайлд

Глава 1

Моя сестра спасла мне жизнь, когда я была маленькой. Вот что тогда случилось. После семейной ссоры мама решила среди ночи уехать с нами из дома. Она положила меня в сумку для переноски детей, поставила ее на крышу машины и стала укладывать какие-то вещи в багажник, а затем усадила на заднее сиденье Лиз, которой было три года. В то время у мамы был трудный период жизни, много было такого, о чем следовало подумать – безумие, безумие, безумие, говорила она позднее. Совершенно забыв обо мне – мне было всего лишь несколько месяцев, – мама тронулась с места.

Лиз звала меня, показывая на крышу автомобиля. Сначала мама не поняла, что говорит Лиз, но потом, сообразив, что наделала, ударила по тормозам. Сумка съезжала вперед на капот, но поскольку я была привязана, со мной все было в порядке. Я даже не плакала. Впоследствии, когда бы мама ни рассказывала эту историю, которую находила забавной и изображала в драматических деталях, ей нравилось благодарить добрую Лиз за ее ум. Если бы не сестра, то эта сумка слетела бы вниз и со мной было бы покончено.

Лиз живо помнила все это, но не считала смешным. Она спасла меня. Вот какой сестрой была Лиз. И вот почему, когда ночью началась вся эта кутерьма, меня не беспокоило то, что мама уехала на четыре дня. Я больше волновалась из-за наших пирогов с курицей.

Я ненавидела, когда корочка на наших пирогах с курицей подгорала. Но таймер в тостере духовки сломался, так что в этот вечер я посматривала на маленькое стеклянное окошко, потому что как только эти пироги начинали становиться коричневыми, за ними надо было следить.

Лиз сидела за столом. Мама уехала в Лос-Анджелес, на какое-то прослушивание в студии звукозаписи на роль певицы бэк-вокала.

– Думаешь, она получит работу? – спросила я сестру.

– Понятия не имею, – ответила Лиз.

– А я думаю, да. У меня есть хорошее предчувствие.

Мама вообще часто уезжала в город с тех пор, как мы приехали в Лост-Лейк, маленький город в Колорадо-Дезерт, в южной Калифорнии. Обычно мама уезжала на одну или две ночи, но никогда не уезжала так надолго. Мы не знали точно, когда она должна вернуться, и поскольку телефон был отключен – мама спорила с телефонной компанией из-за каких-то ее звонков на дальние расстояния, – у нее не было возможности нам звонить.

И все-таки это не казалось чем-то очень важным. Мамина карьера всегда отнимала у нее много времени. Даже когда мы были совсем маленькими, у мамы была приходящая няня или подруга, которая присматривала за нами, пока она улетала в какое-то место вроде Нэшвилла – Лиз и я привыкли оставаться одни. Ответственность лежала на сестре, поскольку ей было пятнадцать лет, а мне только исполнилось двенадцать, но я была не из тех деток, которых надо нянчить.

Когда мама уезжала, мы ели только куриные пироги. Я любила их и могла есть каждый вечер. Лиз говорила, что если у тебя есть стакан молока и куриный пирог, то у тебя имеется обед, в который входят четыре группы продуктов – мясо, овощи, крупа и молочное – в общем, совершенная диета.

Пироги было весело есть. У каждой из нас был свой собственный пирог в аккуратной тарелочке из фольги, и с ним можно было делать все, что угодно. Мне нравилось разламывать корочку и смешивать вместе кусочки моркови, горошек и желтый жирок. Лиз считала, что смешивать все вместе – это дикость. Корочка становилась мокрой, а для сестры самым вкусным в этих пирогах был контраст между хрустящей корочкой и начинкой. Лиз предпочитала оставлять корочку нетронутой и отрезала каждый кусок в форме изящного клинышка.

Как только корочки пирогов становились золотисто-коричневыми, а их краешки становились почти подгоревшими, я говорила сестре, что все готово. Она вынимала пироги из духовки, и мы садились за пластиковый стол.

Во время обеда, когда мама уезжала, нам нравилось играть в игры, которые придумывала Лиз. Одна игра называлась «Жуй – Плюй». Надо было дождаться, когда у другого участника игры был полный рот еды или молока, и тогда ты старался заставить его рассмеяться. Иногда я смеялась так сильно, что молоко выливалось у меня из носа.

Другая игра, которую изобрела Лиз, называлась «Ложь». Один человек произносил два утверждения – одно правдивое, второе лживое, другой человек задавал пять вопросов об этих утверждениях, и потом должен был предположить, какое из них лживое. Обычно Лиз выигрывала и в этой игре, но, как и в «Жуй – Плюй», неважно было, кто выиграл. Весело было просто играть. Этим вечером я разволновалась, потому что придумала то, что мне казалось невероятно трудной задачей: когда лягушка глотает, ее глаза проваливаются в рот, а еще – у лягушки зеленая кровь.

– Это легко, – сказала Лиз. – Зеленая кровь – ложь.

– Просто не верится, что ты сразу догадалась!

– Мы разрезали лягушек на уроках биологии.

Я продолжала говорить о том, как смешно и чудно, что лягушка пользуется глазами для глотания, когда мама вошла в дверь, с белой коробкой, перевязанной красным шнурком, в руках.

– Лимонный пирог для моих девочек! – объявила она, поднимая коробку. Лицо ее сияло, она легкомысленно улыбалась. – Особый случай, потому что наша жизнь вот-вот изменится.

Мама нарезала пирог, раздала нам по куску и стала рассказывать, что когда она была на звукозаписывающей студии, то встретила одного человека. Марк Паркер был продюсером звукозаписи пластинок, он сказал, что она не должна выступать певицей бэк-вокала. У нее слишком характерный голос, чтобы стоять за спиной солистов.

– Марк объяснил, что я создана не для того, чтобы играть вторую скрипку для кого бы то ни было, – добавила мама. У нее есть качества звезды. В тот же вечер он пригласил ее на обед, и они разговаривали о том, как помочь ее карьере. – Он очень остроумный и забавный, – сказала мама. – Вы будете в восторге от него.

– Это серьезно или пустая болтовня? – спросила я.

– Осторожнее, Бин, – сказала мама.

Бин – не настоящее мое имя, но все так меня называют. Бин.

Это не я придумала. Когда я родилась, мама назвала меня Джин, но когда меня увидела Лиз, то назвала меня Джин-Бин, потому что я была крошечной,
Страница 2 из 13

как фасолинка, и потому что это было в рифму – Лиз всегда все рифмовала – и потом мое имя укоротилось до Бин. Но иногда Лиз называла меня Бинерище, или Бин – Голова Фасольная, или, когда я принимала ванну, Чистюлька-Бин, или Тощая Бин, потому что я была очень худой, или Королева-Бин, просто чтобы мне было приятно, или Упрямица-Бин, если я была в плохом настроении. Однажды я отравилась какой-то едой, и она назвала меня Гриин Бин (Зеленая Бин), а потом, позже, когда мне стало еще хуже и я уже обнимала унитаз, назвала меня Гриинище Бин.

Лиз не могла удержаться, чтобы не играть словами. Вот почему она любила название нашего нового города, Лост-Лейк[1 - Затерявшееся озеро (англ.) – Здесь и далее примеч. пер.].

– Давайте поищем это озеро, – говорила Лиз. – Интересно, кто его потерял? Может, озеро должно спросить, куда ему идти?

Мы приехали в Лост-Лейк из Пасадены четыре месяца назад, в 1970 году. Мама утверждала, что перемена декораций должна дать нам свежий старт на следующие десять лет.

Город был очень чистеньким, по моему мнению. Большинство живущих тут людей были мексиканцами, они держали кур и коз у себя во дворах, где и сами практически жили, готовя на гриле и танцуя под мексиканскую музыку, которая громко трубила из радиоприемников. По пыльным улицам бродили кошки и собаки, оросительные каналы несли воду на поля с посевами. Никто косо не смотрел на тебя, если ты надевал поношенное платье старшей сестры или если твоя мама ездила в старом коричневом «Дарте». Наши соседи жили в небольших глинобитных домах, а мы арендовали бунгало из шлакоблоков. Это была мамина идея покрасить блоки в бирюзовый цвет, а дверь и подоконники – в оранжевый.

– Давайте даже не притворяться, что мы хотим смешаться со всеми, – сказала она.

Мама была певицей, сочинительницей песен и актрисой. Правда, она никогда не снималась в кино и не записывала пластинок, и ненавидела, когда ее называли «подающей надежды». По правде сказать, она была старше людей, о которых так писали в киножурналах, которые она покупала. Скоро ей должно было исполниться тридцать шесть лет, и она выражала недовольство тем, что певцы, такие, например, как Дженис Джоплин и Джони Митчелл, были по крайне мере на десять лет моложе ее.

Однако мама всегда утверждала, что ее большой прорыв прямо тут, за углом. Иногда после прослушивания ей отказывали, но обычно она приезжала домой и, качая головой, говорила, что парни на студии, эти уставшие критиканы, хотели еще раз посмотреть, как она пробьется. В общем, мамина карьера не приносила большие доходы – пока что. Мы жили на ее наследство. Денег не хватало, и, когда мы приехали в Лост-Лейк, бюджет наш был скромным.

Когда мама не ездила в Лос-Анджелес – что было утомительно, поскольку ехать надо было около четырех часов в каждом направлении, – она любила долго спать и проводить день, сочиняя песни, играя их на одной из ее четырех гитар. Ее любимая, «Зимэйтис», стоила приблизительно так же, как годовая плата за аренду. Еще у нее были «Гибсон Южный Джабмо», «Мартин», медового цвета, и испанская гитара, сделанная из бразильского палисандра. Если мама не пела свои песни, то работала над музыкальной пьесой, основанной на ее жизни. Пьеса эта была об ее уходе из чопорной, консервативной семьи южан, о разрыве с мужем и о связи со смертельно усталыми дружками – вместе со всеми усталыми скандалистами, которые не дотягивали до уровня настоящего дружка, – и о том, как она обнаружила свое истинное призвание в музыке. Мама назвала пьесу «Находка волшебства».

Мама всегда говорила, что тайна процесса творчества состоит в том, чтобы найти волшебство. Это, говорила она, так же нужно было искать и в жизни. В музыкальной гармонии, в каплях дождя на твоем лице и солнце на твоих голых плечах, в утренней росе, от которой промокают тапочки, в полевых цветах, какие ты собираешь вдоль дороги, в любви с первого взгляда и в грустных воспоминаниях о том, кто ушел.

– Найди волшебство! – восклицала мама. – И если не можешь найти его, тогда сам создай.

Маме нравилось говорить, что мы трое – волшебство. Она уверяла нас, будто неважно, насколько известной она стала, ничто никогда не будет более важным для нее, чем две ее девочки. Мы племя троих. Три – совершенное число. Святая Троица, три мушкетера, три Волхва, три поросенка, три комика, тройное «ура», три чуда. Мы трое – это все, что нам нужно.

Но это не удерживало маму от того, чтобы уезжать на свидания с приятелями.

Глава 2

Несколько следующих недель мама повторяла, что Марк Паркер «открыл» ее. Она говорила об этом, будто в шутку, но можно было бы сказать, что это была своего рода сказка, которая ей нравилась. Это было мгновение волшебства.

Мама начала чаще ездить в Лос-Анджелес – иногда на день, иногда на два-три дня – и когда возвращалась, то была переполнена рассказами о Марке Паркере. Он необыкновенный парень, утверждала она. Он работал с ней над партитурой пьесы «Найди Волшебство», сокращая стихи, подталкивая ее к правильной фразировке и шлифовке пьесы. Фактически Марк был автором многих стихов, говорила она нам. Однажды она привезла нам альбом и вытащила оттуда листы нотной бумаги. Марк обвел стихи любовных песен и нацарапал рядом с ними: «Я писал это о тебе уже до того, как встретил тебя».

