Режим чтения
Скачать книгу

Серьезные мужчины читать онлайн - Ману Джозеф

Серьезные мужчины

Ману Джозеф

Острый, хлесткий, непочтительный, смешной и умный роман об Индии и индийских мужчинах. О мужских амбициях и раздутом эго, о сражении индийских скреп с неумолимым прогрессом, о тихой любви и ее странных последствиях.

Айян – из низшей касты, такие как он не пробиваются наверх, путь туда им воспрещен – кастовыми ограничениями, бедностью и необразованностью. Но Айян уникален. Слишком умен, ловок и предприимчив. Ему уже удалось невозможное – к своим сорока годам он не только жив-здоров (что для индийского мужчины из низшей касты равносильно чуду), но и трудится не рикшей, не разнорабочим за все про все, а личным помощником блестящего ученого, астрофизика с мировым именем и несносным характером. Но Айяну этого мало, он вынашивает хитрый и амбициозный план – взлететь в стратосферу общества. А ракетой-носителем ему послужит собственный сын – мальчик, терзающий «вундеркиндскими» выходками учителей. Айян мечтает поставить на место заносчивого шефа, оживить свой угасающий брак, а заодно прославиться и разбогатеть. И пока брамины-астрофизики ведут ожесточенные бои за теорию инопланетной жизни, Айян исподволь выстраивает собственную диспозицию для атаки на этой планете.

Ману Джозеф

Серьезные мужчины

Анурадха, тебе, любовь моя

SERIOUS MEN by Manu Joseph

© Manu Joseph 2010

© Шаши Мартынова, перевод, 2015

© «Фантом Пресс», издание, 2015

* * *

Это гораздо больше, чем комедия об Индии и индийских мужчинах. Это тонкий, умный, точный и действительно смешной роман о «новой Индии», где «старое» прочно застряло в головах.

    New York  Times

Роман, вызывающий в памяти «Белого тигра» Аравинда Адиги, но только в книге Ману Джозефа гораздо меньше обличительного пафоса и гораздо больше человеческой теплоты.

    From Publishers Weekly

Часть первая

Незадача Исполинского уха

Густые черные волосы Айяна Мани были зачесаны набок и разделены пробором – беспечной ломаной линией, подобно границе, какую британцы имели обыкновение проводить между двумя враждующими соседями. Взгляд у Айяна проницательный, знающий. Под солидными усами – пожизненная улыбка. Темный опрятный мужчина, но все же какой-то уцененный.

Смеркалось. Айян обозревал прохожих. Их на длинном бетонном отрезке вдоль Аравийского моря были сотни. Поспешали одинокие молодые женщины в приличных туфлях – словно убегали от судьбы выглядеть, как их матери. Прыгали гордые груди, мягкие бедра сотрясались при каждом шаге. Их усталые высокоблагородные лица, такие светлые и блестевшие от пота, несли на себе отпечаток физкультурных мучений. Это они в восторге от его заигрываний, воображал себе Айян. Были среди них девушки, замечал он, никогда прежде никакой физкультуры не ведавшие. Они явились сюда после внезапной помолвки с подходящим юношей и шли размашистым шагом, словно мерили береговую линию. Им нужно срочно сбрасывать жир, успеть до первой брачной ночи, когда в пыльце постели из цветов отдадутся незнакомцу. Спокойные незрячие старики прогуливались с другими стариками и беседовали о судьбах нации. Они точно знали, что нужно делать. Поэтому их жены шли в полумиле от них, в своей компании, и обсуждали артриты или других женщин, которых не было рядом. Начали появляться скрытные любовники. Эти усаживались на парапет лицом к морю, их руки блуждали или же глаза набухали слезами – смотря что сейчас происходило у влюбленных в отношениях. Талии их новых джинсов пали так низко, что оттуда запятыми выглядывали их тощие индийские ягодицы.

Взгляд Айяна не утруждался принятым в обществе безразличием. Айян частенько говаривал Одже:

– Если достаточно долго смотреть на серьезных людей, они начнут выглядеть потешно.

Вот он и смотрел. Сзади его нагнала девушка с хвостом на затылке и «айподом», пристегнутым к ушам. Айян видел ее крепкую юную спину под влажной футболкой. Он ускорил шаг и почти нагнал девушку. И попытался заглянуть ей в лицо, надеясь, что девушка не красивее его жены. Красивые женщины его удручали. Они были как «мерседесы», телефоны «блэкберри» и дома с видом на море.

Девушка на миг перехватила его взгляд и, не польщенная, отвернулась. Лицо у нее было надменное – такую одно удовольствие укрощать. Любовью, поэзией или, может, даже ремнем. На ее вкус. Лицо ее не выказало ничего, однако похолодело. Она понимала, что на нее смотрят, – не только этот странный бойкий мужчина, но и нескончаемые орды несчастных, распространявших тропическую лихорадку и царапавших ей машину. Они всегда болтались на краю ее мира и пялились на нее, как бродячие собаки на бульонные кости.

Айян сбавил шаг и дал ей фору. В нескольких футах от них замер, глядя на нее, другой мужчина. Девушка прошла мимо, и его голова повернулась слева направо, вслед. Он был коротышкой и, казалось, стоял по струнке, но лишь оттого, что у него длина спины такая. По натяжению его рубашки Айян понял, что она заправлена прямо в исподнее, чтоб было потуже. (Тайная уловка многих его знакомых.) Узкий коричневый ремень обегал его тощую талию почти дважды. Нагрудный карман рубашки провисал от напиханной в него всячины. Из заднего кармана брюк выглядывала красная расческа.

– Хватит пялиться на девушку, – сказал Айян.

Коротышка оторопел. Потом с видом знатока раззявил рот и залился беззвучным смехом. От верхних зубов к нижним устремились скоротечные нити слюны.

Они дошли до розовой бетонной скамейки – из тех, что посвящены памяти усопшего члена клуба «Ротари».

– Суматоха, – сказал человек, хлопая себя по бедрам. – У меня поездка. Я потому тебя и побеспокоил, Мани. Хотел побыстрее разделаться.

– Все в порядке, друг мой, – сказал Айян. – Важно, что нам удалось увидеться. – Он извлек отпечатанный листок бумаги и подал ему, добавив: – Тут все записано.

Человек изучил листок внимательнее, чем, вероятно, хотел. И попытался выглядеть невозмутимо, когда набитый наличными конверт ткнулся ему в грудь.

Чуть погодя коротышка ушел, мелкой иноходью показывая, насколько занят, а Айян остался сидеть на скамейке и глазеть. Ставки должны повышаться, сказал он себе. Игра должна выходить на следующий уровень. В некотором смысле то, что он сделал сейчас, было жестоко. Может, даже преступно. Но что мужчине до?лжно делать? Обычный конторщик, влипший в большой многотрудный мир, желает ощутить азарт жизни, желает освободить свою жену от заклятья желтушных стен. Что ему до?лжно делать?

Толпа на набережной Ворли прибывала – теперь это был громадный бесцветный рой. Бледные юноши с фиаско во взгляде бродили ордами-шеренгами и хихикали, глядя на аэробику недоступных женщин. И не давали проходу торопливым девушкам. Это Айяну в городе и нравилось: волглые толпы, великая нескончаемая давка, безмолвная месть нищих. В жалких лифтах и набитых поездах он частенько слышал послеобеденный пердеж, видел струпья на незнакомых лицах, прожилки в их неподвижных глазах. И тайные усики женщин. И ужасную свежую зелень на том месте, откуда их недавно удалили ниткой. Он ощущал тычки, толчки и тяжесть брюх. Любил он эту раздражающую давку Мумбаи: скопление безнадежных шаркающих человеческих тел, где его родили, – до некоторой степени удел и богатых. На улицах, в поездах, в помойных садиках и на внезапных пляжах
Страница 2 из 18

нищими были все. В этом и справедливость.

Безрассудные влюбленные все прибывали и быстро занимали свободные места на парапете между другими слившимися парочками. Они тоже усаживались лицом к морю, спиной к плывущим мимо огромным толпам, обустраивались и втихаря принимались за свои дела. Воцарись тут вдруг всемогущая тишина, вы бы услышали щелчки тысяч бюстгальтерных застежек. Некоторые здесь были женаты, а кое-кто – даже друг на друге. Когда придет ночь, они отправятся в свои однокомнатные жилища размером с салон «мерседеса» и воссоединятся со своими детьми, стариками, братьями и сестрами, племянниками и племянницами – все живут под одной крышей в исполинских гроздьях бурлящих многоквартирников. Как чоулы БДЗ,[1 - Чоул – 3–5-этажный дом на 10–20 комнат (кхоли); БДЗ – Бомбейский директорат по застройке. – Здесь и далее примеч. перев.] мать-тьма. Люди, знавшие, что такое БДЗ, здесь не жили. А вот Айян знал, хотя и родился здесь же, на холодном полу, тридцать девять лет назад.

Это был улей из тысячи с лишним однокомнатных обиталищ внутри ста двадцати одинаковых трехэтажных строений, стоявших серыми руинами, с которых старые ливни давно смыли краску. Миллионы одежек свисали с решеток маленьких темных окон. Куски внешних стен, а иногда и кровель то и дело обрушались, особенно под августовскими проливными дождями. Чоулы больше восьмидесяти лет назад понастроили британцы в запоздалом припадке совестливости, чтобы приютить бездомных. Но многоквартирники оказались придуманы так скверно, что обитатели улиц их презрели: у них есть целый мир и синее небо, а им подсунули взамен темную комнатку в бесконечном коридоре мрака. И тогда эти постройки превратили в казематы для борцов за свободу. Невостребованные однокомнатные жилища стали камерами, из которых не сбежать. Восемьдесят лет назад эти дома отвергли даже бездомные, они ненадолго стали тюрьмой, а теперь здесь жили около восьмидесяти тысяч человек, которые вздыхали под бременем новых сожительств и от облегчения, что несла им смерть.

Айян добрался домой по разбитым мощеным проулкам между коренастых зданий. Сотни мужчин и женщин просто околачивались на улице. Будто случилось что-то нехорошее. Болтали истощенные девчушки со впалой грудью. Чистенькие, пылкие, в глазах надежда. Некоторые разговаривали по-английски – ради практики. Прошел пьяный, они потеснились. Мальчишки в тугих поддельных джинсах, задки что манго, жизнерадостно возились, сцепившись руками и пытаясь подсечь друг дружку. У одного лицо начало меняться. Кто-то выгибал ему палец. Лицо его, поначалу дурацки веселое, посерьезнело. Завязалась драка.

Но Айяну нравилось возвращаться домой. У подножия крутой колониальной лестницы в Корпус номер Сорок один лишь хорошая женитьба подталкивала мужчину карабкаться вверх. Он поднялся по ступеням, сказал «каай кхабар»[2 - Зд.: Что новенького? (хинди)] мужчинам, спускавшимся выпить. Женщины в БДЗ от своих мужчин многого не ждали. Стареющие матери, потерявшие всех своих сыновей до их тридцатника, все еще могли хохотать, пока не задохнутся. Тлен мужчин здесь постоянно проступал в усталых лицах только что умерших, или в пустых глазах пьяниц, или в безропотном покое безработных юнцов, часами глазевших на жизнь, что идет мимо. В каком-то смысле здесь мужчиной быть лучшего всего. Довольно и того, что жив. Трезв и трудоустроен? Вообще невероятно. Айян Мани был тут своего рода легендой.

Хотя местные мужчины любили Айяна по воспоминаниям общего детства, он уже давно был отрезанный ломоть. Он всегда перешучивался с ними, одалживал им денег, а душными ночами трепался на промазанной битумом террасе о том, кто именно лучший отбивающий на свете, или о строителях, желавших выкупить весь чоул, или что Айшвария Рай,[3 - Айшвария Рай Баччан (р. 1973) – индийская киноактриса и модель, Мисс Мира 1994 г.] если приглядеться, не очень красивая. Но внутри он никогда этих мужчин не принимал. Ему пришлось отринуть мир, в котором вырос, чтобы измыслить новые пути побега из него. Иногда он замечал горечь в глазах старых друзей: они считали, он в жизни слишком далеко пошел, а их бросил. Эта обида придавала ему уверенности. А еще тайная ярость в их потупленных взглядах напоминала ему об истине, что дороже всего на свете. Что мужчины в других мужчинах на самом деле друзей не обретают. Что мужское братство, вопреки веселому обмену остротами, преувеличенным воспоминаниям о былых проделках и альтруизму, с каким они делятся порнографией, – вообще-то все фарс. Потому что мужчина по-настоящему хочет лишь превзойти своих друзей.

Айян увидел, как по лестнице спускается молодая пара.

– Все путем? – спросил он.

Юноша застенчиво улыбнулся. При нем была дорожная сумка. Айян знал, что она пуста. Это знак любви. В некоторых комнатах здесь жило с десяток человек, и новобрачные почивали на самопальных деревянных антресолях – с негласной уверенностью, что остальные домочадцы под ними не станут смотреть вверх. Иногда необузданные парочки отправлялись в дешевые номера в Пареле или Ворли – с пустыми сумками, чтобы сойти за туристов. Кое-кто носил с собой свадебные фотоальбомы на случай, если нагрянет полиция. Молодожены весь день валялись на кровати, и вся она принадлежала только им, и возвращались домой, с нежностью вспоминая обслуживание в номерах и свою там любовь. Айяну такое предпринимать не довелось. Оджа Мани явилась в его жизнь, когда все остальные из нее отбыли. Трое его братьев умерли за полтора года от кровоизлияния в печень, через год, от туберкулеза, скончался отец, а мать вскоре догнала его чисто по привычке. Ему тогда было двадцать семь, Одже – семнадцать. Он привел ее в дом, рассчитывая, что она будет юна еще долго после того, как он более или менее утеряет потенцию.

Он прошел по сумрачному коридору третьего этажа – верхнего. По сторонам тянулись обветшалые бледно-желтые стены с огромными трещинами, которые разбегались подобно темным речным системам. Примерно сорок распахнутых дверей. У порогов сидели и пялились неподвижные тени. Старые вдовы тихо расчесывали волосы. По древним серым камням коридора с восторгом носились дети.

Он постучал в единственную закрытую дверь. Пока ждал, в него впиталось беспокойство всех этих распахнутых дверей, суетливых теней. Внутри у него па?ром поднялась старая знакомая печаль. Оджа здесь в ловушке – вместе с ним. Когда-то ее юношеские слова спешили наружу, как смешки, она по утрам пела сама себе. Но постепенно в нее просочился чоул. Тьма росла и по временам смотрела на Айяна ее большими черными глазами.

Дверь открылась – несколько медленнее и с гораздо меньшим предвкушением, чем годы назад. Появилась Оджа Мани, ее роскошные темные волосы были все еще влажными после душа. Как и прежде, изящная, все еще совершенно способная достать руками до пальцев ног, попроси ее кто-нибудь, что маловероятно. Но никакой пижонской физкультурой Оджа не занималась в отличие от женщин кастой повыше, с набережной Ворли. Под тонкой красной ночной сорочкой у нее прятался небольшой животик, который исчезал, если Оджа ложилась на спину.

Их жилище было ровно пятнадцать футов в длину и десять в ширину. Расчищенный клочок гладкого серого каменного пола в середине. У стены –
Страница 3 из 18

телевизор, стиральная машина, доброжелательный золотой Будда и высокий стальной шкаф. В одном конце комнаты, у единственного окна, забранного ржавой решеткой, находилась простенькая кухонька, перетекавшая в крохотную ванную, отгороженную матовым стеклом, куда один человек просто помещался, а двое уже вступали в отношения.

Оджа оставила дверь открытой, а сама села обратно на пол – таращиться в телевизор. Ежевечерне с семи до девяти ее гипнотизировали меланхолические тамильские сериалы. В это время она побуждала всех исчезнуть. Айян сел рядом и взялся терпеливо смотреть.

– Чего эта женщина ревет? – спросил он, чтобы допечь жену. – Вчера она тоже ревела. У нее совсем нет текста?

Оджа не ответила. Ее громадные увлеченные глаза тоже намокли.

Айян сказал:

– Я пришел домой после тяжелого рабочего дня, а ты просто сидишь и смотришь телик?

Ноздри ее раздулись, но она решила промолчать. Такая у нее была стратегия.

– Знаешь, Оджа, – сказал Айян, как обычно, когда брался об этом заговаривать, – у богатых людей для всего есть название. Даже для времени, которое мужчина проводит со своей семьей.

– Правда? – спросила она, не поворачиваясь.

– Они это называют личной жизнью.

– Это по-английски?

– Да.

– А зачем это как-то называть?

– Они там всё называют, – сказал он. – Знаешь, Оджа, в высотках есть люди, которые вдруг начинают задаваться вопросами «Кто я? Что я?». И для этого у них тоже есть название.

В дверь постучали. Оджа пробормотала, что нет покоя в этом доме. Айян отпер, в комнату вошли две девочки. Одной – лет десять, вторая года на два помладше. Они сказали в один голос:

– У нас гости, нам нужны стулья. – И уволокли оба пластиковых стула.

Оджа захлопнула дверь и, словно чтобы защититься от таившихся снаружи захватчиков, накрепко заперла ее на задвижку. И опять уселась на пол. Но телевизор внезапно разразился жизнерадостной попевкой рекламы шампуня. Она вскочила и шагнула в кухню. Оджа точно знала, сколько длятся эти рекламные паузы. Первая – самая долгая, и за это время она старалась разделаться со всей стряпней.

– Ты глянь, – сказал Айян про рекламу. – У этой женщины проблема. Громадная прямо-таки проблема. У нее волосы жидкие и слабые. Вот в чем беда-то. И вот она применяет шампунь. А теперь посмотри. Она счастлива. Никаких больше проблем. Мужчина пожирает ее глазами, а она лишь на него косится. Волосы у нее теперь очень густые и крепкие.

Айян смеялся, но Оджа знала, что на скулах у него ходят желваки. Она не отворачивалась от дрожавшей на плите посудины. Ждала, пока Айян выплеснет всю свою ненависть.

Он говорил:

– Вот что эти мерзавцы считают бедой. Выпадение волос. Вот их страшная беда. – И потом вдруг спросил: – А где Ади?

Оджа ответила:

– Девочки и бабочки, мальчишки и мартышки.

Бо?льшую часть ее поговорок Айян не понимал.

– Оджа, где он?

– Бог знает, что на уме у этого странного мальчика, – сказала Оджа. Но именно она пылко попросила его убраться вон перед началом сериала.

* * *

На просторной террасе, промазанной битумом и окруженной высившимися вдали зданиями, маленькими разрозненными компаниями расселись люди. Под беззвездным небом вопили и носились дети. Один мальчик лет десяти молча стоял в углу. Волосы намаслены и жесточайше причесаны. Футболка с Эйнштейном, весело высунувшим язык. У мальчика ясные черные глаза – глаза Оджи. В левом ухе слуховой аппарат. Белый проводок убегает за ворот футболки.

Ему, похоже, не очень хотелось носиться, хотя вроде было очень интересно, что происходит вокруг. Чуть погодя рядом с ним собрались дети. Они радостно пыхтели, и кто-то решил, что, раз все очень устали, надо играть в мужа-и-жену. По их мнению, это была отдыхательная игра.

Без особых перепалок все разделились на пары. Оставшуюся без пары девочку быстро объединили с молчаливым мальчиком. Она оглядела его снисходительно: она – девочка, а он-то – мальчик. Он не просил объяснений, но она растолковала ему правила.

– Все просто, – сказала она для затравки. – Надо вести себя как родители.

Остальные парочки разбрелись по разным углам террасы, где размещались воображаемые рынки и театры. Мальчик посмотрел на свою девочку пару секунд и задумался, чем бы им заняться из того, что делают родители. И тут в его диковинно крупную голову пришло решение.

Он осторожно опустил девочку на пол и раздвинул ей ноги. Она вроде бы растерялась, но попробовала понять, что он пытается сделать. А он устроился сверху и принялся неуклюже елозить бедрами. Тут ожили молодые мамаши – до сей поры они время от времени лениво поглядывали на своих детей, как дикие звери в саванне. Раздались смущенные смешки, матери кинулись разъединять мальчика и его временную жену. Малыш с кислой миной вернулся к себе в угол. Девочка освободилась от вмешательства взрослых. Теперь-то она поняла, что именно делал мальчик, и дальше играла сама, изображая, что приводит в порядок волосы, на лице – намек на скуку. А затем улеглась спать на битумном полу.

Поскольку все пары были заняты своими делами, а его напарница уснула, Ади отправился домой. Оджа открыла ему дверь. Мальчик зашел в дом воплощением мудрого покоя и достал из нижней секции тумбочки под телевизором «Британскую энциклопедию», том «М—П».

– Чуть не забыла, – сказала Оджа мужу, – учитель опять оставил замечание в его дневнике. Придется тебе утром идти к директору.

– Что еще он натворил? – спросил Айян с гордой улыбкой. Ади глянул на отца и проказливо ему подмигнул.

– Это ты его портишь, – заметила Оджа. – Того и гляди выпрут из школы.

Она подошла к Ади и легонько крутнула его ухо.

– Он опять задал на уроке вопрос, из этих его, – сказала Оджа.

– Какой вопрос? – уточнил Айян, хихикнув.

– Не знаю. И не поняла бы, даже если б ты мне рассказал. Этот мальчик ненормальный.

– Что ты натворил, Ади?

– Учительница по природоведению рассказывала, что если что-нибудь подбросить, оно упадет. Всякое простое вроде этого. Ну я и спросил, может ли ускорение, вызванное силой тяжести любой планеты где угодно во вселенной, заставить предметы перемещаться быстрее скорости света.

Оджа выглядела расстроенной.

– И он читал на уроке какую-то твою книжку, – сказала она с упреком. – Не знаю, как он ее утащил.

Айян скроил сыну заговорщицкую гримасу и спросил, о какой именно книге речь.

– «Краткая история времени»,[4 - «Краткая история времени. От Большого взрыва до черных дыр» (1988) – научно-популярная книга британского физика Стивена Хокинга (р. 1942).] – ответил Ади. – Мне не нравится.

Оджа таращилась на сына со смесью страха и волнения. Айян любил такое лицо жены – это ее внезапное пробуждение от угрюмого смирения с жизнью в БДЗ.

– Ему всего десять, – сказала она, – разве он такое понимает?

В прошлом месяце, прямо посреди урока, Ади спросил учительницу по природоведению что-то про арифметическую прогрессию. А перед этим еще о чем-то. Оджа слышала эти истории от учителей, которые, жалуясь ей, впадали в некую радостную горячку.

В ту ночь Ади спал, как обычно, у холодильника, а рядом с ним лежал его отец, держа унизанную стеклянными браслетами руку жены. Айян размышлял, не построить ли им деревянные антресоли. Повернулся к сыну – тот лежал лицом к отцу, но крепко спал.
Страница 4 из 18

Через несколько минут мальчик повернулся во сне и спрятал лицо под холодильник. Обнадеживающий поворот событий.

Блеклый свет проникал сквозь ржавую решетку кухонного окна, и Оджа виднелась Айяну в синем сиянии. Раскрытая ладонь с четкой линией судьбы расслабленно покоилась у нее на лбу. Красная ночнушка возбуждала куда меньше, чем сари, которые она носила сразу после их свадьбы. В те дни она всегда ходила в сари, потому что мать поучала ее, что не следует выглядеть либералкой. Ноги Оджа свела вместе и согнула колени. Серебряные браслеты на щиколотках лежали неподвижно. Айян провел рукой по ее талии. Она открыла глаза – ни смущения, ни сопротивления. Подняла голову – проверить, как там Ади. Дальше пара все делала мастерски. Они научились беззвучно ласкаться и даже немножко возиться и перекатываться.