Специальностью Марка была аранжировка. Однажды мама привезла второй альбом группы «Токинс», с их хитовой пластинкой «Ночью лев спит». Марк делал аранжировку этой песни, которую записывали дважды. Сначала «Токинс» не хотели использовать версию Марка, но он уговорил их и спел что-то на бэк-вокале. Если прислушаться, то можно услышать его баритон.

* * *

Мама была все еще весьма хороша. Она стала королевой на встрече выпускников ее школы в Виргинии, где она выросла, и можно было понять почему. У нее были большие глаза орехового цвета, волосы с прядями цвета солнца, дома она завязывала волосы «хвостиком», но когда ездила в Лос-Анджелес, то расчесывала и взбивала их. За годы мама прибавила несколько фунтов, но утверждала, что вес придает ей раскованности, а певице это никогда не помешает.

Марку нравилась ее внешность, говорила нам мама, и после того, как она начала встречаться с ним, она стала выглядеть моложе и легче двигаться. Когда она приезжала домой и описывала, как Марк катал ее на яхте или запекал устрицы и как она учила его танцевать, глаза ее оживлялись. Маму звали Шарлотта, и Марк изобрел для нее коктейль из персиковой водки, бурбона, гренадина и колы, который назвал «Потрясающая Шарлотта».

Однако не все в Марке было совершенным. У него имелась и темная сторона, объясняла мама. У него бывало плохое настроение, как у всех настоящих художников, но такое бывало и у нее, и им, в их сотрудничестве, приходилось переживать моменты бури. Иногда мама звонила Марку – она оплатила долги, так что у нас снова работал телефон, – и мы с Лиз слышали, как она кричит в трубку что-то вроде – «Эту песню нужно заканчивать аккордом, но не уменьшать силу постепенно!» или «Марк, ты слишком многого ждешь от меня!» Это творческие разногласия, объясняла мама. Марк готов был сделать пленку к показу ее лучших
Страница 3 из 13

песен для больших дисков, и было естественно, что у настоящих художников возникают страстные споры, когда наступает срок окончания работы.

Я все спрашивала маму, когда же мы с Лиз увидим Марка Паркера. Мама отвечала, что Марк очень занят, постоянно летает то в Нью-Йорк, то в Лондон и у него нет времени на то, чтобы добраться до Лост-Лейка. Я предложила нам самим поехать в Лос-Анджелес, чтобы там встретиться с ним, но мама покачала головой.

– Бин, по правде говоря, он ревнует к тебе и к Лиз, – сказала она. – Он говорил мне, что думает, будто я слишком много говорю о девочках. Боюсь, что Марк может быть собственником.

После двух месяцев встреч с Марком мама вернулась домой и сказала нам, что, несмотря на его беспорядочное расписание и характер собственника, Марк согласился приехать в среду в Лост-Лейк, чтобы встретиться со мной и Лиз после школы. Мы все втроем провели вечер вторника, отчищая наше бунгало, засовывая хлам в кладовку, смывая кольца грязи в кухонной раковине и в туалете, передвигая мамино лиловое кресло с бабочками, чтобы закрыть пятно, где она пролила чай на коврик, оттирая грязь вокруг дверных ручек и на подоконниках, распутывая мамины колокольчики, звонившие на ветру, и соскабливая с пола старые засохшие следы игры «Жуй – Плюй». Мы работали и пели «Ночью львы спят». Начинали вместе: «В джунглях, в могучих джунглях…» Затем Лиз пела «о-уим-о-уэ о-уим-о-уэ о-уим-о-уэ» за хор. Мама поражала своим «а– уооо-уооо-уооо» на высоких нотах, и я вступала с басом – «ии-дам-бам– бьюуэй».

На следующий день после уроков, я поспешила домой. Я училась в шестом классе начальной школы, а Лиз была новичком в средней школе, так что я всегда первой приходила домой. Мама говорила нам, что Марк ездит на желтом «Триумфе», но единственной машиной, которая стояла в этот день перед бунгало, был наш старый «Дарт». Когда я вошла в дом, то увидела маму сидящей на полу в окружении беспорядочно разбросанных книг, пластинок и листов нотной бумаги. Похоже было, что мама плакала.

– Что случилось? – спросила я.

– Он уехал.

– То есть?

– Мы поругались, я говорила тебе, что он бывает в дурном настроении. – Завлекая Марка в Лост-Лейк, объясняла мама, она сказала ему, что мы с Лиз переночуем у друзей. Как только он приехал, мама объяснила, что планы изменились и мы с Лиз после школы явимся домой. Марк взорвался. Заявил, что чувствует себя обманутым и пойманным в ловушку, и вылетел из дома.

– Что за дурак, – сказала я.

– Он не дурак. Он вспыльчивый. Байронический тип. И я – его собственность.

– Тогда Марк вернется.

– Не знаю, – сказала мама. – Он сказал, что уезжает на свою виллу в Италию.

– У Марка есть вилла в Италии?

– На самом деле вилла не его. Виллой владеет его друг, кинопродюсер, но он позволяет Марку пользоваться ею.

– Уау, – сказала я. Маме всегда хотелось побывать в Италии, и вот есть парень, который может полететь туда, когда бы ему ни захотелось. Если не обращать внимания на тот факт, что Марк Паркер не желал встретиться со мной и Лиз, в нем было все, чего мама всегда искала в мужчине.

– Я хочу, чтобы мы ему понравились, – сказала я. – Но он слишком хорош, чтобы это было правдой.

– Что ты хочешь сказать? – Мама вздернула плечи и уставилась на меня. – Думаешь, я все это выдумала?

– Ой, нет, ни секунды не думала, – сказала я. – Выдумать бойфренда – это надо быть совсем чокнутой.

Как только эти слова сорвались у меня с языка, меня осенило, что мама и правда все это выдумала. У меня внезапно залило жаром лицо, будто я увидела маму голой. Мы смотрели друг на друга, и я сообразила, что она может подумать, что я понимаю, что она все выдумала.

– Ты у меня получишь! – крикнула мама. Она начала вопить, припоминая все, что сделала для меня и Лиз, как трудно ей бороться, сколь многим она пожертвовала, какие мы неблагодарные паразиты. Я пыталась успокоить маму, но от этого она еще больше злилась. Она вообще не должна была иметь детей, продолжала мама, особенно меня, я была ошибкой. Ради нас она забросила свою жизнь и карьеру, а мы совсем этого не ценим.

– Я просто не могу оставаться здесь! – крикнула мама. – Я должна уехать!

Я размышляла, что можно сказать, чтобы смягчить ситуацию, но тут мама схватила свою большую сумку с дивана и выбежала, хлопнув дверью. Я слышала, как она завела «Дарт» и уехала. И в бунгало стало тихо. Только нежно позвякивали под ветром мамины колокольчики.

Я покормила Фидо, маленькую черепаху, которую мама купила в магазине «Вулворт», когда не позволила мне иметь собаку. Затем свернулась клубочком в мамином лиловом кресле с бабочками – в том, в котором она любила сидеть, когда сочиняла музыку. Я поглядывала в окно, подогнув под себя ноги, поглаживая голову Фидо указательным пальцем и ожидая, когда Лиз придет домой из школы.

Сказать по правде, у мамы был вспыльчивый характер, и, когда все вокруг становилось непреодолимым, она раздражалась и злилась. Обычно это быстро проходило, и мы продолжали жить так, будто ничего не случилось. В этот раз все было по-другому. Мама сказала такое, чего прежде никогда не говорила, как, например, то, что я была ошибкой. И все дела, связанные с Марком Паркером, казались таинственными, как в приключенческом фильме. Я ждала Лиз, чтобы она помогла разобраться в ситуации.

Сестра могла найти смысл во всем, в чем угодно. Уж так работали ее мозги. Лиз была талантливой и красивой, и, самое главное, очень сообразительной. Я говорю все это не только потому, что она моя сестра. Познакомьтесь с ней, и вы сами поймете. Она высокая и стройная, с бледной кожей и длинными рыжими вьющимися волосами. Мама всегда называла ее красавицей прерафаэлитов, отчего Лиз, вытаращив глаза, возражала, что это никуда не годится, она не жила сто лет тому назад в дни прерафаэлитов.

Лиз была одним из тех людей, от которых у взрослых, особенно учителей, отвисала челюсть. Они говорили про Лиз «вундеркинд», «не по годам развитая», «одаренная». Лиз знала такое, чего другие люди не знали – например, кто такие эти прерафаэлиты, – потому что она очень много читала. Также она могла делать сложные математические вычисления без карандаша и бумаги, разгадывать сложные загадки и говорить слова в обратном порядке – так, Марк Паркер у нее назывался Крам Рекрап. Она любила анаграммы, где в словах переставлялись буквы, чтобы создать другие слова, «фарш» переделывался в «шарф», а «картина» в «натирка». Еще Лиз любила непроизвольные перестановки слов, и когда вы собирались сказать «город Рим», то вместо этого говорили «дорог Мир», или когда «серп кОсит» превращалось в «перс косИт» и вместо «кот пищал» становилось «ток щипал». Она также была прекрасным игроком в скрабл.

Сестра возвращалась из школы позднее меня на час, и этот час показался мне вечностью. Когда Лиз появилась в бунгало, я сразу сообщила ей о ссоре с мамой.

– Зачем она выдумала про Марка Паркера? – сказала я.

Сестра вздохнула:

– Мама всегда была выдумщицей.

Мама рассказывала нам много такого, что, как Лиз подозревала, являлось неправдой, например, как в Виргинии она бывала на охоте на лисиц с Джекки Кеннеди,
Страница 4 из 13

когда они обе были девочками, или как она исполняла танец «банана» на сельскохозяйственной ярмарке. У мамы был красный бархатный жакет, и она любила рассказывать историю о том, что, когда Джун Картер Кэш услышала ее игру в баре в Нэшвилле, она вышла к маме на сцену и они стали петь дуэтом. Джун Картер Кэш была в красном бархатном жакете и прямо там, на сцене, отдала его маме.

– Все это выдумки, – сказала Лиз. – Я видела, как мама покупала жакет на церковной распродаже. Она не знала, что я наблюдала за ней. Марк Паркер – просто еще один танец «банана».

– Я вела себя неправильно, а?

– Бин, не морочь себе голову.

– Нечего было раскрывать рот. Но я правда никогда вообще ничего подобного не говорила.

– Она догадалась, что ты поняла, и не смогла сдержаться.

– Мама не просто выдумала маленькую историю о каком-то человеке, с которым познакомилась, – заметила я. – Были же телефонные звонки. И листы нотной бумаги.

– Да, – кивнула Лиз. – Ее что-то напугало. Наверное, проверила свои деньги, и от этого у нее произошел нервный срыв.

Сестра сказала, что мы должны убраться, чтобы, когда мама вернется, мы могли бы притворяться, будто истории с Марком Паркером никогда и не было. Мы поставили книги обратно на полки, сложили ноты и убрали пластинки в их конверты. Я просмотрела нотные листы Паркера, предположительно надписанные мамой: «Я писал это о тебе до того, как узнал тебя». От этого мурашки бежали по коже.

Глава 3

Мы ждали, что мама вернется ночью или на следующий день. Но ее не было так же долго, как тогда, когда она предположительно встретила Марка Паркера. Лиз говорила, что не надо беспокоиться. Мама всегда возвращалась. Вскоре мы получили письмо:

Мои дорогие Лиз и Бин!