Посреди взаимного переплетения – трусы на Айяне где-то у колен, ночнушка Оджи задрана, ноги раздвинуты, – она, зевнув, решила проверить еще разок, как там Ади. Тот сидел, прислонившись спиной к стене.

– Мне вчера не дали в это поиграть, – сказал он. Утром, когда Ади мылся в стеклянном закутке, Айян произнес понуро и глухо:

– Надо кое-что тебе сказать. – Оджа глянула на него, следом – на кипящее молоко. – Ради нашего сына, – договорил он, – нам надо прекратить стяжать себе удовольствия.

Час спустя Айян вел Ади в школу и думал о том, с какой готовностью Оджа согласилась с его решением. Она кивнула, поглядывая на молоко. Этот образ не покидал его, пока они не добрались до задов на Ворли и не подошли к высоким черным воротам школы Св. Андрея. О разложении мужчины, сказал он себе, первой сообщает ему его жена.

Лицо Оджи в неудобствах любви теперь было холодно и будто совсем не выражало никакой боли. Когда-то она стонала, отрывисто хватала ртом воздух и жеманилась. Ныне же, когда он занимался с ней любовью, она выглядела так, будто ждет автобус. Когда у нее только начал появляться этот отсутствующий вид, он использовал его при своих тайных играх, в которых стремился вызвать у нее хоть какой-то отклик – всхлип, вздох, стон, что угодно. Затем игра преобразилась. Он стал воображать, что он – могущественный чайный плантатор и насилует работницу, которая пришла просить заем. Но вскоре пустой взгляд жены выплеснулся за края его фантазий, сотканных им ради спасения от общества шлюх. Этот взгляд просочился в его сердце зловонной жижей, она плескалась вокруг его внутреннего огня, и от нее немели все его мышцы и кости. И тогда он положил конец своим тайным играм. И принял эту безразличную любовь так же, как принимал от жены чашки чая.

Но ее бесстрастное, разочарованное лицо временами пугало его. Оно напоминало Айяну, что из-за него женщина, которую он так любил, увязла в тусклой жизни. Было время, когда он думал, будто может спасти ее от БДЗ и всего остального, будто любовь сама сделает его сверхчеловеком и унесет их к лучшей жизни. Но этого не случилось и, возможно, не случится никогда.

Ему вдруг неодолимо захотелось упасть и заснуть, как неизменные пьяницы чоулов. Захотелось удрать куда-нибудь подальше, где он останется один и ничего не будет хотеть от людей, а люди ничего не будут хотеть от него. Станет есть плоды деревьев, что никому не принадлежат, спать под ясным синим небом, убаюканный шумом волн и ветра из далеких краев. Айян представил себя на громадном рекламном щите: он идет по длинной, сужающейся к горизонту дороге, спиной к миру, навстречу бескрайнему морю, а на морском горизонте встают раскаленные буквы – «Свободный Мужчина®».

Но он понимал, что свобода холостяка – свобода бродячего пса. В такие дни, когда чувствовал, что вязнет в семейной жизни, Айян извлекал из памяти воспоминание о том вечере, когда Оджа испуганной невестой впервые вошла к нему в дом. Она была так красива, а ее страх так возбуждал. Но в первую ночь, когда он сел рядом с ней на супружеский матрас, набитый погребальными розами, оставленными соседями и друзьями, он обнаружил, что его молодая жена порезала себе руки и ноги лезвием «Топаз». Проделала это осторожно и вдумчиво, чтобы не задеть вены. Организовала себе отговорку, чтобы ее не трогали. Так она береглась от посягательств незнакомца.

– Я боялась. – Это первое, что она сказала ему в жизни.

– Чего? – спросил он. И она взглянула на него с еще большим ужасом.

Айян где-то читал, что женщине нужно приготовиться, что бы это ни значило. И решил подождать. Где-то на втором месяце их совместной жизни теща под предлогом невинного визита подослала к ним двоюродную сестру Оджи – проверить, все ли ладно. За сбиванием творога девушки беседовали о сокровенном.

– Он это еще не сделал? – вскричала кузина. – С ним точно что-то не так. – Она рассказала о какой-то темной штуке, «которую будто не доели», что пригвоздила ее саму еще до того, как она поднесла своему мужчине молоко в брачную ночь. – Оно здоровенное, было больно, – прошептала кузина. – Я потом два дня ходила, как паучиха.

Вскоре Айян все же затребовал свое – как-то вечером в воскресенье, когда Оджа сидела на полу и резала лук. Когда все закончилось, Оджа посмотрела в потолок – а по щеке скатилась луковая слеза – и спросила несколько разочарованно:

– И все? – Затем вдруг задрала ноги и в терапевтических целях прижала колени к лицу.

Первый год их брака прошел в непрерывной болтовне о чем-то, что теперь уже не вспомнится, и в мгновениях одиночества, какое временами несло на себе мрачный отпечаток изгнания, а временами – счастливого уединения сбежавших любовников. И в их нечастых любовных утехах, которые Оджа осеняла спокойным, заинтересованным взглядом. И в непреходящем осознании Айяна, что пачка презервативов в их доме пережила банку свадебных солений.

Тогда-то ему и приснился кошмар, который он никогда не стал бы пересказывать Одже. Ему привиделось, что его призвал Бог, выглядевший в точности как Альберт Эйнштейн, только сильно освещенный. Бог спросил его:

– Зачем ты женился?

Айян пылко ответил:

– Чтобы заниматься сексом в любое время дня и ночи.

Бог мгновение смотрел на него задумчиво, а потом на его лике прорезались смешливые морщинки. Улыбка переросла в смех, а смех породил эхо. Мужчины и женщины на улицах тоже смотрели на Айяна и безудержно хохотали. Люди, свисавшие с местного поезда, закидывали головы и веселились. Машинист остановил поезд – от смеха. На рынке, прикрывая рты, хохотали рыботорговцы. Даже портрет Джавахарлала Неру в раме на стене держался за живот и смеялся так, что у него из петлицы выпала розочка. И тогда Айян увидел на громадном рекламном щите лицо своей красавицы-жены, от всего этого смущенное и так изящно смятенное. Он проснулся в ужасе, потому что такой ее вид был непереносим.

Сообразив, что это лишь сон, Айян повернулся к спящей рядом фигуре и обнял ее. И хотя глаза жены были закрыты, она жадно приняла его объятия, словно и сама, блуждая во снах, оказалась в той же сцене.

* * *

У школьных ворот Айяну перепало пиршество: разглядывать молодых матерей. Лица у них все еще были юны, вольная плоть колыхалась в тугих маечках подобно воде распутных розовых лож в тамильских фильмах. Их брюки ошалевали, обтягивая все это, асимметричные линии трусиков походили на птиц в небе, изображенных беспечным
Страница 5 из 18

карикатуристом. Нынче многие юные матери носили и длинные юбки. Он считал, что это красиво. В чоулах мамаши никогда юбок не носят. Два года назад дерзнула одна женщина. Пока добралась до разбитых мощеных улиц, над ней посмеялось столько народу, столько глаз осудило этот ее порыв, что она опрометью вернулась домой, смирилась с судьбой и показалась на люди в шальварах.

По утрам воздух вокруг школьных ворот словно уплотнялся. Мальчики в белом и девочки в синих фартучках уходили от родителей с несчастными лицами. Вечерами они весело неслись к воротам – так в этой стране выжившие в землетрясении бежали бы к корреспонденту Би-би-си.

Айян посмотрел на сына. Ади был в белых рубашке и шортах. И в ладных черных ботинках. Его сумку, крупноватую для десятилетнего мальчика, держал отец. Вид спокойного задумчивого мальчика утешал. И тайная игра, которую они затеяли, мать всех игр, вновь наполнила Айяна предвкушением. Иногда он больше ничего у жизни и не просил – лишь восторга предвкушения.

Одинокий охранник, облаченный в хаки и фуражку, которые его обязывали носить, смотрел в спины уходящим юным матерям так, будто его жена была нравственно выше. Он дружелюбно кивнул Айяну, почти подпихивая его взглянуть на одну очень пухлую молодую мамашу. Айян не снизошел. И никогда не снисходил, потому что хотел дать охраннику понять, что они не ровня, что охраннику следует уважать его в той же мере, в какой он торопливо салютовал отцам, подкатывавшим на автомобилях. Но охранник понимал, что утруждаться тут не стоит.

Директрисой в школе служила несгибаемая салезианская матрона. Покрывало покоилось на середине ее черепа. У нее были толстое изменчивое лицо и суровый взгляд. Она была квадратна и мускулиста, а на голенях, видневшихся из-под рясы, росли жесткие волосы. Звали ее Сестра Честити.

Иисус Христос в терновом венце угрюмо озирал комнату, приложив руку к видимому сердцу, полыхающему огнем. Директриса выказывала экологическую сознательность (нехарактерную для католического матриарха). Стол ее был захламлен сделанными из бумаги мелочами и прочими предметами из переработанных материалов. «В кабинете этой женщины все когда-то было чем-то другим», – сказал Айян Одже после первой встречи с Сестрой Честити.

– Вот мы и встретились снова, – безрадостно произнесла Сестра Честити, указывая Айяну на стул. Она обычно разговаривала с ним на хинди с легким малаяльским акцентом. – Отчего же мать ребенка не является, когда неприятности? – спросила она.

– Она вас боится, и ей ужасно стыдно за него.

– Где Ади? Уже на уроке?

– Да.

Воцарилась неуютная тишина, потому что этого хотелось Сестре Честити. Затем она произнесла:

– Господин Мани, не знаю, радоваться мне за вашего сына или печалиться. Его просят выполнить сложение, а он рассуждает о вещах, которые мальчики намного его старше даже не понимают. Он хочет знать про скорость света, гравитационное ускорение и тому подобное. Очевидно, он своего рода гений, и мы должны его поддерживать. Он очень особый. Но его поведение в школе и что он ляпает перед всем классом, его сомнения в авторитете учителей, понимаете, – такое мы терпеть не можем.

– Я прослежу, чтобы он вел себя как следует. Его трудно контролировать, но я сделаю все, чтобы призвать его к дисциплине.

– Дисциплина. Именно. К этому и сводится образование.

Когда показалось, что встреча окончена, она придвинула к Айяну две книги. Обе – о жизни Христа.

– Это мое малое усилие, как обычно, чтобы привести вас ближе к Господу, – с улыбкой сказала она. Ее глаза потеплели.

– Я люблю Христа, – тихо вымолвил Айян.

– Почему же вы его не примете?

– Я его принимаю.

– Примете формально, в смысле. Никакого принуждения, разумеется. Мы никогда не принуждаем. Вы же понимаете, что перевод на бесплатное обучение и другие мелочи, которые мы можем вам предложить, – исключительно в порядке уступки финансово неблагополучным христианам – станут для вас величайшим подспорьем.

– Я думаю над этим. Пытаюсь уговорить семью. Столько предубеждений против обращения, знаете ли.

– Знаю, знаю. Человеческий ум так невежествен, – сказала Сестра Честити. Она вперила в него глубокий суровый взгляд. Она обожала паузы. Одним лишь молчанием она обычно предлагала ему оставить ее или же сидеть и не двигаться. Теперешнее было затишьем перед проповедью. Он задумался, действительно ли она девственница.

– Господин Мани, – сказала она, – в некотором смысле вы – добрый христианин.

– Правда?

– Правда, господин Мани. Как великодушно вы простили тех, кто издевался над вашими праотцами. Я о браминах и о том, что они творили. Что они и поныне творят. Между собой они по-прежнему зовут вас неприкасаемыми, вы же знаете, да? На публике они называют вас далитами,[5 - Далит («угнетенный») – самоназвание общественной прослойки, прежде именовавшейся «неприкасаемыми», введено в обращение борцом за права «неприкасаемых» Б. Р. Амбедкаром в 1930-х гг.] но между собой – вот этим ужасным словом.

– Я знаю, – сказал Айян, пытаясь изобразить гнев и волнение, потому что именно этого она и хотела.

– Индуизм – он такой, господин Мани. В нем есть высшие касты и есть далиты. Брамины и неприкасаемые. И это никогда не изменится. Люди лишь делают вид, что все поменялось.

– Правду говорите, Сестра. Брамины сломали мне жизнь еще до моего рождения. Моего деда не допустили в школу у него в деревне. А когда он разок попробовал туда проникнуть, его избили. Если бы он смог учиться в школе, моя жизнь сложилась бы лучше.

– Совершенно верно, – отозвалась она. – Скажите, господин Мани, в знаменитом Институте, где вы трудитесь, все ученые – брамины?

– Да.

– А вся обслуга – далиты?

– Да.

– Но не потому, что брамины умнее далитов, – сказала она.

– Нет, – ответил Айян, теперь разрешая себе несколько погрузиться в пучину ярости, хотя именно этого и желала Сестра Честити. – Восход браминов длился три тысячи лет, Сестра. Три тысячи лет. И под занавес этих проклятых веков новые брамины прибыли в свои вегетарианские миры, понаписали книг, заговорили по-английски, выстроили мосты, поведали о социализме и соорудили себе новую недосягаемую жизнь. А я явился в мир очередным безнадежным далитом – в однокомнатное жилье, сыном дворника. И они хотят, чтобы я вылез из своей норы, разинул рот на их достижения и взирал на них с благоговением. Гении тоже мне.

– Гении тоже мне, – прошептала она гневно.

– Они убийцы, – сказал Айян и заметил, что она улыбается в точности как он. Незримо.

– Вот поэтому-то вы и добрый христианин, господин Мани. Вы простили их, браминов, и их великую выдумку – индуизм.

– Я не прощал их, – возразил Айян. – И вы это прекрасно понимаете. Я давно отказался от индуизма. Я буддист.

– Господин Мани, – вымолвила она с усталым видом, придвигая по столу две подарочные книги еще ближе к нему, – что индуизм, что буддизм – все едино.

* * *

Айян Мани прошел в невысокие изящные ворота Института и собрал волю в кулак: предстоит пережить еще один день в этом приюте для великих умов. Он помахал унылым охранникам в стеклянной будке, те улыбнулись в ответ.

– Беги давай, опаздываешь! – крикнул один и дружелюбно хмыкнул: – Большой Человек уже прибыл.

Айян никогда не понимал,
Страница 6 из 18

почему это место так серьезно охраняется. В конце концов, здесь происходил всего лишь поиск истины.

Научно-исследовательский институт размещался на десяти акрах холмистых газонов среди одиноких древних деревьев. В центре участка стояло приземистое Г-образное здание, затаившее дыхание за закрытыми окнами. По обеим сторонам от него зеленел тщательно подстриженный главный газон. Позади прямоугольной части здания к сырым черным валунам скатывался двор. А дальше было море.

Здесь никогда не переоценивали вменяемость, а невменяемость никогда не путали с нездоровым умом. Иногда на местных дорожках спокойные мужчины, если им требовалась подходящая компания, разговаривали сами с собой. Здесь находили прибежище те, кто желал провести всю жизнь, пытаясь понять, почему во вселенной так мало лития, или отчего скорость света такая, какая есть, или зачем гравитация – «такая слабая сила».

Айяна преследовало неотвязное желание удрать из этого дурдома. Тринадцать лет – перебор. Он уже не мог выносить величие их призвания – того, как они обсуждали, писать им «вселенную» с прописной буквы или со строчной, и напыщенность, с которой они, потратив горы общественных денег, провозглашали: «Человек по-прежнему ничего не знает. Ничего». И поддельное благородство, с каким скрывали свой неизлечимый шовинизм и сообщали репортерам: «Ученого-физика в конечном счете судят по его цитируемости. Ей необходимо постоянно публиковаться». Они были надменны: втайне считали, что цель их величественна, и не сомневались, что в наши дни лишь ученые имеют право быть философами. Однако наличные считали, как и все остальные. Послюнявленным указательным пальцем, с внезапной медитативной серьезностью.

Хоть Айян и опоздал в то утро на работу, он все равно неизбежно замер перед меловой доской на крыльце главного корпуса. То был утренний ритуал, который всегда утишал пламя у него в груди. «МЫСЛЬ ДНЯ», – гласила доска нестираемой белой краской. А ниже размещалась цитата-однодневка, записанная мелом:

Бог не играет в кости. – Альберт Эйнштейн

Айян снял с доски тряпку и стер знаменитую цитату Эйнштейна, вырванную из контекста. Потом сделал вид, что сверяется с бумажкой, – на случай, если кто-то смотрит. И вывел:

То, что санскрит – лучший язык для компьютерного кода, – миф. Эти враки долгие годы распространяли индийцы-патриоты. – Билл Гейтс

Билл Гейтс никогда такого не говорил. Иногда Айян изобретал цитаты, оскорблявшие индийскую культуру – эту исключительно браминскую историю. Никто не помнил, кто и когда именно дал Айяну задание записывать «Мысль дня». Но он выполнял его ежедневно, исправно. Обычно запечатлевал подлинные цитаты. Иногда развлекался.

Он сел в лифт и поехал в тишине, бережно соблюдаемой тремя сладостно благоухавшими пожилыми учеными, погруженными в свои глубокие дорогостоящие мысли. Вышел на третьем этаже и прошагал почти беспредельным коридором, который здесь в шутку именовали «предельным». Вдоль коридора располагались пронумерованные двери. За каждой сидел великий ум, и в промежутках между разгадыванием тайн вселенной кое-кто из них надеялся, что другой кое-кто помер. Сейчас ситуация несколько накалялась. Назревала война. Здесь она всем была известна как Незадача Исполинского уха.

В дальнем конце коридора находилась дверь с табличкой «Директор». За ней была просторная приемная – почти такая же, как вся квартира Айяна. Зевнув, он уселся в уголок за монитором, тремя телефонными аппаратами и паранормальным факсом, который вдруг оживился и таинственно зашептал исподтишка. Напротив Айяна стоял потертый черный кожаный диван – сейчас он пустовал, но вмятины долгих ожиданий не сходили с него никогда. Между столом и диваном пролегал короткий проход, он упирался в дверь, объявлявшую о том, какой адский обитатель за ней скрывается: «Арвинд Ачарья».

Айян глянул на дверь без страха и набрал номер.

– Простите за опоздание, сэр, – сказал он. – Будут ли указания? – Линия отрубилась, как и ожидалось.

Айян положил трубку и спокойно принялся разглядывать пальцы. Трубки на всех трех телефонах на его столе покоились на своих рычагах. Редкость. Обычно одна была снята. Так происходило оттого, что он почти всегда являлся прежде Ачарьи, звонил по одному из директорских телефонов отсюда и оставлял трубки обоих телефонов слегка не на месте. Таким манером Айян мог брать трубку, слушать разговоры в кабинете Ачарьи и всегда иметь фору по части любых событий в Институте, а значит – и во вселенной.

Пришел слуга и заполнил приемную едва слышным запахом пальмового сахара. Кое у кого из обслуги был такой запах. На стол к Айяну бухнулась толстая пачка бумаг.

– Большому Человеку, – сказал холуй тихо, нервно поглядывая на внутреннюю дверь.

Айян быстро пролистал бумаги и хмыкнул. Очередной эпический анализ космических наблюдений от приглашенного исследователя. Этот пытался доказать, что некий объект в глубоком космосе на самом деле – белый карлик.

– Что там, Мани? – спросил слуга с внезапным любопытством. – Ты вообще понимаешь вот это все, что к тебе на стол попадает?

– Понимаю, друг мой, понимаю, – ответил Айян и попытался измыслить объяснение. – Парень, который все это написал, пытается растолковать, что некий предмет в космосе – разновидность звезды.

– И все? – спросил холуй почти с досадой.

– Да, все. И у этой разновидности звезды есть название, – ответил Айян. – Белый карлик. – Холуй хихикнул. – А через год, – зашептал Айян, – другой парень скажет: «Нет-нет, это не белый карлик, а бурый». А еще через год кто-нибудь скажет: «Нет-нет, не бурый карлик, да и вообще не звезда, а планета». И тогда они примутся спорить, это каменистая планета или газовая и есть ли на ней вода. В этом вся потеха, дружище, вся потеха.

Слуга прикрыл рот ладонью и снова хихикнул, отчасти от недостатка понимания. Но тут что-то вспомнил.

– Хочу тебе кой-чего показать, Мани. – Он залез в карман и извлек банковскую карточку. – Сегодня получил, – сказал он и посмотрел на нее с нежностью. – А все ты, Мани, – добавил он.

Айян помог этому холую открыть банковский счет. Он как-то ухитрялся повсюду заводить знакомства, благодаря которым необходимость добывать всякие трудные документы отменялась как по волшебству. Айян склонился к облагодетельствованному и тихонько произнес:

– Знаешь, что я проворачивал, когда только-только появились банкоматы? Машина выплевывала наличные, а я забирал только те купюры, которые посередине. А первую и последнюю оставлял. Это непростое искусство. Нужна сноровка. Практика. Потом машина заглатывала эти две оставшиеся бумажки, а запрограммирована была так, что в итоге транзакция не засчитывалась. Банкомат выкидывал выписку, на которой значилось: «Снято ноль рупий». Теперь-то автоматы поумнели.

Холуя легко удивить – он покачал головой.

– Ты такой умный, Мани, – сказал он. – Будь у тебя предки, как у этих людей, ты бы сидел в собственном кабинете, со своим секретарем.

– Есть в жизни кое-что помасштабнее, – сказал Айян. – Еще увидишь, как далеко я пойду.

Дверь снаружи открылась, напугав холуя, который от изумления постоянно вытягивался во фрунт. Шум из коридора заполнил приемную, как свежий воздух. На
Страница 7 из 18

пороге, держа дверь нараспашку, стоял радиоастроном Джана Намбодри, жизнерадостный замдиректора Института, неизлечимо влюбленный в вельветовые брюки.

– Доброе утро, – произнес он бодро. Его прическа вечно отвлекала Айяна. Серебряная приливная волна волос придавала ему чарующей бойкости. А еще у него было длинное благодушное лицо, каким ушлые женщины обычно не доверяют.

В Намбодри всегда было эдакое тихое достоинство, нечто очень спокойное, хоть он и пребывал в самой сердцевине Незадачи Исполинского уха. Он хотел слушать небеса при помощи радиотелескопов и ловить инопланетные сигналы, но Арвинд Ачарья ему не давал.

– Сам-то, видимо, уже приехал, – сказал Намбодри, заговорщицки косясь на внутреннюю дверь.

– Да, он у себя, сэр, но просил полчаса его не беспокоить, – соврал Айян. Он никогда не упускал ни малейшей возможности доставить брамину хоть толику неудобств. Намбодри мгновение попялился в пол, затем ретировался.

– Что-то происходит, Мани, – сказал холуй. – Мои ребята говорят, что-то большое случится. Очень напряженно как-то все. Старики в коридорах шепчутся. Что такое?

– Война браминов, – сказал Айян. – Вот что. Потеха будет.

– Война? Какая война?

Айян задумчиво уставился на свои пальцы.

– А вот какая, – проговорил он с оттяжкой. – Кое-кто хочет изучать инопланетян в космосе при помощи штуки, которая называется радиотелескоп. Они думают, будто можно получить сообщения от космических форм жизни. Но Большой Человек в кабинете говорит, что они порют чушь. Он им не позволит так искать инопланетян. Говорит, что искать пришельцев можно только одним способом – его.

– И что это за способ?

– Он считает, что пришельцы – они маленькие, как микробы. Что они все время падают с неба на Землю. И хочет отправить наверх воздушный шар и поймать их.

– И все? – прошептал холуй.

– Да, все, – ответил Айян.