Сейчас три часа дня, и я пишу из отеля в Сан-Диего. Понимаю, что недавно выступала не в лучшем виде, и, чтобы закончить мои песни – и быть матерью, которой мне хочется быть, – мне нужно снова найти волшебство. И я молюсь о том, чтобы обрести равновесие.

Вы должны знать, что в мире нет для меня ничего более важного, чем мои девочки. Скоро мы опять будем вместе, и жизнь наладится!

Двести долларов, которые я посылаю, продержат вас на куриных пирогах до моего возвращения. Подтягивайтесь и не забывайте чистить зубы!

    Люблю,

    мама.

Я подошла к Лиз, стоявшей у окна, и она сжала мою руку.

– Она вернется? – спросила я.

– Конечно.

– Но когда? Она не написала когда.

– Вряд ли ей самой это известно.

За две сотни долларов можно купить много пирогов с курицей. Мы покупали их в магазине Спинелли, на Балзалм-стрит, с кондиционером, с деревянным полом и с большим морозильником, где хранились пироги. Мистер Спинелли, темноглазый мужчина с волосатыми руками, с которым мама всегда флиртовала, иногда выставлял эти пироги на распродажу. Когда он это делал, мы могли купить восемь штук за доллар, это был хороший запас.

Мы ели пироги по вечерам на красном пластиковом столе, но нам не хотелось играть в «Жуй – Плюй» или в «Ложь». После обеда мы все убирали, делали уроки и ложились спать. Мы справлялись сами со всем и раньше, когда мама отсутствовала, но мысль, что неизвестно, сколько дней ее не будет, заставляла нас более серьезно и ответственно относиться к своей жизни. Когда мама находилась дома, она позволяла нам лечь спать попозже, но, когда ее не было рядом, мы всегда укладывались вовремя. Поскольку сейчас ее не было и она не могла написать записку учителю, мы не опаздывали в школу и не прогуливали уроки, что мама временами нам разрешала. Не оставляли грязную посуду в мойке и чистили зубы.

Лиз работала приходящей няней, но поскольку мамы не было уже целую неделю, она решила найти еще какую-нибудь работу, а я стала разносить газету «Грит». В этой газете печатались полезные статьи, например, об избавлении от белок, которые перегрызали провода в моторе машины. Нужно было положить нафталин в старые перчатки и подвесить их под капот двигателя. До поры до времени у нас не возникало проблем с деньгами, а счета пока просто накапливались, в любом случае мама платила по ним с опозданием. И все же мы понимали, что постоянно так жить невозможно, и каждый день, возвращаясь из школы, я смотрела на дорогу, надеясь увидеть припаркованный около бунгало мамин коричневый «Дарт».

Через две недели после маминого ухода я пошла к Спинелли, чтобы запастить куриными пирогами. Думала, что никогда не устану от куриных пирогов, но приходилось признать, что они мне надоели, ведь мы ели их и на завтрак тоже. Пару раз мы покупали мясные пироги, но на распродаже их вообще не бывало, а Лиз сказала, что нужно брать лупу, чтобы рассмотреть там мясо.

У мистера Спинелли позади прилавка располагался гриль, в котором делались гамбургеры и хот-доги. Он заворачивал их в фольгу и грел под горячим красным светом, пока булки не становились пышными и влажными. Они, конечно, хорошо пахли, но стоили слишком много. И я опять накупила куриных пирогов.

– Что-то не видно вашей мамы, мисс Бин, – произнес мистер Спинелли. – Как у нее дела?

Я замерла, потом сказала:

– Она сломала ногу, – пробурчала я.

– Какая досада! Возьми себе мороженое-сандвич. За мой счет.

Этим вечером, когда мы с сестрой делали уроки на красном пластиковом столе, в дверь постучали. Лиз открыла дверь, за которой стоял мистер Спинелли с коричневым пакетом в руках, на пакете возвышалась буханка хлеба.

– Это для вашей мамы, – пояснил он. – Я пришел узнать, как она себя чувствует.

– Ее здесь нет, – произнесла Лиз. – Мама в Лос-Анджелесе.

– Бин сказала, что она сломала ногу.

Лиз и мистер Спинелли посмотрели на меня, а я опустила голову, лишь бы не встретиться с ними глазами. Я поняла, какой виноватой чувствует себя охотничья собака, которая стащила косточку с ветчиной.

– Мама сломала ногу в Лос-Анджелесе, – спокойно сказала Лиз. Она всегда быстро соображала. – Но это несерьезно. Через несколько дней ее привезет подруга.

– Хорошо, – кивнул мистер Спинелли. – Тогда и приду ее проведать. – И он протянул продукты Лиз. – Вот, возьмите!

– Что нам теперь делать? – спросила я, как только мистер Спинелли ушел.

– Надо подумать, – ответила Лиз.

– Мистер Спинелли собирается послать к нам «похитителей детей»?

– Вероятно.

«Похитители детей» – выражение, которое Лиз позаимствовала из своей любимой книги «Алиса в Зазеркалье». Оно означало хлопотливых благодетелей из местных властей, которые повсюду совали свой нос, чтобы удостовериться, что у детей такая семья, какой она должна быть, по их мнению. В прошлом году в Пасадене, за несколько месяцев до того, как мы уехали в Лост-Лейк, «похитители детей» вынюхивали все вокруг нас. Школьный директор решил, будто мама пренебрегает своими родительскими обязанностями, после того как я сказала учителю, что у нас не было электричества, потому что мама забыла заплатить по счету. Мама взвилась до потолка. Заявила, что директор школы просто еще один благодетель, который вмешивается не в свои дела, и предупредила нас, что в школе не следует обсуждать то, что происходит дома.

Если эти «похитители детей» придут за нами, сказала Лиз,
Страница 5 из 13

то засадят нас в интернат или в центр для несовершеннолетних преступников. Нас могут разлучить, а маму отправить в тюрьму за то, что она бросила детей. Мама не бросала нас, ей просто нужен был перерыв. Мы могли прекрасно справляться со всеми делами, если бы только «похитители детей» оставили нас в покое. Их вмешательство в нашу жизнь как раз и создавало проблемы.

– У меня есть идея, – произнесла Лиз. – Если понадобится, мы отправимся в Виргинию.

Мама приехала из Виргинии, из маленького города Байлер, где ее отец был владельцем текстильной фабрики. Мамин брат, дядя Тинсли, несколько лет назад продал фабрику, однако все так же жил в Байлере со своей женой, Мартой, в большом старом доме, который назывался «Мэйнфилд». Мама выросла в этом доме, но покинула его двенадцать лет назад, когда ей было двадцать три года. Она уехала ночью из дома, поставив сумку со мной на крышу машины. Мама почти не общалась с семьей, даже не приезжала на похороны родителей. Но мы знали, что дядя Тинсли все еще живет в «Мэйнфилде». Время от времени мама жаловалась, как нечестно, что он унаследовал дом лишь потому, что он старше и он мужчина. Дом стал бы принадлежать ей, если бы с дядей Тинсли что-нибудь случилось, тогда она немедленно продала бы его, ведь в этом месте для нее нет ничего, кроме плохих воспоминаний.

Мы уехали, когда мне было несколько месяцев, и я не помнила ни «Мэйнфилд», ни мамину семью. Лиз помнила большой белый дом на холме, окруженный огромными деревьями и яркими цветами. Она помнила тетю Марту и дядю Тинсли, как они играли на большом рояле в комнате с французскими окнами, выходящими на солнечную сторону. Дядя Тинсли был высоким и веселым, держал Лиз за руки и кружил. Еще он поднимал ее, чтобы она могла сорвать персики с дерева.

– Как мы туда попадем? – спросила я.

– Сядем на автобус. – Лиз позвонила в автобусный парк, чтобы узнать цену за проезд в Виргинию. – Недешево, – сообщила она, – но у нас хватит денег на билеты, чтобы пересечь страну. Если до этого дойдет, – добавила сестра.

На следующий день, возвращаясь из школы, я увидела патрульную машину, припаркованную у нашего бунгало. Полицейский заглядывал в окно. Значит, мистер Спинелли выдал нас. Пытаясь сообразить, что Лиз сделала бы в подобной ситуации, я хлопнула себя по лбу, чтобы показать кому-то, кто мог бы следить за мной, будто что-то забыла.

– Я оставила на столе свою домашнюю работу! – крикнула я, развернулась и двинулась в сторону школы.

Я ждала у школы, когда Лиза спустилась по ступенькам лестницы.

– Что ты так вытаращила глаза? – спросила она.

– Полицейские, – прошептала я.

Сестра потянула меня в сторону от проходящих мимо учеников, и я рассказала ей о полицейском, который заглядывал в окно.

– Ясно, – кивнула Лиз. – Биник, мы едем в Виргинию.

Сестра всегда носила наши деньги в туфлях, под стелькой, так что мы отправились прямо на автобусную станцию. Лиз сказала, что, поскольку учебный год почти закончился, никто из учителей не заметит нашего отсутствия. К тому же начался сезон клубники, абрикосов и персиков, и учителя привыкли к тому, что эмигрантские семьи всегда уходят на их уборку.

Я не зашла в автобусную станцию и стояла, рассматривая на крыше серебряный символ в виде гончей, пока Лиз покупала билеты. В начале июня на улицах царила тишина, небо было истинно голубым калифорнийским. Через две минуты Лиз вышла. Мы боялись, что кассир может задать вопрос ребенку, который покупает билеты, но сестра сказала, что женщина подвинула билеты через прилавок, не моргнув глазом. По крайней мере, хоть некоторые взрослые понимали, что надо заниматься своим делом.

Автобус уходил в шесть тридцать на следующее утро.

– Может, надо позвонить дяде Тинсли? – спросила я.

– Думаю, лучше будет, если мы просто появимся, – ответила Лиз. – Тогда он не сможет отказать нам.

Вечером, после того как мы покончили с нашими куриными пирогами, мы с Лиз достали чемоданы, оставшиеся от того времени, которое мама называла днями дебютантки. Чемоданы были из твида цвета загара, с темно-коричневыми крокодиловыми ремнями, с медными петлями и замками. На них были монограммы «ШАХ» – Шарлотта Анна Холлидей.

– Что нам взять? – спросила я.

– Одежду, но никаких вещей, – ответила Лиз.

– А как быть с Фидо?

– Оставь его здесь. Положи побольше еды, налей побольше воды. С ним все будет в порядке до тех пор, пока не приедет мама.

– А если она не вернется?

– Вернется. Мама нас не бросит.

– Я не хочу бросать Фидо.

Что на это могла сказать Лиз? Она вздохнула и покачала головой. Фидо поехал в Виргинию.

Упаковка чемоданов заставила меня задуматься о тех временах, когда мы с кем-то знакомились и привлекали чье-то внимание. Всякий раз, когда мама была сыта по горло тем, как шли дела, она объявляла нам: «Мы идем по проторенной дорожке», или – «Этот город полон неудачников», или – «Здесь несвежий воздух», или – «Мы уперлись в тупик». Иногда это были споры с соседями или бойфренд, который смылся. Порой место, в которое мы приехали, не отвечало маминым ожиданиям, или ей просто надоедала собственная жизнь. В общем, мама заявляла, что наступило время для нового старта.

За прошедшие годы мы переезжали в Венис-Бич, в Таос, в Сан-Хосе, в Таксон и в такие маленькие места, о которых большинство людей никогда не слышали, например, в Бисби и Лост-Лейк. Перед тем как приехать в Пасадену, мы двинулись в Сиэттл, поскольку мама думала, что жизнь в доме-корабле даст взлет ее творческой энергии. Оказавшись там, мы обнаружили, что плавучие дома более дорогие, чем мы думали, и все закончилось заплесневелой квартирой. Там мама постоянно жаловалась на дождь. Через три месяца мы уехали.