Холуй ушел, а Айян пролистал доклад, принесенный Арвинду Ачарье. Там была уйма всякой математики, и ее непостижимость сообщала труду некую особенную мудрость. Айян приучился читать все, что попадалось ему на глаза, даже если он не вполне понимал прочитанное, поскольку верил, что здесь все, включая сыновей городских дворников, – для того, чтобы собрать всю возможную информацию и лишь потом умереть со странным выражением на лице. В детстве он читал все, что подворачивалось под руку. Так он и выучил английский. Даже когда ходил с друзьями на кинофестивали, чтобы поглазеть на не вырезанную цензурой обнаженку в зарубежных фильмах, он старался прочитать каждое слово в бесплатных программках.

Айян изучал мрачный сказ о белом карлике, уперев локти в стол и сжимая пальцами виски. Вид у него был скорее решительный, нежели заинтересованный. Но давалось трудно. Никак не получалось пробиться сквозь бесчувственную блеклость этой прозы. И тут до него долетел резкий лимонный дух. Он поднял голову. Это всегда зрелище.

Он быстро набрал номер и сказал:

– Доктор Опарна Гошмаулик, сэр. – Айян положил трубку и жестом пригласил посетительницу на бывалый черный диван. Ачарья велел впустить, но Айян хотел ее хорошенько разглядеть. – Придется подождать, мадам, – сказал он ей.

Миг, когда три месяца назад Опарна Гошмаулик пришла в Институт на собеседование, – синее сари, которое стенографы сочли коварнейшим мастерским приемом, жесткие волосы стянуты сзади в яростный узел, – стал потрясением. Даже теперь она, почти красивая в продуманно скромных бежевых шальварах, нацеленных на угомон мужчин, была целым событием. Престарелые ученые вечно заворачивали сюда из коридоров – излагать многочисленные истории о своем прошлом и о великих своих делах. А в интермедиях между наставлениями они пытались уловить запах ее дыхания.

У нее было круглое неприветливое лицо и безупречная породистая кожа, влажные губы и брови, изумленно, хотя, быть может, ненамеренно изогнутые. Глаза – иногда высокомерные и отстраненные, а иногда и улыбчивые.

Айян тайком подглядывал за ней, а она задумчиво смотрела в пол. Еще одна женщина высшей касты, для него недоступная. Она ездила в Кафедральную школу на заднем сиденье отцовского автомобиля. Потом – в Стэнфорд. А теперь вот – глава отдела астробиологии, одинокая королева подвальной лаборатории. Для этих женщин все просто. Того и гляди какой-нибудь бестолковый репортер напишет, что она «взяла штурмом мужской бастион». Такие женщины в наши дни только этим и заняты. Штурмуют мужские бастионы. «Вопреки всему» – все они. Но какую такую кабалу терпели эти женщины, чего их лишали их отцы, какие возможности они упустили, чего такого им не скормили, почему они так носятся со своей женской природой? Оджа Мани даже не догадывалась о существовании какой-то там «женской природы». «Уцененка» – вот как назвали бы ее женщины вроде Опарны и даже втихаря посмеялись бы над ней, если бы встретили: над пуд рой на ее загривке, над маслом в волосах и над желтым сиянием куркумы на лице.

К Опарне и всем ее подругам Айян ощущал безграничную ненависть. Конечно, и у них свои страдания. Преимущественно – из-за положения мужчин. Мужчинами они были одержимы. И под мужчинами подразумевали людей, не равных Айяну.

Опарна знала, что он на нее смотрит. Козел. Она вскинула взгляд и посмотрела ему в глаза. Айян на миг встретил это прямое жжение и отвернулся, однако и этого хватило понять, почему она все время казалась такой знакомой.

Какой бы сдержанной и нормальной она ни выглядела, в ее глазах он видел скрытое безумие, какое бывает у некоторых женщин, – оно подталкивает мужчин жениться на других, от греха подальше. Обещая мимолетность, они заманивают мужчин, а затем пугают их, убиваясь в неукротимых рыданиях или бормоча имя мужчины из своей далекой юности. Опарна Гошмаулик была наваждением, что для него навсегда за пределами досягаемости, но, невзирая на множество общественных рангов, разновидностей людей на свете считано, и с типажом Опарны иметь дело ему доводилось.

То было больше десяти лет назад, когда он еще трудился продавцом в «Эврике Форбз». В те времена он влюблял в себя машинисток, секретарш и продавщиц – зачаровывал их своей начитанностью, замыслами грядущих восстаний против богатых, шутками о браминах. Они разрешали ему тискать их груди на набережной Ворли. А дальше, заблуждаясь насчет порядочности, заговаривали о женитьбе. А в повисавшей паузе плакали. Так уж повелось на набережной Ворли: чары ластятся, любовь рыдает. И такая любовь его устрашала.

А когда они принимались отталкивать его руку от своей обездоленной груди и заводить разговоры о том, к чему все это клонится, и нашептывать о бесхитростности брака, он оставлял их с осознанием, что свою девственность они могут обналичить где-нибудь в другом месте. Но те, кто занимался с ним любовью в кустах на пляже Акса или в дешевых отелях Манори, – вот эти были опасны. Это их он увидел в обманчивом покое Опарны. Следом за их жеманной наготой и необузданными стонами, которые ему приходилось глушить, засовывая пальцы им в рот, следом за непринужденными комплиментами, какой он прекрасный любовник, какой заботливый и знающий, какой у него большой член (хотя не слишком-то со многими мужчинами они и спали), наступало безумие. Они рыдали безо всякой
Страница 8 из 18

причины, болтали о смерти и просили жениться – с великой горечью, что под стать нищете бледно-желтых стен дешевых ночных комнат. Они научили его бояться любви и отправили на Фолкленд-стрит, на жесткие мат расы проститутки, простыни у которой все еще были мокры от пота клиентов, бывших с нею до него. Он раскачивал ее под собой и навсегда запомнил, что она при этом пела: «Джут бхоле каува кате». У песни не было смысла. Никаких метафор. Когда он попросил ее заткнуться, она ответила: «Но мне же надо как-то время коротать». Он бросил ей сколько-то купюр и удрал. Ее смех летел эхом ему в спину. Ни один скорбный крик из всех, какие он слышал в жизни, не шел ни в какое сравнение с этим безумным смехом – по глубине тоски.

Он частенько говаривал своим девушкам, взиравшим на него с нарастающим обожанием на парапете набережной Ворли: «Что грустнее всего на свете? Пара, которая плачет вместе. Над своей несбывшейся любовью или на похоронах своего ребенка. Мужчина и женщина, плачущие вместе. Нет ничего сокрушительнее». Но сам-то знал, что смех той шлюхи куда хуже. Его он никогда не забудет. «Возвращайся, герой», – сказала она.

Не в силах ни выполнять обещания, какие приходилось давать только за то, чтобы потрогать груди девиц, говоривших, что любят его, ни терпеть внезапные горести свободомыслящих женщин сразу после того, как они сводили ноги вместе, ни выносить вопли проституток-упырей, он наконец решил дать брачное объявление в дорогом бюллетене газеты «Махараштра Таймс». И нашел себе девственницу, не имевшую воспоминаний, какие он оставил по себе другим женщинам.

* * *

Айян Мани пригласил ее войти. Опарна поднялась с усталого черного дивана. Она не понимала, почему у нее так колотится сердце. Было в этом отшельнике за дверью такое, от чего ей становилось не по себе. Три месяца назад Арвинд Ачарья собеседовал ее, что-то при этом читая. А когда все же взглядывал на нее, в его глазах было полное безразличие – словно тридцатилетних женщин тут за людей не держали. Он угрюмо рассмотрел ее и сказал:

– Вы родились после «Майкрософта»?

Она толкнула внутреннюю дверь и вспомнила ее неожиданную тяжесть. Ачарья, нависая над бумагами, всегда казался крупнее, чем она его себе представляла. Его стол был завален горами сброшюрованных докладов и журналов. И еще там был любопытный камень, который служил ему пресс-папье. Поговаривали, что это кусок метеорита, который он стащил много лет назад из какой-то лаборатории. В цилиндрической склянке стояли четыре свежие орхидеи, и Опарна знала, что эти цветы – не его затея. Рядом со столом размещалась громадная мусорная корзина, четыре фута в высоту. Позади него – длинное раздвижное окно, словно живой портрет Аравийского моря. Стены – девственно голые. Никаких фотографий, никаких цитат в рамочках, никаких афористических заповедей, которые так любят мужчины. Ничего. В дальнем углу комнаты стояли, образуя каре вокруг маленького столика, четыре белых дивана. Эти диваны вечно резали ей глаз. Белые диваны? Зачем?

Она села напротив его могучего стола и подумала, не откашляться ли. Нет, слишком киношно, и потому она решила помалкивать и внимательно его разглядеть. Серебряные пряди волос на его розовой лысой голове вздымались и опадали от ветерка из кондиционера прямо над ним. Его толстые уверенные руки покоились на столешнице. Спокойные слоновьи глаза обычно смотрели прямо в сердце вторгшегося. А иногда глядели младенчески.

Как-то раз Опарна полночи гуглила Ачарью. Искала случайные фотографии его юности. Он всегда был в плохо сшитых костюмах и казался гораздо сердитее, его суровые глаза словно проницали меняющееся время эдак растерянно, будто в физике разразился кризис. И, по мнению молодого Ачарьи, так оно и было. Он провел лучшие годы своей жизни, страстно желая разгромить любимую всем белым светом теорию Большого взрыва – что все началось с микроскопической точки, и потом целая вселенная слепилась минуты за три в необъяснимом событии под названием Большой взрыв.

До чего же этот человек ненавидел эту теорию. Он обвинял Большой взрыв в христианскости. Ватикан желал начала – и Большой взрыв его обеспечил. С точки зрения Ачарьи, Большой взрыв был мгновением в жизни белых людей, когда Бог сказал: «Попытайтесь вникнуть, начиная отсюда». Ачарья не желал это принимать. У его вселенной не было начала, не было и конца. «Потому что я не христианин» – его знаменитая фраза. Он до того ненавидел теорию Большого взрыва и видел в ней столь отвратительное влияние религии, что на свадьбе своей племянницы с американцем в Сан-Франциско, услышав, как священник торжественно произносит: «В начале было Слово», – он запустил в алтарь ботинком.

Примерно тогда же (лет тридцать назад) он был на пике своей умственной мощи. Многие верили, что его работа по гравитационному коллапсу обеспечит ему Нобеля, если Ачарья будет вести себя хорошо и уймет свое несуразное отторжение Большого взрыва. Ставки, так сказать, были не в пользу космологов. Ходил старый слух, что жена Альфреда Нобеля изменяла ему с астрономом и рогоносец вписал в завещание, что претендентов на его деньги, как-то связанных с астрономией, следует рассматривать только в исключительных случаях. Опарна верила этому слуху. Он очень походил на правду.

Ачарья был из той категории мужчин, которые сначала обретали убеждение, а потом остаток своих дней искали такую безделицу, как доказательство. Опарне такие мужчины нравились. В мире, где нечто столь низкопробное, как практичность, все чаще путали с мудростью, эти мужчины устарели. Когда они говорили, в их словах было столько мощи именно потому, что они знали: есть такая штука – истина. Они просто верили, слепо. И долгие годы Арвинд Ачарья верил сердцем, что на Землю все время падают микроскопические пришельцы. Чтобы это доказать, он собрался наконец послать воздушный шар на высоту сорок один километр, а на шаре – четыре стерилизованных металлических контейнера, которые собрали бы воздух на такой высоте. Затем контейнеры предполагалось спустить, а Опарна в своей подвальной лаборатории изучила бы их содержимое. Если там оказались бы микробы, это означало бы лишь одно. Они прибыли из космоса. Человечество нашло бы наконец инопланетян.

Опарна вытянула шею – посмотреть, что там читает Ачарья, но под таким углом разобрать было трудно.

На самом деле он погрузился в конфиденциальный доклад о таинственных красных дождях над Кералой. Никто не мог убедительно истолковать это явление, подтвержденное тысячами обывателей, ошарашенных красным ливнем, но Ачарье казалось, что он понимает, в чем дело. И как раз формулируя в уме простое объяснение, он почувствовал смутный запах, который, подумалось ему, прилетел из другого времени – как старое воспоминание. Запах показался знакомым, но ему не удавалось его определить. И тут до него дошло: это дух юности, и он очень близко. Юность. Жалкая, отчаянная, нищая – преувеличена слава ее. В глубине души он знал, что при сильном теле ум невежествен и мал и его оскотинивает обман – временами в виде любви, а иногда в виде убеждений.

– Доктор Ачарья, – еще разок отважилась Опарна. Он откинулся в кресле и мирно обозрел ее. Она ему нравилась. Произвела в Южной Америке осмысленное
Страница 9 из 18

исследование частной жизни микробов почвы, которые выживали в почти внеземных условиях. Свежа, умна и знает все, что ей положено. Женский интеллект, сдержанный и расторопный, он предпочитал гениальности мужчин – та частенько производила впечатление уродства.

Он потер руки и сказал:

– Ну что, Опарна. Итак. Что вас так задержало? – Она постаралась и бровью не повести. Тогда он уставился на дверь и погрузился в долгое уютное молчание.

Опарна попробовала осторожно начать:

– Вы меня вызывали?

– Да, вызывал, – сказал он. – Хотел узнать, как дела в лаборатории. Все в порядке?

Ей подумалось, что лицо у него как-то чересчур ухоженное. Зубы безупречны, из носа вообще ничего не торчит. Для индийца его возраста поразительно. Похоже, его опекает та же сила, что принесла орхидеи.

– Да, все в порядке, – ответила она. – Но, доктор Ачарья, вы говорили, что подвал – это временно.

– Я помню. Было бы славно обустроить астробиологическую лабораторию выше уровня моря. Сейчас никуда не годится. Знаю-знаю. Я вас вообще-то вызвал, чтобы сообщить скверные новости. Места нет. Лаборатории требуется простор, а у нас попросту нигде нет места, похоже, – кроме подвала.

Ачарья встал. Росту в нем было где-то шесть футов два дюйма. Громадное черное кресло содрогнулось от облегчения. Он крутнул брюки на талии.

– Пойдемте к вам в лабораторию, – сказал он и ринулся вон из кабинета. В приемной Ачарья вильнул пальцем, призывая Айяна Мани за собой.

Они двинулись втроем по нескончаемому коридору. Древесный перестук каблуков Опарны по-прежнему был настолько чужд Институту, приученному к невыразительной тишине мужчин, что Ачарья оглянулся на нее и ее ноги. Она кротко улыбнулась и попыталась идти потише. А из-за этого почувствовала себя глупо и на миг рассердилась. Опарна не привыкла к подобострастию и задумалась, с чего она вдруг так ведет себя в присутствии этого мужчины. Она слыхала о нем всякие громкие истории. О его эпохальных припадках ярости и трагической гениальности. Но не могла принять, что вот так оно между ними и будет дальше. Опарна поднажала, чтобы идти с ним в ногу, и поискала в голове, чего бы сказать такого дружелюбного, уравнивающего.

– Какой-то бесконечный коридор, – сказала она.

– Неправда, – ответил он.

Они спустились на лифте в подвал и прошли по ветвившимся узким коридорам, зажатым белоснежными стенами, под призрачное гудение незримой подземной машинерии. В конце коридора находилась дверь с табличкой «Астробиология».

То была огромная пустая комната. Громоздились нераспакованные коробки. Стены только что выкрасили в тускло-белый. Витал запах свежей краски. В дальнем углу размещался древний письменный стол с одиноким телефоном. Сбоку стоял деревянный стул.

– Вот что бывает, когда оборудование прибывает прежде плотника, – жизнерадостно сказал Ачарья, и на его голос отозвалось эхо. – Опарна, обращайтесь напрямую к моему секретарю. Он добудет все, что пожелаете. За исключением, конечно, окон. – Засим он покинул комнату и, как слон, побрел прочь.

Айян Мани извлек из кармана брюк планшетик, занес над ним авторучку и в ожидании уставился на Опарну.

– Какие будут указания, мадам? – спросил он. Айяну нравился ее запах. Он задумался, как так – женщина пахнет лимоном и при этом вроде такая недоступная.

Опарна же думала, что от Мани пахнет в точности освежителем воздуха. Но он хотя бы не воняет, как другие мужчины. На мгновение она вспомнила подругу, у которой случился бзик – спать только с бедняками, вот прямо с голодранцами. С шоферами, с холуями. Просто чтобы проверить, отличаются они в постели от людей с магистерской степенью по деловому управлению или нет, буэ.

Она побрела по просторам почти пустой лаборатории, уперла руки в бедра, а Айян меж тем разглядывал ее зад. Как красиво изгибаются эти бедра. Даже в намеренной скромности шальвар и сорочки он видел, сколь безупречно Опарна сложена. Он задумался, какая она без одежды. Попытался представить ее лицо, если б он драконил ее в кустах Аксы.

– Думаю, сначала посмотрю планы, а потом пришлю вам подробный список дел, – сказала она, не оборачиваясь. – Надеюсь на ваше проворство. Говорят, вы очень расторопный человек.

– Я человек маленький, мадам, – сказал он. – Человечек, которому то-се иногда удается.

– А я вот другое слышала, – сказала она, надвигаясь на него и пытаясь улыбнуться расчетливо.

– Кто я такой, мадам, по сравнению с учеными вашего уровня? – вымолвил он. – Благодаря тому, что вы делаете, я тут учусь тому-сему.

– Ну ладно, – проговорила она, громко вздохнув. – До скорого.

Уже в дверях он сказал:

– Жарко здесь. – Затем стремительно прошел в угол и щелкнул тумблером кондиционера. – Мадам, – продолжил он тихо, – не могли бы вы рассказать мне что-нибудь про Шаровую миссию?

– А вам зачем?

– Я каждый вечер придумываю научные истории для сына. Так он у нас засыпает. Весь мой материал – из Института.

– Как это мило, – хмыкнула она. (Айян, разумеется, понимал, до чего это мило.) – Сколько ему?

– Десять.

– Я не знаю, что вам уже известно, – сказала Опарна, – но дела обстоят так. Каждый год в атмосферу Земли попадает двадцать тысяч метеоритов. Они такие маленькие, что быстро сгорают. Доктор Ачарья считает, что на некоторых метеоритах может оказаться внеземная живая материя, вроде инопланетной ДНК, или даже целые микробы – или нечто совершенно неведомое человеку. Эти штуки выдерживают проникновение в земную атмосферу, но опускаются на Землю не сразу. Мы собираемся послать воздушный шар высоко над Землей. На шаре поднимем четыре емкости для проб. Это стерильные стальные баллоны, мы будем их контролировать с земли. На высоте сорока одного километра они откроются, соберут воздух и тут же закроются. Мы их спустим, и я изучу их содержимое. Вот прямо здесь.

– А если что-нибудь обнаружится?

– Тогда доктор Ачарья станет первым, кто найдет живую материю из открытого космоса.

– А почему сорок один километр над Землей? Почему не двадцать или десять? – спросил он, прищуром изображая любопытство, хотя и так знал почему.

– Потому что, – сказала она со сдержанным одобрением, – с Земли на такую высоту ничего не поднимается. Даже вулканический пепел так высоко не долетает. И поэтому, если мы найдем на такой высоте, скажем, бактерию, это будет означать, что она попала туда сверху, а не снизу.

– Вы такими удивительными вещами занимаетесь, – сказал он. – Похоже, сегодня вечером состряпаю сыну отличную историю.

Он двинулся к двери, и тут Опарна спросила:

– А что вам известно об Исполинском ухе?

– Ничего такого, что не известно вам, мадам, – сказал он, отступая на несколько шагов. Исполинским ухом называли тридцать радиотелескопов – здоровенную батарею циклопических тарелок, направленных в небо. Они стояли в ряд, словно белые чудовища, на обширных полях примерно в сотне километров до города. – Вы их видели? – спросил он. – Они институтские.

– Один раз, когда мимо ехала, – сказала она. – Красиво смотрятся. Зловеще.

– У Исполинского уха есть одна странность, – тихо сказал Айян. – Там нет ни одной бутылки шампанского. (Слово «шампанского» он выговорил странновато, но Опарна не обратила внимания. Ее куда сильнее заинтриговало
Страница 10 из 18

сказанное.)

– Ни одной бутылки шампанского, вы сказали? В Исполинском ухе нет шампанского. И почему это странно?

– Мадам, у каждого радиотелескопа в мире хранится бутылка шампанского. Такова традиция. Если придет инопланетный сигнал, нужно непременно открыть бутылку.

– Почему же Исполинское ухо без шампанского?

– Сами знаете почему, – сказал он с заговорщицкой улыбкой. – Директор на дух не выносит поиски внеземного разума. Он говорит, что это не наука. Прямо терпеть не может. Наши радиоастрономы умоляли его разрешить поиски сигналов разумной жизни. Но он не допустит.

– Знаю-знаю, – отозвалась она едва ли не мечтательно. – Почему, интересно, он такой непреклонный?

– Небеса разговаривают с Землей очень тихо, мадам, – сказал Айян. – Мобильный телефон, оставленный на Луне, станет всего лишь третьим по отчетливости радиосигналом во всем небе. Вообразите, какие помехи наводят на радиотелескопы наши земные приборы. Радио из проезжающего мимо автомобиля может породить дикие слухи об инопланетном контакте. Поэтому директор и считает, что это несовершенный способ поиска инопланетян. И к тому же ему не кажется, что инопланетяне вообще имеют привычку слать сигналы.

– Вы много чего знаете, Айян, – сказала она с искренней улыбкой.

– Я человек маленький, мадам, я лишь вылавливаю всякие мелочи из того великого, чем заняты люди вроде вас.

Он заметил, как под ветерком кондиционера набухли ее соски.

Айян ушел, а Опарна села за стол и отсутствующе уставилась в стену. Так она просиживала часами – безо всякого дела. Сердце ее наполняла старая безымянная печаль. Та самая меланхолия сумеречного дождя на безлюдной улице. Будто на необитаемом острове. Еще пять лет назад она бы разревелась как дура.

Опарна отправилась на крыльцо проветриться. Встала за толстой колонной, закурила. Поливавший газон полуголый садовник уставился на нее. Несколько мужчин, обсуждавших ленту Мёбиуса, проходя мимо, умолкли.

«Да-да, глядите на меня, – бормотала она про себя. – Именно. Я курю. Я наверняка шлюха».

Ее постоянно провожали взглядами, и ей только предстояло привыкнуть к тому, что она находится в мире мужчин. Научиться смеяться шуткам, от которых не смешно. Улыбаться, когда Джана Намбодри скажет: «Мы искали красоту в физике, но, похоже, она снизошла на астробиологию». Улыбаться, даже когда узнает, что на двери дамского туалета на третьем этаже написано «Дамы», а на двери мужского – «Ученые». Она приучится выдерживать моменты, когда мужчины кидаются к ней в коридорах и объясняют, как пройти куда-нибудь, хоть она и не просила. Она будет старательно пробираться по этим длинным коридорам, как тень, – и ежедневно терпеть неудачу.

Она сделала еще одну долгую затяжку, бросила окурок и почувствовала себя чуточку мужественнее, придавив его ногой.

* * *

Арвинду Ачарье сумрачный гул кондиционера нравился. Он напоминал ему смутное гудение, какое, по давнишним институтским предположениям, издавала юная вселенная. Он внимательно слушал этот гул и читал очередную сводку о красных дождях в Керале. Тут вошел Айян Мани с пачкой факсов.

– В приемной доктор Намбодри, – сказал он, кладя бумаги на стол. Айян всегда обращался к директору на тамильском, потому что знал, до чего это раздражает доктора Ачарью. Этот язык близко связывал их с директором через общее прошлое, хотя судьбы их резко различались. Особенно сильно отвлекал Ачарью диалект Айяна. Он напоминал директору о несчастных безземельных работягах – их печальные взгляды были его наваждением с самого детства, когда Ачарья смотрел на проносящийся мимо мир с заднего сиденья черного «морриса-оксфорда».