Мы с Лиз много времени проводили в одиночестве, но никогда не отправлялись в путешествие без мамы. В этом нет ничего особенного, но все-таки было интересно, что нас ждет, когда мы приедем в Виргинию. Мама ничего хорошего об этом месте не рассказывала. Она твердила о слабоумных, которые водили машины с мятыми крыльями, а также о людях, которые пьют виски с мятной водой, живут в больших старых домах, продают портреты предков, чтобы платить налоги и кормить своих английских гончих, и все еще вспоминают о днях, когда цветные знали свое место. Все это было давным-давно, с тех пор многое изменилось, и я считала, что Байлер тоже должен был стать другим.

Погасив свет, мы с Лиз улеглись рядышком. Сколько себя помню, я всегда спала вместе с сестрой. Это началось с тех пор, как мы уехали из Виргинии и мама сообразила, что если положить меня к Лиз, то я перестану плакать. Позднее мы довольно долго жили в мотелях в номере только с двумя кроватями или в квартирах с опускающейся кроватью. В Лост-Лейке мы спали в такой узкой кровати, что должны были поворачиваться лицом в одну сторону, и тот, кто лежал сзади, закидывал руку на того, кто впереди. Потому что в противном случае все кончалось тем, что мы стягивали одеяло друг с друга. Если у меня затекала рука, то я слегка подталкивала локтем уже заснувшую Лиз и мы обе одновременно переворачивались. У большинства детей были свои кровати, и кое-кто
Страница 6 из 13

мог бы подумать, будто спать вместе с сестрой это странно – не говоря о том, что тесно, – но я это любила. Ты никогда не чувствуешь себя одинокой ночью, и рядом всегда есть тот, с кем можно поговорить. Самый лучший разговор в темноте, шепотом.

– Думаешь, нам понравится Виргиния? – спросила я.

– Тебе, Бин, понравится.

– Мама ее ненавидела.

– Она находила что-то плохое в любом месте, где бы мы ни жили.

Как обычно, я быстро заснула, вскоре проснулась, выпрыгнув из кровати с таким шумом, словно впереди важный день и нельзя тратить время впустую. Лиз тоже встала, включила свет и села у кухонного стола.

– Мы должны написать маме письмо, – произнесла она.

Пока я разогревала наши куриные пироги и наливала последний апельсиновый сок, Лиз трудилась над письмом. Она сказала, что должна написать его таким образом, чтобы никто, кроме мамы, не смог бы его понять.

Письмо получилось такое:

Дорогая Дама Червей!

Из-за неожиданного присутствия в окрестностях «похитителей детей» мы решили, что благоразумно освободить помещение и нанести визит Безумному Шляпнику Тинсли и Соне Марте. Мы будем ждать тебя в Зазеркалье, в твоем старом любимом месте, которое является землей Слабых На Голову, где родилась Бин.

    С любовью,

    Туидлиди и Туидлидум.

Мы оставили письмо на кухонном столе. Подложили его под расписанную синими ирисами кружку, которую сделала мама, когда увлекалась керамикой.

Глава 4

Из автобуса, прибывшего на станцию, вышли два человека, и мы сели на их места впереди справа, где был лучший обзор. Лиз позволила мне сесть у окна, и я держала Фидо в его банке с капелькой воды на дне, с перевернутым блюдечком, на котором он мог лежать и с дырочками, проковырянными в крышке, чтобы он дышал.

Когда мы отъехали, я стала смотреть в окно, надеясь, что вдруг мама вернулась и бежит по улице, а мы еще не уехали в неизвестное место. Но улица была пуста.

Автобус был переполнен, и поскольку все сидевшие в нем путешествовали с какими-то целями, мы стали играть в игру «Что у них за история?» – Лиз придумала еще одну игру – пытаясь предположить, куда и зачем едут пассажиры, счастливы они или испуганы, направляются к чему-то замечательному и волнуются или убегают от опасности, уезжают, погостив у кого-то, или покидают свой дом навсегда. С некоторыми было очень легко. Молодой военный дремал, положив голову на свой вещевой мешок, он ехал домой, чтобы навестить свою семью и девушку на ранчо. У хрупкой женщины с маленькой дочкой были странный взгляд и рука в гипсе. Лиз предположила, что она бежала от мужчины, который ее бил. Неподалеку от нас сидел худой парень в клетчатой куртке, с прямыми волосами, засунутыми за оттопыренные уши. Когда я посмотрела на него, пытаясь вычислить, то ли это рассеянный математический гений, то ли просто придурок, он поймал мой взгляд и подмигнул.

Я быстро отвернулась – всегда неловко быть пойманной, когда пристально смотришь на людей. Потом я снова глянула на него: он все еще таращился на меня. Парень снова подмигнул. Я покраснела, и когда Лиз отправилась в туалет, придурок подошел и сел рядом со мной, закинув руку на спинку моего кресла. Он прижал палец к банке с Фидо.

– Что это тут у вас? – спросил он.

– Черепаха.

– У вас есть на нее билет? – Он пристально посмотрел на меня, затем еще раз подмигнул. – Да я пошутил. Вы далеко едете?

– В Виргинию, – ответила я.

– Одни?

– У нас есть разрешение от мамы. – И добавила: – И от нашего отца.

– Понятно. Вы сестры. – Он наклонился ко мне. – Знаете, у вас очень красивые глаза.

– Спасибо, – сказала я и опустила голову. Внезапно мне стало не по себе.

В этот момент Лиз вернулась из туалета.

– Мистер, вы на моем месте, – произнесла она.

– Хотел познакомиться с вашей сестрой, мисс. – Парень поднялся. – Она говорит, что вы едете до самой Виргинии. Чертовски длинное путешествие, чтобы двум хорошеньким молоденьким девчушкам ехать без взрослых.

– Не ваше дело, – заявила Лиз и села. – Извращенец, – прошептала она мне. – Просто не верится, что ты рассказала этому гнусному типу, куда мы едем. Такое только Бин могла сделать.

Парень сел на свое место, но продолжал таращиться на нас, и Лиз решила, что нам нужно пересесть. Было только два свободных места, сзади, рядом с туалетом. Из туалета доносились запахи химикатов, и пассажиры постоянно протискивались мимо нас, чтобы воспользоваться туалетом. Мы слышали, как спускают воду, прочищают носы, отхаркиваются, не говоря уж о других вещах.

Парень ходил в конец автобуса в туалет раза два, но мы смотрели вперед, делая вид, будто не замечаем его.

Автобус шел только до Нового Орлеана. Поскольку мы сидели сзади, то выходили последними. Когда мы брали наш багаж, парня уже не было. Наш следующий автобус уходил через два часа, так что мы положили багаж и Фидо в камеру хранения и решили погулять. День был жарким, а воздух таким плотным и влажным, что было трудно дышать. Около автобусной станции длинноволосый парень в куртке с изображением американского флага играл на саксофоне «Дом восходящего солнца». Повсюду были люди в разных безумных нарядах – смокингах, но без рубашек, в высоких шляпах с перьями – и все они ели, пили, смеялись и танцевали под музыку уличных музыкантов, игравших на каждом углу.

– Можно поверить в вуду, – заметила Лиз.

По улице шел трамвай, и мы решились на быстрый тур по городу. Трамвай был заполнен меньше чем наполовину, и мы сели в середине. Перед тем как двери закрылись, человек сунул между дверями руку, и двери снова открылись. Это был тот парень. И он сел прямо за нами. Мы прозвали его Извр.

Лиз схватила меня за руку, и мы пересели вперед. Извр последовал за нами. Пассажиры молча смотрели на нас. Это была одна из тех ситуаций, когда люди понимают: происходит что-то неправильное, но нет закона, который запрещал бы человеку менять место в трамвае.

На следующей остановке мы с Лиз вышли, все еще держась за руки. Вышел и Извр. Лиз повела меня в толпу на тротуаре, Извр двигался за нами. Вдруг Лиз подтолкнула меня, и мы впрыгнули обратно в трамвай. Двери закрылись прежде, чем Извр смог всунуть руку. Все пассажиры начали громко кричать, указывать пальцами и хлопать, выкрикивая всякое вроде «Всыпь ему!» и «Начисти ему задницу!». Мы поехали дальше и смотрели на Извра в окно. Он от злости топнул ногой.

Оказавшись в безопасности в автобусе, мы развеселились, стали вспоминать как обманули Извра и унизили его перед пассажирами, сидевшими в трамвае. И у меня возникло чувство, что мы сумеем справиться со всем, с чем мир может на нас напасть. Когда стемнело, я заснула, положив голову на плечо Лиз, но вскоре проснулась, услышав, что она тихо плачет.

В Атланте мы пересели в автобус на Ричмонд, а дальше тоже автобусом добирались до Байлера. Сменили скоростную автостраду на узкие старые дороги. Сельская местность Виргинии неровная, мы то заворачивали вокруг холмов, то взбирались вверх на холм, то неслись с холма вниз. Все вокруг было зеленым. Лоснящиеся зеленые поля кукурузы, темные зеленые горы и золотисто-зеленые луга, окаймленные зелеными
Страница 7 из 13

изгородями и зелеными деревьями.

После трех часов езды на восток в конце дня мы добрались до Байлера. Байлер был маленьким городом, лежащим в низине на реке, изгибавшейся по отрогам синих гор. Мост через реку гремел под колесами автобуса. Улицы города, с протянувшимися вдоль них двухэтажными кирпичными домами, выкрашенными в блеклые цвета, были тихими, и там было много пустых мест для парковки. Автобус остановился у кирпичной автобусной станции с черной металлической крышей. Я никогда не видела металлических крыш, кроме как на лачугах. Мы единственные вышли из салона.

Из дверей автобусной станции появилась женщина средних лет. Она была в красном свитере с изображением бульдога и держала в руках ключи.

– Вы кого-то ждете? – спросила женщина.

– Нет, – ответила Лиз. – Вы случайно не знаете, как добраться до дома Тинсли Холлидея?

– Дом Холлидеев? Вы знакомы с Тинсли Холлидеем? – удивленно произнесла она.

– Он наш дядя, – пояснила я.

Лиз кинула на меня взгляд, намекая, что вести беседу будет она.

– Вы меня просто ошарашили. Вы девочки Шарлотты!

– Совершенно верно, – кивнула Лиз.

– А где ваша мама?

– Мы приехали одни.

Женщина заперла автобусную станцию.

– Пешком до «Мэйнфилда» далеко, – сказала она. – Я вас подвезу.

Женщина не внушала опасений, так что мы положили чемоданы в ее старый пикап и взобрались на переднее сиденье.

– Шарлотта Холлидей, – сказала женщина. – Она была на год старше меня в средней школе Байлера.

Мы выехали из города в сельскую местность. Женщина все старалась выудить всякие сведения о маме, но Лиз отвечала уклончиво, и та начала рассказывать о «Мэйнфилде», о том, как двадцать лет назад там всегда что-то происходило – жарка устриц, рождественские вечеринки, скачки под луной, балы в костюмах времен гражданской войны.

– В те дни все желали получить туда приглашение, – добавила она. – Все наши девочки мечтали быть как Шарлотта Холлидей. У нее было все.

Вскоре мы оказались около небольшой белой церкви, окруженной высокими деревьями и старыми домами – среди них были и большие, разукрашенные, и довольно захудалые. Мы проехали мимо церкви к низкой каменной стене с коваными стальными воротами, которые поддерживали толстые каменные столбы. На одном столбе было вырезано «МЭЙНФИЛД».

Женщина остановилась.

– Шарлотта Холлидей, – сказала она. – Когда увидите маму, передайте ей привет от Тэмми Элберт.