Ачарья положил бумаги по Красному дождю на стол и придавил их своим диковинным черным камнем.

– Пригласите его, – сказал он. Откинулся в кресле и стал ждать этого простого поединка, который он выиграет. Джана Намбодри вошел с видом более жизнерадостным, чем позволяли обстоятельства.

– Так ты придешь сегодня на ужин? – спросил он, усаживаясь с другой стороны стола от Ачарьи.

– Конечно – и на сей раз подашь рыбу, – ответил Ачарья.

– Арвинд, попытайся понять. Мы женаты на безнадежных вегетарианках.

– Меня и в моем доме ею кормят.

– Ладно, попробую, – сказал Намбодри и затем, как можно небрежнее: – Конференция SETI,[6 - Search for Extraterrestrial Intelligence (англ.) – совокупность проектов по поиску внеземного разума; началом SETI считают публикацию статьи Филипа Моррисона и Джузеппе Коккони «Поиск межзвездных сообщений» (Nature, вып. 184, с. 844–846).] Арвинд. Помнишь? Джала пригласили в Парагвай на конференцию SETI.

– А, Поиск внеземного разума в Парагвае, – отозвался Ачарья с тихим смешком. – Джана, – продолжил он уже серьезно, – есть ли какие-то свидетельства подлинности существования Парагвая?

– В смысле?

– Ты знаком с кем-нибудь из Парагвая?

– Нет.

– Никто не знаком.

– Но я отчего-то думаю, что Парагвай существует, – сказал Намбодри.

– Насколько я понимаю, они поездку не оплачивают? Нам платить?

– Да, но очень важно, чтобы он туда поехал.

– Нам не по карману, – сказал Ачарья. Он переложил ручку с места на место.

Намбодри был к такому готов. Ачарья в последнее время вел себя как скаредный гад. Экономил для своей Шаровой миссии каждую рупию. Мужчины поглядели друг на друга с нежностью старой дружбы – и с напряжением раздора, угрожавшего сделаться разрушительным.

– Ладно, – сказал Намбодри. – Тебе решать. Но, Арвинд, я пришел потолковать об Исполинском ухе.

Ачарья испустил негромкий стон: «Снова-здорово». Однако Намбодри настаивал.

– У нас на Исполинское ухо очень много запросов от радиоастрономов со всего света, – сказал он. – Тебе стоит хорошенько подумать. Придется разрешить поиск инопланетного сигнала Исполинским ухом. Даже у нас в Институте астрономы недовольны запретом.

– Я никому не позволю применять Исполинское ухо для чепухи, – сказал Ачарья и обвел комнату спокойным взглядом.

– Университеты предлагают очень симпатичные суммы за использование, – сказал Намбодри с некоторым отчаянием, хотя собирался быть настойчивым сдержанно.

– Мы этим занимаемся не из-за денег. Мы ученые, – отозвался Ачарья.

– Но, Арвинд, нам нужны средства.

Намбодри выбрал слово «средства» не просто так. В Институте на деньги смотрели свысока. А вот «средства» уважали.

Ачарья глубоко вдохнул. Не нравилась ему настойчивость в других мужчинах. Он сказал:

– Помнишь, мы все когда-то думали, что роботы изменят земной лик? Ученые говорили, что роботы сделают то, роботы сделают се. Но в итоге ничего толком не произошло. Знаешь, почему у роботов не получилось, Джана? У них не получилось, потому что человек сотворил их по образу и подобию своему. Первое поколение роботов было антропоморфным. Потому что человек одержим человеком. Ныне же самые успешные роботы – скажем, на автомобильном конвейере или в операционной – совсем не похожи на людей.

– К чему ты клонишь, Арвинд?

– Человеческий поиск инопланетян сейчас в той же безмозглой стадии, в какой когда-то была робототехника, – сказал Ачарья, и в голосе появилась некая угроза. – Я не стану поддерживать людей, которые считают, будто где-то далеко в космосе есть существа человекоподобные настолько, чтобы строить
Страница 11 из 18

машины для передачи нам радиосигнала. Человек не инопланетян ищет. Человек ищет человека. Это называется одиночеством. А не наукой. Вселенная попросту слишком велика, а нам о сознании известно слишком мало, чтобы ввязываться в поиск, основанный на узком представлении о жизни. Ученые хотят ловить инопланетные сигналы, потому что это дает им известность. Они – как Иисус Христос.

– Иисус Христос? – переспросил Намбодри с легким пренебрежительным смешком.

– Да. Они в точности как Иисус Христос. Ты же знаешь, он превратил воду в вино.

– Слыхал такую историю.

– С чисто химической точки зрения превращать вино в воду – куда большее чудо, чем воду в вино. Но этого он делать не стал. Потому что приди он в чей-нибудь дом и преврати там вино в воду, его бы распяли существенно раньше. Он знал, Джана. Он знал, что превращение воды в вино гораздо востребованнее. С поиском внеземных сигналов то же самое. Гораздо эффектнее, нежели искать пульсары. Обыватели в восторге. Журналисты в восторге. Осмысленнее искать в стратосфере признаки микроскопических пришельцев, прибывших на метеоритах.

– Ты хочешь сказать, Арвинд, что у сигналов внеземной цивилизации нет и малейшей вероятности?

– Математическая вероятность есть всегда.

– Уже хорошо, правда? Математическая вероятность. Ты послушай, Арвинд. В 1874 году «Американский медицинский еженедельник» сообщил нечто странное. Во время Битвы при Реймонде в Миссисипи в 1863 году пуля попала солдату в мошонку и разнесла ему левое яичко. Потом эта же пуля вошла в левую часть брюшины семнадцатилетней девушки, находившейся у себя в доме неподалеку. Девять месяцев спустя она родила здорового мальчика. Видимо, оставшаяся на пуле сперма попала девушке в яичник и та забеременела от солдата.

– Это она своей маме так объяснила.

– Это математическая вероятность, – сказал Намбодри. – Математической вероятности, какой бы малой она ни была, нам достаточно, чтобы взяться искать истину. В науке все ставки на надежду.

– Надежда, – сказал Ачарья сквозь горечь воспоминаний, – это отказ от сосредоточенности.

Намбодри угрюмо посмотрел в окно и потер нос. Он знал, что придется искать более хитроумные способы выиграть эту войну. Придется найти такие поля сражения, где Ачарья не будет знать, как воевать. Этот несносный жирный тиран когда-то был тощим приветливым мальчиком с озорными глазами. Когда они учились в Принстоне, Ачарья прославился тем, что растил марихуану в цветочном горшке. Он даже написал тайный справочник под названием «Планирование семьи» – подробную инструкцию для будущих поколений, как растить план в условиях студенческого общежития. Как тот мальчик превратился в это чудовище, желавшее враждовать с каждым ради чего-то призрачного – убеждений?

Намбодри встал со стула и направился к двери. И тут он кое-что вспомнил.

– Ты в курсе про Папу, да? – спросил он.

– Ты о чем?

– Арвинд, включи телевизор.

– Зачем?

– Папа умер.

Мужчины уставились друг на друга в полном молчании. Затем Ачарья улыбнулся.

У них с Папой Иоанном Павлом II было общее прошлое. Звезд мировой космологии пригласили на конференцию, назначенную в самом неожиданном месте – в Ватикане. Папская Академия наук созвала ученых, потому что Папа понял: теория Большого взрыва «Ветхому завету», в общем, не противоречит, – и захотел ее дружелюбно поддержать. Поскольку теория заявляла, что у вселенной было начало, Богу оставалось чем заняться – собственно, это начало положить. Еретиков вроде Ачарьи позвали, чтобы просветить их о возможности сосуществования Бога и науки. В конце конференции понтифик почтил гостей лично, каждого в отдельности, в своей летней резиденции в Кастель-Гандольфо. В хвосте длинной очереди, двигавшейся к святому отцу, прямо перед Ачарьей оказался великий ученый-инвалид Стивен Хокинг. Когда Хокинга подкатили к Папе, понтифик, как это широко известно, преклонил колени и долго с ученым беседовал. Когда подошла очередь Ачарьи, он склонился к святому отцу и что-то прошептал ему на ухо. Папа в ужасе отвернулся. Что именно сказал ему Ачарья, так и осталось неизвестным. Он никому не говорил. Ватикан отказался комментировать, но спикер позднее сообщил: «Что именно тот человек сказал Папе, несущественно, однако, да, вряд ли он будет вновь сюда приглашен».

Намбодри держался за дверную ручку, но, не раскрыв эту старую тайну, уходить не хотел.

– Что ты сказал Папе, Арвинд?

– Ничего.

– Ладно тебе. Он уже умер. Мне говорили, что лицо у Папы было очень обиженное. Что ты ему сказал?

Ачарья хотел хихикнуть, но в эти дни втайне оплакивал любую смерть, пусть даже и Папы.

– Он был хорошим человеком, – сказал Ачарья мягко. – В 1992 году он признал правоту Галилея. Признал, что Земля вращается вокруг Солнца. Хороший человек был.

Намбодри ушел с меланхолической улыбкой, размышляя об обаятельных старых размолвках, в которых сам никогда не участвовал. Ачарья знал: эта улыбка – суть тех мужчин, кто остается в стороне от яростных завораживающих сражений, потому что им хочется обустроить свое место в мире лукавством крепких связей с общественностью.

* * *

Айян Мани чуть ли не бежал по крутой колониальной лестнице Корпуса номер Сорок один, неся пластиковый пакет с двумя кепками для Ади и жареными креветками, еще горячими. От слабого запаха креветок у него урчал живот, и он спешил домой, но остановился на первом этаже: увидел чужаков. Двух девочек в куцых футболках и джинсах в обтяжку и дылду-рептилию мальчика окружали малюсенькие женщины, жительницы первого этажа.

– Опять эти придурки пришли? – спросил Айян у мужчины, спускавшегося выпить.

Эти трое были из тех половозрелых учеников Международных школ-интернатов, которые время от времени приземлялись тут под флагом общественной деятельности, чтобы добавить блеска своему скорому поступлению в американские школы. Они приносили местным детям еду, авторучки неграмотным старикам (те их на дух не выносили) и пытались как-то будить самосознание в женщинах. Часто они бродили по коридорам и стучали в какие попало двери. Однажды даже сказали Одже, что она должна «делить обязанности» с мужем и заставлять его иногда стирать и готовить.

Айян остановился с краю толпы и вгляделся в школьников. Лица их так и сияли родословной, они тут сильно выделялись, до того были здоровенные. На сей раз спасители пришли вдохновлять женщин отправлять детей в англоязычные средние школы. А еще они ратовали за преобразование всех муниципальных школ в англоязычные. Женщины, заметив Айяна, заулыбались ему.

– Вот его сын ходит в хорошую школу, – сказала одна, показывая на Айяна. Обе девушки-реформаторши посмотрели на него и одобрительно улыбнулись. Ему захотелось их крепко стукнуть.

– Вы приехали на «хонде-аккорд»? – спросил он с беспокойством.

– Нет, – сказала одна из девушек, – у нас «лэнсер».

– Да-да. Точно. Мальчишки ее там царапают и пытаются окна выбить.

– О гос-спади! – взвизгнули девицы хором. – Где этот чертов шофер? – завопила одна. И они понеслись по лестнице. Юноша умчался следом.

Айян оглядел толпу женщин, и через миг молчания все взорвались смехом.

– Что же вы стоите и слушаете этих дураков? – спросил он.

– Да развлекуха, – ответил кто-то,
Страница 12 из 18

утирая веселые слезы, и все вновь затряслись от сейсмического хохота.

Оджа Мани застала его врасплох, открыв дверь и сурово спросив:

– Ты все целиком прочел?