Ворота были заперты, так что мы перелезли через низкую каменную стену и двинулись вверх по дороге, усыпанной гравием. На вершине холма стоял трехэтажный, покрашенный белым дом с темно-зеленой металлической крышей и с чем-то таким, что выглядело как двадцать возвышающихся надо всем кирпичных каминных труб. Шесть толстых колонн поддерживали крышу длинного портика, и в сторону от портика тянулось крыло дома с французскими окнами.

– Ой, черт возьми! – воскликнула я. – О таком доме я мечтала всю свою жизнь.

С тех пор как себя помню, мне снился сон о большом белом доме, стоящем на вершине холма. Во сне мы с Лиз открывали переднюю дверь и бежали через холл, разглядывая комнату за комнатой, в них были красивые картины, прекрасная мебель и мягкие шторы. Там были камины и высокие окна, французские окна с клеточками стекол, которые пропускали внутрь длинные стрелы солнечного света, и замечательные виды садов, деревьев и холмов. Я всегда думала, что такое бывает только во сне, но этот дом – был точно таким.

Приблизившись, мы поняли, что дом находится в плачевном состоянии. Краска обсыпалась, на темно-зеленой крыше коричневые пятна, а по стенам расползался дикий виноград. На одном углу дома, где отломился кусок водосточной трубы, наружная облицовка стены была темной и ржавой. Мы взобрались по широким ступеням к портику, и из разбитого окна вылетел черный дрозд.

Лиз постучала медным дверным молоточком. Сначала я подумала, что в доме никого нет, но потом увидела в маленькое стеклянное окошко на створке двери какое-то движение. Мы услышали скрип и звук скольжения задвижек. Дверь открылась. Появился мужчина, он держал в руках ружье. У него были взъерошенные седые волосы и красные глаза. На нем были халат и носки.

– Прочь из моих владений, – сказал он.

– Дядя Тинсли? – спросила Лиз.

– Вы – кто?

– Я – Лиз.

Мужчина уставился на нее.

– Ваша племянница.

– А я Бин. Или Джин.

– Мы дочери Шарлотты, – объяснила Лиз.

– Дочери Шарлотты? – Он внимательно посмотрел на нас. – Господи! Что вы тут делаете?

– Приехали к вам в гости, – сказала я.

– А где Шарлотта?

– Мы точно не знаем, – пожала плечами Лиз. Она глубоко вздохнула и стала рассказывать, что маме понадобилось какое-то время для себя, и без нее у нас все было хорошо, пока полиция не начала проявлять любопытство. – В общем, мы решили навестить вас.

– Вы решили проделать весь этот путь из Калифорнии, чтобы навестить меня?

– Совершенно верно.

– И считаете, что я просто пущу вас в дом?

– Надеемся, – произнесла я.

– Невозможно вот так просто, совершенно неожиданно появиться здесь. – Он не ждал гостей. У него пока нет экономки. У него сейчас в работе несколько важных проектов, и по всему дому разложены бумаги и исследовательские материалы, которые нельзя трогать. – Я просто не могу позволить вам находиться тут, – сказал он.

– А где тетя Марта? – спросила Лиз.

Дядя Тинсли проигнорировал вопрос.

– Здесь вовсе не беспорядок, – обратился он ко мне. – Тут все организованно, и порядок нельзя нарушить.

– Хорошо, так что же нам делать? – спросила Лиз.

Дядя Тинсли долго смотрел на нас, потом прислонил ружье в стене.

– Вы можете спать в сарае.

Дядя Тинсли повел нас по кирпичной дорожке, тянущейся между деревьями с отслаивающейся белой корой. В сумерках светлячки, как искорки света, взлетали вверх из высокой травы.

– Шарлотте нужно время для себя, поэтому она просто исчезла? – произнес дядя Тинсли.

– Более или менее так, – ответила Лиз.

– Она собирается вернуться, – сказала я. – Даже написала нам письмо.

– Значит, это еще одно ее паническое бегство? – Дядя Тинсли с отвращением во взгляде покачал головой. – Шарлотта, – пробормотал он. От его сестры нечего ждать, кроме хлопот. Ее избаловали в детстве, и когда она повзрослела, то ожидала, что будет иметь все, что ей захочется. Что бы вы ни делали для нее, ей всегда этого было недостаточно. Даешь ей деньги, а она думает, будто заслуживает большего. Пытаешься найти ей работу, так работать – ниже ее достоинства. Потом, когда в ее жизни начались трудности, она стала винить в них мать и отца.

Дядя Тинсли очень сурово говорил о маме, и мне захотелось ее защитить, но время было неудачным для того, чтобы спорить с ним. Лиз, казалось, чувствовала то же самое, потому что молчала.

Сарай, который находился за деревьями, был огромным, с осыпавшейся белой краской и большой металлической зеленой крышей, такой же, как на доме. Внутри, на кирпичном полу, стояла черная коляска с золотистыми украшениями. Рядом с ней находился пикап со стенками из настоящего дерева.

Дядя Тинсли провел нас через помещение с пыльными седлами,
Страница 8 из 13

вожжами и потускневшими лошадиными лентами, которые висели на стенах, потом мы поднялись по лестнице. Наверху была опрятная комната, чего я совсем не ожидала, там стояли кровать, стол и кухонька с дровяной печью.

– Раньше здесь жил грум, – объяснил дядя Тинсли. – Давно.

– А где же тетя Марта? – спросила Лиз.

– Шарлотта вам не сказала? – Дядя Тинсли стоял у окна и смотрел на меркнущий свет. – Марта умерла. Шесть лет назад, в сентябре. Водитель грузовика поехал на красный свет.

– Тетя Марта! – воскликнула Лиз. – Не могу поверить, что она умерла!

– Неужели ты ее помнишь? Ты же была совсем маленькой, – удивился дядя Тинсли.

– Помню, – ответила Лиз. – И стала рассказывать дяде Тинсли, что помнит, как они пекли хлеб. Тетя Марта была в красном фартуке, и она до сих пор помнит запах того хлеба. Тетя Марта напевала, когда в белых кожаных перчатках подстригала розы. И она помнит, как тетя Марта и дядя Тинсли вместе играли на рояле в комнате с французскими окнами, выходившими в сад. – Я помню о ней много всего.

Дядя Тинсли кивнув, будто собирался что-то сказать, но лишь покачал головой.

– Вам тут будет хорошо, – произнес он, закрывая дверь.

Мы слышали, как он спускался с лестницы. Я заметила маленький холодильник рядом с мойкой и поняла, что проголодалась. Открыла холодильник, но он был пустой и не был включен. Мы подумали, что не следует докучать дяде Тинсли с едой. Я решила лечь спать голодной. Вскоре мы снова услышали шаги на лестнице. В дверях появился дядя Тинсли, с серебряным подносом с маленьким горшком, с двумя плошками, кувшином с водой и двумя бокалами.

– Тушеная оленина, – сказал он и поставил поднос на стол. – Здесь темно. Вам нужен свет. – Он щелкнул выключателем на стене, и наверху загорелась лампочка. – Вы хорошо выспитесь, – добавил дядя Тинсли и закрыл за собой дверь.

Лиз наполнила плошки, и мы сели за стол. Я откусила кусок мяса.

– Что это такое – оленина? – спросила я.

– Олень.

– Ох!

Откусила еще.

– Очень вкусно!

Глава 5

На следующее утро меня разбудили птицы. Я никогда не слышала таких громких птиц. Я подошла к окну, птицы были повсюду – на деревьях, на земле, они влетали в сарай и вылетали наружу, будто являлись хозяевами этого места. Чириканье, щебет и трели создавали невероятное волнение.

Мы с Лиз оделись и пошли в дом. Постучали в дверь, но нам никто не ответил, тогда обошли дом вокруг и приблизились к задней двери. В окно мы увидели дядю Тинсли, который возился на кухне. Лиз легонько стукнула в окно, и дядя Тинсли отпер дверь, но преградил нам вход, как и прошлым вечером. Он побрился, его влажные волосы были причесаны, и вместо халата он надел серые брюки и светло-голубую рубашку с монограммой на кармане.

– Как девочки спали? – поинтересовался он.

– Просто прекрасно, – ответила Лиз.

– Птицы очень шумные, – сказала я.

– Я не пользуюсь пестицидами, так что птицы любят здесь бывать.

– А мама не звонила? – спросила Лиз.

– Боюсь, что нет.

– У нее есть правильный номер, да? – спросила я.

– Этот номер не меняется с тех пор, как его получили – два, четыре, шесть, восемь, – ответил дядя Тинсли. – Первый номер телефона, выданный в Байлере, так что мы могли выбирать. Кстати о выборе, какими вы любите яйца-пашот?

– Твердыми, – ответила я.

– Мягкими, – сказал Лиз.

– Садитесь вон там. – Он указал на какую-то ржавую садовую мебель.

Через несколько минут дядя Тинсли вышел, неся такой же серебряный поднос, который был нагружен горкой тостов и тремя тарелками, в центре каждой из них лежало яйцо-пашот. Тарелки украшал золотой ободок, но края тарелок во многих местах были отколоты. Я подцепила вилкой яйцо и подсунула под него кусок тоста, потом пронзила вилкой желток, раскрошила белок и все перемешала.

– Бин всегда все смешивает, – произнесла Лиз. – Это отвратительно.

– Вкуснее, если все перемешать. Но дело не только в этом. Во-первых, не приходится много раз брать по куску, на что уходит время. Во-вторых, не нужно с трудом жевать, потому что, если все растерто в пюре, то это как бы уже заранее пережевано. И последнее. В любом случае, в желудке пища смешивается, поэтому в этом есть смысл.

Дядя Тинсли захихикал и обернулся к Лиз:

– Она всегда такая?

– Ох, да! Она Биноголовая.

Мы предложили вымыть посуду, но дядя Тинлси заверил нас, что ему легче сделать это самому, без парочки детишек под ногами. Он сказал нам, чтобы мы занялись тем, чем занимаются девочки нашего возраста.

Мы с Лиз обошли дом и приблизились к фасаду, где росли два больших дерева с блестящими темными листьями и большими белыми цветами. Позади деревьев, на дальней стороне газона, расположились огромные зеленые кусты с проходом в середине. Мы прошли через них и оказались на площадке, окруженной темно-зелеными кустами. На старых, заросших сорняками клумбах пробились несколько крепких ирисов. В центре находился круглый бассейн с кирпичными краями. В нем плавали сухие листья. И я увидела сверкающую вспышку чего-то оранжевого.

– Рыбка! – крикнула я. – Золотая рыбка!

Мы встали на колени и начали разглядывать оранжевую рыбку, переплывающую из тени в тень под покровом сухих листьев. Я решила, что здесь будет хорошо поплавать Фидо. Бедная черепашка, наверное, чувствовала, что все это время сидит взаперти.

Я побежала в сарай, открыла банку с Фидо и увидела, что черепаха плавает в воде. Он вроде бы был в порядке, когда я в последний раз кормила его. Я положила Фидо на стол и стала поглаживать его пальцем. И поняла, что это безнадежно. Фидо был мертв, и по моей вине. Я думала, что могла беречь Фидо и заботиться о нем, но автобусное путешествие оказалось слишком трудным для черепахи. Фидо было бы лучше оставаться в Лост-Лейке.

Я положила Фидо на тарелку и понесла к бассейну. Лиз обняла меня за плечи и сказала, что нам надо спросить дядю Тинсли, где похоронить черепаху.

Дядя Тинсли все еще возился в кухне.

– Я думал, что вы ушли и где-то играете, – произнес он.

– Фидо умер, – сказала я.

Дядя Тинсли взглянул на Лиз.

– Черепаха Бин, – объяснила она.

– Мы хотели бы спросить, где его можно похоронить, – проговорила я.

Дядя Тинсли вышел из дома и закрыл за собой дверь. Я протянула ему тарелку, и он посмотрел на Фидо.

– Мы хороним всех домашних животных на семейном кладбище.

Он повел нас назад к сараю, где взял лопату с длинной деревянной ручкой, и мы двинулись к холму.

– Фидо – необычное имя для черепахи, – заметил дядя Тинсли, пока мы шли.

– На самом деле Бин хотела собаку, – сказала Лиз и стала объяснять, как мама говорила нам, что собаку всегда хотят дети, но все кончается тем, что заботиться о собаке приходится матери, а ей вовсе не хочется гулять с собакой и убирать за ней. И она купила черепаху.

– Фидо означает «преданный», – сказала я. – Фидо была очень преданной черепахой.

– Конечно! – сказал дядя Тинсли.

За сараем находилось несколько ветхих деревянных строений. Дядя Тинсли показал на коптильню, на коровник и сарай для жеребят, на птичник, ледник и теплицу. Объяснил, что прежде «Мэйнфилд» был действующей фермой. У дяди Тинсли
Страница 9 из 13

было двести пятьдесят акров земли, включая леса, а еще большой луг, где находилось и кладбище. Теперь фермер, живущий выше по дороге, мистер Манси, выкашивает луг и взамен дает дяде Тинсли яйца и овощи.

Мы прошли через сад, дядя Тинсли показал нам яблони, персиковые и вишневые деревья и вывел нас на большое пастбище. Вдали росли деревья, затеняющие семейное кладбище, которое было окружено проржавевшей железной оградой. Кладбище заросло сорняками, над ними возвышались старые, выветрившиеся могильные камни. Дядя Тинсли повел нас к ухоженной могиле с новым камнем. Это Марта, пояснил он, а рядом – свободное место для него, когда время придет. Домашних животных, добавил он, хоронили около их хозяев.

– Давайте положим Фидо около Марты, – предложил дядя Тинсли. – Я думаю, черепаха ей понравилась бы.

Дядя Тинсли вырыл небольшое углубление и положил туда Фидо, использовав тарелку как гроб. Я нашла хорошенький кусочек белого кварца для могильного камня. Дядя Тинсли произнес небольшую надгробную речь. Фидо был храброй и действительно преданной черепахой, которая совершила длинное и опасное путешествие из Калифорнии, чтобы охранять двух сестер, ее хозяек. Как только Фидо благополучно довез их до Виргинии, то работа его была закончена, он почувствовал себя свободным и покинул их, отбыв на тайный остров в середине океана, который является черепашьим раем.

После этой надгробной речи мне стало немного лучше. На обратном пути я спросила у дяди Тинсли о золотой рыбке, которую мы нашли в бассейне.

– Рыбка – это редкость, – сказал он. – Это был мамин сад. Один из прекраснейших частных садов во всей Виргинии, в прежние времена мама получала за него призы. Ей завидовали все члены клуба садоводов.

Мы завернули за сарай, и перед нами возник большой белый дом. Я начала рассказывать дяде Тинсли о своих снах про этот дом и вдруг поняла, что видела во сне дом, существующий на самом деле. Дядя Тинсли задумался и поставил лопату перед сараем, около корыта с водой.

– В таком случае, думаю, вам следует осмотреть дом внутри, – сказал он. – Просто чтобы убедиться.

Мы поднялись вслед за дядей Тинсли. Он глубоко вздохнул и открыл дверь. Передний холл был большим, темным, с множеством деревянных шкафов с застекленными дверцами. Газеты, журналы, книги и письма были сложены на столах и на полу, рядом с коробками с камнями и с бутылками, наполненными грязью, песком и жидкостями.

– Возможно, здесь небольшой беспорядок, – сказал дядя Тинсли, – но скоро я все это уберу.

– Все не так плохо, – улыбнулась Лиз. – Просто нужно немного прибраться.

– Мы можем помочь, – предложила я.

– Ох, нет. Здесь все так, как и должно быть. Все на своем месте, и я знаю, где что лежит.

Дядя Тинсли показал нам гостиную, столовую и бальный зал. На стенах криво висели картины маслом, некоторые вываливались из рам. Персидские ковры были порваны и протерты, шелковые шторы выгорели, обои в пятнах отставали от стен. В зале с французскими окнами стоял большой рояль, покрытый темно-зеленой бархатной тканью. На всех поверхностях было что-то поставлено и положено – кипы бумаг, блокноты, старинные бинокли, часы с маятниками, свернутые карты, груды фарфоровой посуды с отколотыми краями, старые пистолеты, корабли в бутылках, статуэтки коней, фотографии в рамках и разные маленькие деревянные коробочки, в которых лежали монеты, пуговицы и старые медали. Все покрывал толстый слой пыли.

– Тут наверняка несколько тонн всяких вещей, – заметила я.

– Да, но каждая вещь имеет свою ценность, – произнес дядя Тинсли. – Если у вас хватает мозгов оценить это по достоинству.

Он повел нас вверх по изогнутой лестнице и потом вдоль длинного холла. В конце холла дядя Тинсли остановился перед дверями. На них были медные молоточки в виде птиц.

– Птичье крыло, – объяснил он. – Тут вы будете жить. Пока ваша мать не приедет, чтобы забрать вас.

– И мы больше не будем спать в сарае? – спросила я.

– Нет, раз нет Фидо, который вас защищал.

Дядя Тинсли открыл двери. У каждой теперь своя собственная комната, сказал он. Комнаты были оклеены обоями с изображениями птиц – обычных, таких, как малиновка и кардинал, и экзотических, таких, как какаду и фламинго. Птичье крыло, объяснил дядя Тинсли, было спроектировано для близнецов, его теток, которые были маленькими девочками, когда дом строился.

– Они любили птиц, и у них был большой птичник в викторианском стиле для разных видов певчих птиц.

– А где находилась мамина комната? – спросила я.

– Она никогда об этом не рассказывала? Все «птичье крыло» принадлежало ей. – Он открыл дверь одной комнаты. – Когда она, после того как ты родилась, принесла тебя из больницы, то положила в колыбель, вон там, в углу.

Я посмотрела на белую колыбель. Она была маленькой, сплетенной из прутьев, и я никак не могла понять, почему это вызвало во мне ощущение полной безопасности.

Глава 6

На следующее утро, доедая яйца-пашот, мы с Лиз попытались предложить дяде Тинсли помочь ему убрать дом, хотя бы немного. Но он настаивал на том, что из дома ничего нельзя выбрасывать и даже передвигать. Все, говорил он, является семейным сокровищем, или частью его коллекции, или необходимо ему для геологических исследований.

Мы провели утро, бродя за дядей Тинсли по дому, а он объяснял нам, что из вещей имеет для него значение. Он поднимал, например, ножичек с ручкой из слоновой кости для вскрытия конвертов или треуголку и объяснял, откуда появились эти вещи, кто ими владел и почему это чрезвычайно важно. Я сообразила, что, в сущности, все было устроено таким образом, что только он один все это понимал.

– Это место как музей, – произнесла я.

– А вы – его куратор, – добавила Лиз.

– Хорошо сказано, – ответил дядя Тинсли. – Но все было в порядке до тех пор, пока я не провел последнюю экскурсию. – Мы стояли в бальном зале. Дядя Тинсли стал осматривать все вокруг. – Я допускаю, что это место немножко захламлено. Эту фразу употребляла Марта. Я всегда любил коллекционировать вещи, но когда она была жива, она помогала мне контролировать мои порывы.

В конце концов дядя Тинсли позволил нам выбросить старые газеты и журналы и сложить их на чердаке, а вниз в подвал спустить коробки с образцами минералов, шпульки с нитками с фабрики и бумажные деньги конфедератов. Мы вымыли окна, проветрили комнаты, отскоблили полы и полки и пропылесосили ковры и занавески старым пылесосом образца 1950 года, который напоминал космический корабль.

К концу недели дом стал выглядеть немного лучше. И все же он не мог бы соответствовать мнению большинства людей об опрятности и аккуратности. И следовало принять факт, что вы живете не в обычном доме, а в месте, больше похожем на лавку старьевщика, переполненную всевозможными очаровательными вещами – если у вас хватает мозгов, чтобы понять их ценность.

Тушеное мясо оленины и яйца были основными составляющими диеты дяди Тинсли. Он уже не стрелял больших оленей в виде трофея, но, если убивал двух-трех за сезон охоты, потом обрабатывал мясо, дважды заворачивал его и затем хранил в подвале в холодильнике.
Страница 10 из 13

Еды хватало до конца года. Так что вечером у нас была тушеная оленина с морковью, луком, помидорами, картофелем и иногда с ячменем. Мясо было более жестким, чем курятина в пирогах, и иногда приходилось как следует поработать челюстями, прежде чем его проглотить, но оно всегда было приправлено пряностями и всегда было вкусным.

Спасибо мистеру Манси, старому соседу, восьмидесяти трех лет, который косил большой луг, так что дяде Тинсли не нужно было покупать яйца и овощи, а горячую кашу он делал из овсянки, которую покупал в продуктовом магазине. Но он решил, что растущим девочкам необходимо молоко и сыр, плюс у нас кончались такие важные вещи, как соль, и в конце нашей первой недели дядя Тинсли заявил, что настало время отправиться в бакалейную лавку. Мы взобрались в пикап с деревянными панелями, который дядя Тинсли называл «Деревяшка». Мы не покидали «Мэйнфилда» со дня нашего приезда, и я горела желанием обследовать округу.

Мы проехали мимо белой церкви и домов, потом двинулись по извилистой дороге, которая вела в Байлер через деревню с кукурузными полями. Я смотрела в окно, когда мы проезжали большое огороженное поле, и внезапно увидела два огромных птицеподобных существа.

– Лиз! – крикнула я. – Смотри!

Птицы напоминали цыплят, только они были размером с пони, и у них были длинные шеи, длинные ноги и темно-коричневые перья. Головы их покачивались, когда они ступали большими осторожными шагами.

– Что это за чертовщина? – спросила я.

Дядя Тинсли захихикал.

– Это эму Скрагга.

– Как страусы, да? – уточнила Лиз.

– Почти.

– Это домашние птицы? – спросила я.

– Считается, что нет. Скрагг думал, что может на них заработать, но чего-то не рассчитал. Теперь они всего лишь уродливейшее украшение газона.

– Они не уродливые, – возразила Лиз.

– Рассмотри их поближе.

Как только мы приехали в Байлер, дядя Тинсли устроил нам то, что он назвал «тур за пять центов». Главная улица, Холлидей-авеню, была обсажена большими деревьями. Здания на ней были старомодными, построенными из кирпича и камня. У некоторых были колонны и затейливая резьба, на одном доме висели большие круглые часы с римскими цифрами. Можно было представить, что прежде Байлер был оживленным и процветающим городом, хотя сейчас было видно, что за последние пятьдесят лет в нем ничего нового не построили. Было много пустых витрин, в них для маскировки заклеили крест-накрест стекла. Записка на одной двери гласила: «Вернусь через пять минут», будто хозяин собирался вернуться, но так этого и не сделал.

Может быть, дело во влажном воздухе, но Байлер поразил меня тем, что он какой-то сонный. Казалось, люди двигались очень медленно, а многие из них и вообще не двигались, просто сидели на стульях под навесами магазинов. Мужчины в рабочих халатах разговаривали, шутили или, откинувшись на спинку стула, жевали табак и читали газеты.

– Какой тут год? – пошутила Лиз.

– В этом городе никогда и не начинались шестидесятые, – ответил дядя Тинсли, – и людям это нравится.

Он остановил «Деревяшку» на красный свет. Старик в фетровой шляпе начал переходить улицу перед нами. Когда он был уже на перекрестке, то посмотрел на нас, улыбнулся и дотронулся до шляпы. Дядя Тинсли помахал ему рукой.

– Это кто? – спросила я.

– Не знаю, – ответил дядя Тинсли.

– Но вы помахали ему.

– Ты машешь только тем людям, которых знаешь? Должно быть, ты из Калифорнии, – и он рассмеялся.

Фабрика располагалась в конце Холлидей-авеню, прямо у реки. Она была построена из темного кирпича, выложенного арками и ромбами, и занимала целый квартал. Окна были в два этажа высотой, из двух высоких труб шел дым. Знак на фасаде гласил: «ТЕКСТИЛЬ ХОЛЛИДЕЙ».

– Шарлотта часто рассказывала вам о семейной истории? – спросил дядя Тинсли.

– Мама не любила говорить на эту тему, – сказала Лиз.

До гражданской войны, объяснил дядя Тинсли, наша семья владела хлопковой плантацией.

– Плантацией? – спросила я. – У нашей семьи были рабы?

– Конечно.

– Хотелось бы мне этого не знать, – сказала Лиз.

– С рабами всегда хорошо обращались, – продолжил дядя Тинсли. – Мой прапрадедушка Монтгомери Холлидей любил говорить, что если бы у него осталась последняя корка хлеба, то он поделился бы ею с рабом.

Я глянула на Лиз, которая выпучила глаза.

Если оглянуться назад, добавил дядя Тинсли, то мы увидим, что почти все американские семьи, которые могли себе это позволить, владели рабами, и не только южане. Рабами владел и Бен Франклин. Так или иначе, продолжал он, янки сожгли плантации во время войны, но семья все равно вела свое хлопковое дело. Как только война закончилась, Монтгомери Холлидей решил, что нет смысла отправлять хлопок на кораблях на север, чтобы делать янки богатыми. Он продал землю и переехал в Байлер, где потратил деньги на строительство фабрики.

Семья Холлидеев, объяснял дядя Тинсли, владела ситцевой фабрикой – и большой частью самого города – в течение жизни нескольких поколений. Фабрика делала добро Холлидеям, и в ответ Холлидеи делали добро рабочим. Семья строила им дома с отоплением и выдавала туалетную бумагу, чтобы они пользовались туалетами. На Рождество Холлидеи раздавали ветчину, и еще они были спонсорами бейсбольной команды. Рабочие фабрики никогда не требовали увеличения заработной платы, ведь до того, как открылась фабрика, большинство из них были фермерами, и работа на фабрике являлась ступенью вверх. Главное, что все в Байлере, и богатые, и бедные, считали себя частью одной большой семьи.

Около десяти лет назад все быстро пошло на спад. Иностранные фабрики принялись сбивать цены, начали бродить агитаторы с Севера, подталкивая рабочих к забастовке и к требованию более высокой зарплаты. Южные фабрики теряли деньги, и вскоре они стали закрываться.

К тому времени, сказал дядя Тинсли, отец умер, и он сам вел дела фабрики «Текстиль Холлидей». Он был в долгах. Какие-то инвесторы из Чикаго согласились купить фабрику, но дали не так уж много, достаточно лишь для того, чтобы ему и Шарлотте хватало на жизнь, если считать каждый пенни. Новые владельцы увольняли рабочих и делали все, что могли, только чтобы выжать из фабрики все до последней унции на прибыль. Уже не только не раздавали рождественскую ветчину, но отменили туалетную бумагу, убрали вентиляторы и стали использовать грязный хлопок.

– В прежние дни фабрика «Текстиль Холлидей» выпускала качественный продукт, – продолжил дядя Тинсли. – Теперь они делают полотенца такие тонкие, что сквозь них можно читать газету.

– Звучит так уныло, – сказала Лиз.

Дядя Тинсли пожал плечами:

– Что есть, то есть.

– А вы не думали уехать из Байлера? – спросила я. – Как мама?

– Уехать из Байлера? Почему я должен покинуть Байлер? Я – Холлидей. Я принадлежу этому месту.

Глава 7

В «Мэйнфилде» мы спали с открытыми окнами и по ночам слышали кваканье лягушек. Я отключалась, стоило только моей голове коснуться подушки, но каждый день меня рано будили шумные птицы. Однажды, в конце июня, после того как мы пробыли в «Мэйнфилде» почти две недели, я проснулась утром, потянулась к Лиз и тут же вспомнила,
Страница 11 из 13

что она в другой комнате. Как мне нравилось ночевать вместе с Лиз! Я всегда думала, что приятно было бы иметь собственную комнату. А сейчас ощутила одиночество.

Я пошла в комнату сестры, посмотреть, не проснулась ли она. Лиз, сидя на кровати, читала книгу «Незнакомец в незнакомой стране», на которую она случайно наткнулась, когда мы убирали дом. Я легла рядом с ней.

– Хочу, чтобы мама скорее позвонила, – сказала я. Каждый день я ожидала, что услышу маму. Постоянно проверяла телефон, чтобы быть уверенной, что он включен, потому что дядя Тинсли не любил отвечать на звонки и иногда его отключал. – Дядя Тинсли, наверное, подумает, что мы – парочка лентяев.

– А я считаю, ему нравится, что мы живем с ним, – произнесла Лиз. Она подняла книжку. – Мы как дружелюбные чужестранцы, прибывшие с другой планеты.

По правде говоря, за все время, что мы находились здесь, у дядя Тинсли был только один гость. В доме был большой старомодный радиоприемник, но казалось, что дядю Тинсли не интересовало, что происходит в мире. Он никогда не включал радио. Его привлекали только генеалогия и геология. Он много времени проводил в своей библиотеке, писал письма в окружное историческое общество, запрашивая информацию о миддлибургских Холлидеях, и занимался своими архивами – коробками с рассыпающимися письмами, выцветшими журналами и пожелтевшими газетами, которые, так или иначе, касались семьи Холлидеев. Не было ничего, чего он не знал бы о земле, о пластах, создающих скалы и почвы, о подземных водах. Дядя Тинсли изучал геологические карты, проводил опыты в маленьких стеклянных баночках с почвой на подносах с камнями и читал научные доклады, чтобы цитировать их в статьях, которые писал и порой публиковал.

Лиз нравилось лежать в кровати и читать после того, как она проснулась, а мне всегда хотелось встать и чем-нибудь заняться. Я спустилась вниз завтракать. Дядя Тинсли находился в зале, с чашкой кофе в руках, смотрел наружу через французские окна.

– Я и не заметил, как высоко выросла трава, – произнес он. – Похоже, пришло время косить.

После завтрака я отправилась с дядей Тинсли в сарай с инструментами. В нем стоял красный старинный трактор, с надписью «Фармал», к его изношенной трубе выхлопа была приделана пустая банка из-под краски, чтобы в трубу, объяснил дядя Тинсли, не забрались домашние животные. Когда он включил двигатель, трактор закашлял, и из-под банки вырвался большой столб черного дыма. Дядя Тинсли дал задний ход к косилке, большой зеленой штуковине, и я помогла ему прикрепить косилку к задней части трактора, измазав руки смазкой, которая забралась и под ногти.

Пока дядя Тинсли косил, я взяла лопату и стала сгребать листья в бассейне. Между старыми цветочными клумбами я обнаружила заросшие сорняками дорожки и начала выдирать эти сорняки. Это была трудная работа – мокрые листья были тяжелые, а от сорняков начали чесаться руки. Но к концу утра я вычистила бассейн и большинство дорожек вокруг него. Однако клумбам было еще далеко до того, чтобы заслужить какой-нибудь приз. Дядя Тинсли поманил меня.

– Давай посмотрим, не найдется ли у нас персиков к ланчу, – сказал он.

Он поставил меня на маленькую боковую ступеньку трактора и сказал, что на самом деле я вряд ли думала, что сделаю это, но так наверняка поступает каждый ребенок с фермы. И я стояла на ступеньке, крепко ухватившись за что-то, чтобы уберечь свою драгоценную жизнь, и мы ехали мимо сарая вверх по холму в сад, при этом старый «Фармал» так сильно трясся, что у меня стучали зубы, а глаза чуть не выскочили из орбит.

Яблоки и груши были еще совсем зеленые, сказал дядя Тинсли, они должны поспеть в августе и сентябре. Но у него было несколько ранних персиков, которые уже можно есть. Это старые сорта, выведенные сотни лет назад для климата, свойственного именно этой области, они по вкусу не имели ничего общего с теми мучнистыми персиками, которые продаются теперь в супермаркетах.

Фрукты лежали на земле под деревьями, а над ними вились жуки, осы и бабочки. Дядя Тинсли сорвал персик и протянул мне. Персик был маленький, красный, покрытый пушком и нагретый солнцем. Персик был такой сочный, что когда я его откусила, то почувствовала, будто он взорвался у меня во рту. Я с жадностью ела этот персик, и от его сока у меня стали липкими щеки и пальцы.

– Черт возьми! – воскликнула я.

– Вот это персик так персик, – сказал дядя Тинсли. – Персик Холлидей.

Мы принесли домой бумажный пакет, полный персиков. Они были такими вкусными, что мы с Лиз ели их весь день, и на следующее утро я опять отправилась в сад, чтобы набрать еще плодов.

Персиковые деревья находились за яблонями, и подходя, я увидела, что ветки одного персикового дерева качаются. Я сообразила, что за деревом кто-то стоит, какой-то парень, и он быстро-быстро накладывает персики в мешок.

– Эй! – крикнула я. – Ты что делаешь?

Парень, почти моего возраста, посмотрел на меня. У него были длинные русые волосы, падавшие ему на лицо, глаза – темные, как кофе. Он был без рубашки, и его загорелая спина была исполосована подтеками пота и сажи, как у прибежавшего откуда-то дикаря. Парень держал в руке персик, и я увидела, что у него нет фаланги.

– Ты что делаешь? – воскликнула я. – Это наши персики!

Парень неожиданно повернулся и побежал, не выпуская из одной руки мешок. Двигался он как спринтер.

– Стой! – крикнула я. – Вор!

Я пробежала за ним несколько шагов, но быстро поняла, что не смогу его догнать. Я так разозлилась на этого грязного парнишку за то, что он воровал наши вкуснейшие персики, что подняла персик и бросила его ему вслед.

– Вор! Вор!

Я пошла домой. Дядя Тинсли находился в библиотеке. Работал со своими геологическими бумагами. Я была уверена, что он разделит мое возмущение по поводу наглого негодяя, воровавшего наши персики. Но он лишь засмеялся и стал задавать мне вопросы. Как выглядел этот парень? Какого он роста? Не заметила ли я, что у нет фаланги?

– Конечно, заметила, – ответила я. – Наверное, ему отрубили ее за воровство.

– Это Джо Уайетт. Он из семьи твоего отца. Его отец был братом твоего отца. Он твой кузен.

Меня это так ошеломило, что я села на пол.

– И я не обращаю внимания на то, что он берет немного персиков.

Мама совсем мало рассказывала об отце Лиз или о моем отце. Мы только знали, что она встретила отца Лиз, Шелдона Стюарта, когда училась в колледже в Ричмонде. После бурного романа они поженились, и такой пышной свадьбы не видели в Байлере несколько поколений жителей. Мама почти сразу забеременела, но ей не понадобилось много времени, чтобы понять: Шелдон Стюарт – бессовестный паразит. Шелдон происходил из старинной семьи из Южной Каролины, но у них кончились деньги, и он ожидал, что мамина семья будет поддерживать его и Шарлотту, пока он проводит свои дни, играя в гольф и стреляя куропаток. Мамин отец дал понять, что не собирается этого делать, и тогда, вскоре после того, как родилась Лиз, Шелдон Стюарт демонстративно покинул маму, и больше они с Лиз его не видели.

Мой папа, говорила нам мама, был из Байлера. Невероятно энергичный, шумный,
Страница 12 из 13

он желал присутствовать везде, но она и он пришли из разных миров. Кроме того, он умер во время инцидента на фабрике еще до того, как я родилась. И это все, о чем она рассказала.

– Вы знали моего папу? – спросила я дядю Тинсли.

– Конечно, знал.

Я так разнервничалась, что стала потирать ладонь о ладонь. После маминого рассказа о моем папе мне всегда очень хотелось узнать о нем побольше, но мама не желала разговаривать на эту тему. Нам обеим будет лучше вообще об этом не говорить, и оставим этот разговор, говорила она. У мамы не было его фотографии, и она не сказала мне, как его зовут. Мне всегда было интересно, как выглядел мой папа. Я не была похожа на маму. А была ли я похожа на папу? Был он красивым? Веселым? Умным?

– Каким он был? – спросила я.

– Чарли Уайетт был дерзким парнем, – ответил дядя Тинсли, помолчал и посмотрел на меня. – Знаешь, он хотел жениться на твоей маме, но она не относилась к этому серьезно.

– Почему?

– Чарли был гулякой. Шарлотта очень разозлилась, когда этот никчемный человек, отец Лиз, решил, что не хочет становиться отцом. Она развелась с ним и спуталась с множеством мужчин, которых и мама, и папа не одобряли. Чарли был одним из них. Шарлотта никогда не рассматривала возможность брака с ним. Она видела лишь то, что он был просто чесальщиком.

– А что это такое? – Я слышала, как мама употребляла это слово, но не знала, что оно означает.

– Фабричный рабочий. Они возвращались после смены, покрытые пушком.

Я так и сидела на полу, пытаясь все осмыслить. Я всегда хотела узнать побольше о своем папе и его семье, и теперь, когда встретила человека, который был его родственником – и моим, – я повела себя как дурочка, обзывала его и бросила в него персик. А он не был вором. Поскольку дядя Тинсли не возражал, чтобы Джо Уайетт брал персики, значит, он не воровал. По крайней мере, к этому только так и можно было относиться.

– Я должна извиниться перед Джо Уайеттом, – сказала я. – И, может быть, познакомиться с другими Уайеттами.

– Неплохая идея, – сказал дядя Тинсли. – Они хорошие люди. Отец покалечен и теперь мало что может делать. Мать работает в ночную смену. Именно на ней держится вся семья. – Он почесал подбородок. – Я отвезу тебя туда.

То, как дядя Тинсли это сказал, почему-то заставило меня подумать, что он не хочет этого. В конце концов, он был Холлидей, в прошлом – владелец фабрики. Получалось так, что он должен нанести визит семье фабричных рабочих, семье человека, от которого забеременела его сестра. Ему неловко было бы просто оставить меня у крыльца и не зайти в дом, но еще более неловко было бы сидеть с Уайеттами и болтать, попивая лимонад.

– Я пойду сама – сказала я. – Посмотрю город.

– Хороший план, – сказал дядя Тинсли. – Где-то здесь должен быть старый велосипед Шарлотты. Ты можешь на нем поехать в город.

Я пошла в «птичье крыло» рассказать Лиз о Уайеттах. Она сидела в кресле у окна и читала другую книгу, которую нашла в библиотеке дяди Тинсли. Автором книги был Эдгар Аллан По. Когда я рассказала Лиз об Уайеттах, она вспрыгнула и обняла меня.

– Ты дрожишь, – сказала сестра.

– Да. Я нервничаю. Если они окажутся какими-то чудаками? Что, если они подумают, что это я чудаковата?

– Все будет хорошо. Хочешь, чтобы и я пошла?

– А ты пошла бы?

– Конечно, Бинчик, какая ты странная. Мы же всегда вместе.

Глава 8

На следующее утро дядя Тинсли нашел велосипед, на котором в детстве ездила мама. Велосипед был в сарае с инструментами, там же дядя отыскал и свой старый велосипед, но ему нужны были новые шины, так что мы с Лиз решили ехать вдвоем на одном велосипеде.

Таких ужасных велосипедов, как мамин «Швинн», больше уже не делали, сказал дядя Тинсли. У велосипеда была тяжелая красная рама, плоские шины, отражатели на колесах, спидометр, гудок и хромовый багажник позади сиденья. Дядя Тинсли все протер, накачал шины, смазал цепи и нарисовал нам карту той части города, где жили Уайетты, объяснив, что это место известно как фабричный холм. Лиз крутила педали, а я сидела на багажнике.

День был жарким, влажным, небо подернула дымка, багажник впивался мне в ноги, но по пути мы проезжали прохладные полосы леса, где ветки больших старых деревьев высовывались наружу, накрывая дорогу и создавая своего рода полог. Казалось, что мы ехали как бы сквозь тоннель с пятнами солнечного света, мерцающего между листьями.

Фабричный холм находился в северной части города, сразу после фабрики, у основания лесистой горы. Дома походили на коробки, многие из них были покрашены белой краской, теперь стершейся, а другие были голубыми, желтыми, зеленым, розовыми, цвета алюминия или покрыты толем. В портиках выстроились стулья и кушетки, в некоторые маленькие дворики втиснулись стоянки для машин, в окне одного старого дома был вывешен какой-то полинявший флаг. Но было понятно, что многим людям, живущим на холме, важно поддерживать внешний вид на прежнем уровне. Жители превращали выбеленные шины в клумбы для анютиных глазок или использовали для установки в них крутящихся под ветром кругов из разноцветной бумаги. В них ставили маленькие цементные статуи белочек и гномов. Мы проехали мимо одной женщины, которая подметала метлой свой грязный дворик.

Дом Уайеттов свидетельствовал о гордыне своих владельцев. Небесно-голубая краска поблекла, но передний газон был выстрижен, кусты вокруг дома недавно подрезаны, маленькие камешки обрамляли дорожку от ступенек лестницы до тротуара.

Лиз отступила назад, давая мне пройти. Я постучала в дверь, и почти сразу появилась крупная женщина с широким ртом и сверкающими зелеными глазами. Ее темные, с проседью, волосы были собраны в тугой пучок, на ней были мешковатое платье и фартук. Она вопросительно улыбалась мне.

– Миссис Уайетт? – спросила я.

– Да. – Она вытирала руки кухонным полотенцем. Это были большие, почти мужские, руки. – Вы что-то продаете?

– Я – Бин Холлидей. Дочь Шарлотты.

Женщина радостно вскрикнула, уронила кухонное полотенце, затем обняла меня, да так, что чуть не сломала мне позвоночник.

Я представила Лиз, и сестра протянула руку для пожатия.

– Это здорово! – воскликнула миссис Уайетт, снова обнимая Лиз. Она потащила нас в дом, крикнув при этом Кларенсу, чтобы он пришел встретить племянниц. – И никаких миссис Уайетт, – сказала она. – Я ваша тетя Эл.

Входная дверь вела в кухню. Маленький мальчик, сидящий за столом, уставился на нас большими, немигающими глазами. На большой плите лежало два свежеиспеченных пирога. Тарелки, плошки и горшки были сложены на полках по размерам, над плитой висели половники и ложки-мешалки. Можно было сказать, что тетя Эл ведет очень аккуратный корабль. На стенах висели вышивки и маленькие лакированные доски с цитатами из Библии, такими, как «Священная книга день и ночь отгоняет дьявола прочь» и «Не бывает радуги без маленького дождя».

Я спросила, дома ли Джо.

– Я вчера видела его, но не знала, что он мой кузен.

– Где ты его встретила?

– В саду дяди Тинсли.

– Так это ты кидалась персиками? – Тетя Эл откинула голову назад и захохотала. – Метко кидаешь! Джо где-то
Страница 13 из 13

здесь, обычно он приходит домой только к обеду, но наверняка пожалеет, что пропустил вас. У меня четверо детей. Джо тринадцать лет, он средний. Ребенок за столом, Эрл, – самый младший. Ему пять лет, он какой-то необычный, слабенький и так и не научился говорить – пока. Старший, Труман, которому двадцать лет, служит в море. Шестнадцатилетняя дочка Рут уехала в Северную Каролину, чтобы помогать тете, у той трое детей, за которыми нужно присматривать, а она заболела менингитом.

Из задней комнаты, как-то осторожно, согнувшись, вышел мужчина, и тетя Эл представила нам своего мужа, нашего дядю Кларенса.

– Шарлоттины дочки? И не скажешь… – Он был очень худым, со впалыми, морщинистыми щеками, с коротко остриженными седыми волосами.

Дядя Кларенс изучающе посмотрел на Лиз.

– Тебя я, может, и помню, – сказал он. Потом посмотрел на меня. – А тебя я никогда не видел. Твоя мамаша увезла вас из города до того, как мне бы представился случай увидеть единственного ребенка моего брата.

– Ну, сейчас тебе как раз и представился такой случай, – улыбнулась тетя Эл. – Будь поласковее.

– Рады познакомиться с вами, дядя Кларенс, – сказала я. Мне было интересно, обнимет ли он меня, как это сделала тетя Эл. Но он стоял и смотрел на меня с подозрением.

– Где твоя мама? – спросил он.

– Она живет в Калифорнии. Мы приехали сюда в гости.

– Решила не приезжать, да? Ну, почему бы не удивить меня? – И дядя Кларенс закашлялся.

– Не будь таким сварливым, Кларенс, – произнесла тетя Эл. – Иди, посиди и отдышись. – И тот, кашляя, вышел из комнаты.

– У моего мужа бывают всякие капризы, – объяснила нам тетя Эл. – Он человек хороший, но у него нелегкая судьба – все дело в его спине и легких, он заработал это на фабрике. Кларенс злится на многих людей. Еще он беспокоится за Трумана, только не признает этого. Мы потеряли на войне троих мальчиков из Байлера, и я молюсь за своего сына и за всех остальных каждую ночь. А как насчет пирога?

И тетя Эл отрезала нам с Лиз по толстому куску.

– Лучшие персики в стране, – произнесла она с усмешкой.

– И не сбивайте цену, – сказала я.

Тетя Эл прыснула от смеха.

– Ты, Бин, вот-вот станешь как местная.

Мы сели за стол рядом с Эрлом и стали есть пирог. Он был невероятно вкусным.

– Как поживает ваша мама?

– Прекрасно, – ответила Лиз.

– Она не возвращалась в Байлер за эти годы?

– Нет. С тех пор как Бин была малышкой, она тут не бывала, – сказала Лиз.

– Не могу сказать, что виню ее за это.

– А мой папа был похож на дядю Кларенса? – спросила я.

– Разные, как ночь и день, хотя можно было бы сказать, что они братья. Ты никогда не видела фотографии своего папы?

Я покачала головой.

Тетя Эл посмотрела на кухонное полотенце, которое, казалось, повсюду носила с собой, затем сложила его в малюсенький квадрат.

– У меня есть кое-что, чтобы тебе показать– Она вышла из комнаты и вернулась с толстым альбомом. Сев рядом со мной, стала его перелистывать, затем указала на черно-белую фотографию молодого человека, прислонившегося к двери, со скрещенными на груди руками.

– Вот он. Чарли. Твой папа.

Тетя Эл подвинула альбом ко мне. Кажется, я слышала, как в голове несется кровь. Я прикоснулась к фотографии и почувствовала, что у меня от нервов вспотели руки, и вытерла их о кухонное полотенце тети Эл, потом поднесла фотографию к лицу. Мне хотелось увидеть все детали изображения моего папы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/dzhannett-uolls/serebryanaya-zvezda/) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Затерявшееся озеро (англ.) – Здесь и далее примеч. пер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.