Вопрос был адресован Ади, стоявшему у плиты с раздраженным видом. Оджа увлеченно допрашивала сына. Она купила ему книжку комиксов, чтобы ребенок читал хоть что-нибудь нормальное, что-нибудь гораздо более обычное, нежели эти толстые внушительные книжищи, которыми его пичкал отец. Оджа беспокоилась, что ребенок растет ненормальным. Она видела, как вчера вечером на террасе он безучастно глазел на крикетный матч. Она вторглась на умозрительную крикетную площадку и попросила мальчишек раз решить сыну поотбивать мячи. Игроки растерянно посмотрели на Оджу и к просьбе отнеслись без внимания. Стоя на кромке поля, Ади скроил укоризненную гримасу, прося мать уйти. Уже какое-то время Оджу снедал страх, что она растит странного гения. И вот нынче вечером этот страх подтолкнул ее пойти и купить сыну выпуск «Дзынь»,[7 - «Tinkle» – индийский развлекательно-познавательный ежемесячник для школьников с комиксами, загадками, играми, конкурсами; выпускается с 1980 г. на нескольких языках Индии.] хоть тот и стоил двадцать рупий. Через двадцать минут сидения с журналом у холодильника Ади объявил, что все прочитал. Оджа ему не поверила.

– Ты все целиком прочел? – переспросила она, тыкая в «Дзынь». Запах жареных креветок на мгновение отвлек ее, и она бросила на мужа гадкий взгляд: уличную пищу она считала прямым оскорблением. Ади подобрался к отцу, принюхиваясь, как собака.

– Крыве-е-етки.

Оджа оттащила сына от отца и посмотрела на Ади сурово.

– Говори правду, – сказала она. – Ты все целиком прочел?

Ади обратил к отцу усталое лицо – большие глаза молили спасти его – и сказал:

– Да, прочел.

– Так быстро?

– Да.

– И что же случилось в конце?

– Там много разных рассказов. Тебе какой конец нужен?

– Что случилось в конце конца?

– Не путай меня.

– Скажи мне, Ади, что случилось в конце последней истории.

Ади вынул слуховой аппарат и заткнул здоровое ухо пальцем.

– Ади! – завопила Оджа, запихивая наушник обратно ему в ухо. – Что случилось в конце последней истории?

– Великан сбежал.

Оджа сверилась с последней страницей «Дзыня».

– Нет тут никакого великана, – сказала она. – Ты прочел эту книгу? Говори правду. Никогда не ври, Ади. Буйвол кончит мясом, а врун – горьким часом.

– Ну не хочет он читать дурацкие комиксы, – сказал Айян, подмигнув сыну. Сын подмигнул в ответ.

– А ты не вмешивайся, – оборвала она его сердито. – Этот мальчик спятит, если я немедленно что-нибудь не предприму. Вчера он стоял в углу на террасе, один. А другие мальчики играли.

Ади в отчаянии приложил руку ко лбу.

– Ты не понимаешь, – сказал он. – Сколько раз тебе объяснять? Я был вне игры.

– Что значит вне игры?

– Я был в подающей команде и выбыл.

– И?

– Если ты выбыл, до следующего матча бить не можешь.

– Но другие-то мальчики играли, – сказала она.

– Не путай меня, – огрызнулся Ади.

– Слушай, Оджа, – сказал Айян строго, – когда отбивающий выбывает, с ним всё. Он не может дальше играть.

– Почему ты всегда на его стороне? – спросила она. – И чего ты тут встал? Собрание уже идет. Ты опаздываешь.

– Иду.

Телевизор уже работал. Оджа вроде угомонилась и уселась смотреть свое «мыло». Айян пригляделся к ней. Он чуял: что-то тут не так. Ее взгляд то и дело соскакивал на стиральную машинку, и даже теперь она не впала в транс, как это обычно бывает у нее перед теликом. Казалось, она слишком отдает себе отчет в том, что Айян еще тут. Она поглядывала, где именно он стоит.

– Что такое? – спросил он.

– Ничего, – ответила она и опять стрельнула глазами в стиральную машину. Айян открыл крышку и глянул внутрь. Внутри была красная картонная коробка. Оджа заговорила – сначала тихо, потом громче:

– Ну что такого в боге? У всех людей дома есть настоящий бог.

Айян открыл коробку, и вот, пожалуйста, – веселый Ганеша. Не впервые она приносила в дом идола-слона. Айян всегда выбрасывал его по дороге на работу. Но раз в несколько месяцев господь возвращался – в разных настроениях.

Айян завернул божка в газетку.

– Завтра где-нибудь выкину, – сказал он.

– Хватит уже! – заорала Оджа. Ади вынул слуховой аппарат и заткнул правое ухо.

– Тебе Будды недостаточно? – заорал Айян в ответ. – Наш бог – Будда. Всех остальных придумали брамины. В их извращенных байках их боги воевали с демонами, а демоны – это мы. Те черные демоны были наши предки.

– Мне плевать, что там придумали брамины. Их боги теперь мои, – сказала Оджа. Голос ее дрогнул. – Я индуистка. Мы все индуисты. Зачем притворяться?

– Мы не индуисты, Оджа, – сказал Айян теперь спокойно и даже грустно. – Амбедкар[8 - Бхимрао Рамджи Амбедкар (1891–1956) – индийский юрист, политик, защитник прав далитов-«неприкасаемых». Один из авторов проекта Конституции Индии.] освободил нас, чтобы с нами не обращались, как со свиньями. Он убедил нас отвергнуть эту жестокую религию. Мы теперь буддисты.

– Я могу жить вообще без ничего, – пробормотала Оджа. – Я даже мечты себе не хочу. Я прошу лишь оставить мне немножко богов. У нас сын растет. Я хочу, чтобы он знал богов, которых знают мальчики постарше. Я хочу сводить его в храм. Я хочу, чтобы он про это знал. Я хочу в этом доме настоящих праздников.

Айян задумался над тем, что жена говорит о сыне. Думал он об этом и прежде. В некотором смысле Ади рос как зверок, безо всякого влияния культуры. Других эпосов, кроме тех, которые его отец считал браминской пропагандой, у мальчика не было. А мальчику нужны были эпосы, чтобы хорошенько уяснить, что существует вечная борьба между добром и злом и в идеальном мире добродетель побеждает скверну. Супермен – это хорошо, но «Махабхарата» глубже. Сложнее. В ней герои выбирали путь зла, а демоны оказывались, по сути, хорошими ребятами, и были боги, насиловавшие дев-купальщиц. Айян хотел, чтобы его сын знал эти истории. Даже не принимая в доме индуистских божков, он уже некоторое время втайне желал, чтобы Оджа в этой войне победила. Он хотел сдаться, но сдаться неохотно, чтобы религия привилегированных использовалась в его доме для развлечения и образования, но и только. Он хотел, чтобы Ади рос, постигая мораль, патриотизм и богов. А когда мальчику исполнится двадцать, ему, глядишь, хватит мозгов все это отринуть.

Оджа вытерла слезы и сердито вперилась в мужа. По ее взгляду он понял, что? она дальше скажет.

– Его ухо, – сказала она и заплакала, прижимая запястья к глазам, – этого могло бы не случиться, будь у нас боги.

– Хватит! – завопил Айян.

Когда-то Айян думал, что, может, никогда не станет отцом. Задолго до женитьбы на Одже он однажды наведался в свежеоткрывшийся банк спермы при клинике планирования семьи – с безумной затеей подарить свою далитскую сперму благородной, но бездетной браминской паре. Он слыхал, что банки спермы не раскрывают личности донора, так что его сперма могла бы оплодотворить сотни ни о чем не подозревавших высокородных женщин. Он надеялся, что повсюду появятся угрюмые крепыши-далиты. Но тамошние врачи сказали ему, что у него есть какая-то неполноценность и его вклад не может быть принят. У него концентрация сперматозоидов, сказали
Страница 13 из 18

они, вдвое ниже нормы.

Он сообщил об этом Одже через много месяцев после свадьбы.

– Поскольку концентрация моих сперматозоидов вдвое ниже нормы, будь дважды готова спать со мной, – сказал он.

Она ответила полусонно, не отрываясь от складывания одежды:

– Не понимаю я всей этой математики.

Вопреки его страхам уже через три года их брака родился Ади. Посреди безумия родов – и Айян этого никогда не забудет – Оджа орала жутчайшие ругательства. Он и не знал, что у женщины язык повернется такое сказать, а уж у его жены и подавно.

– Мой муж – сучий потрох! Чтоб ему жопу разорвало! – орала Оджа на тамильском. Но такова традиция. Женщинам ее племени во время родов полагалось оскорблять мужей.

Ади рос, и постепенно они поняли, что он почти полностью глух на левое ухо. Оджа считала, что это боги гневаются. Вечную улыбку Будды она всегда расценивала как умиротворенность вселенски бессильного мужчины. А все волшебство было у других богов – у индуистских. Однажды ночью она сразила Айяна наповал:

– Ты любишь мужчину, который обрел Бога под деревом бодхи. А бодхи – брамин. Вот так-то.

Айян не выносил, когда Оджа плакала. Сердце у него наливалось тяжестью, а в горле холодело. Он порылся в мыслях, чего бы такого сказать о боге-слоне, которого завтра собирался выкинуть у обочины. Чего-нибудь веселого.

– А знаешь, Оджа, – сказал он, – в хоботе слона четыре тысячи мышц.

Когда-то ей нравились такие факты. Она любовалась этим странным миром и своим мужем, который столько всего знает. Он целыми днями собирал такие факты – скармливать ей.

– А ты знала, что слоны умеют плавать? – добавил он. – Пять лет назад целое стадо слонов проплыло триста километров до удаленного острова. Представляешь? Тридцать слонов проплыли триста километров. Гребли своими толстыми ногами под водой.

В дребезжавшей на плите посудине что-то произошло, и Оджа занялась ею.

После ужина, спасенного исключительно жареными креветками, Айян отправился на террасу на собрание. Сына забрал с собой. Ади надел обе купленные отцом кепки, одну поверх другой. Под блеклым беззвездным небом собрались сотня мужчин и несколько женщин. Кто-то сидел на стульях, кто-то – на битумном полу террасы, некоторые стояли. Какой-то пьянчуга тихонько пел. В самой середке сборища расположились трое мужчин свирепого вида. Представители застройщика. Один – толстяк с влажными черными губами и спокойными глазами. Стреляный воробей преступного мира, внезапно вставший на путь истины под воздействием духовного переживания: его подбила полиция. Поговаривали, что каждый вторник, идя в храм Сиддхивинайяк в Прабхадеви, он надевал окровавленный жилет с тремя дырками от пуль.

Время от времени застройщики, положившие глаз на обширную собственность, заставленную серыми корпусами БДЗ, заходили на очередной круг уговоров, чтобы жильцы продали им свои квартиры. Это ночное собрание – далеко не первое из посещенных Айяном. Он знал, что никакого проку не будет. Слишком много звучало голосов против, много иррациональной жадности. Кому-то мерещилось, что можно выжать из застройщиков побольше, если подождать. Алкоголики рвались продать свое жилье поскорее, и это укрепляло решимость желавших подождать. А еще было много таких, кто боялся, что не сможет выжить в новых небоскребах, которые прочили им застройщики.

– Мне сестра говорит, что в этих домах с квартирами надо двери запирать, – говорила одна женщина громко, не обращаясь ни к кому лично. Кое-кто сообщал застройщикам, что всем сорока семьям с первого этажа нужно будет дать соседние квартиры в новостройках, потому что они живут одной большой семьей уже не одно десятилетие. Айян хотел продать свою квартиру, но знал, что это произойдет не скоро.

Кто-то из мужчин заметил Айяна и подпихнул его поближе к агентам.

– Поспрашивай, – попросил старик у него за спиной, сияя надеждой в бельмастых глазах.

– Мани пришел, Мани пришел, – сказал кто-то в голос.

Ади сурово глянул на какую-то женщину и произнес:

– Это наш стул.

Айян выдержал все собрание молча, размышляя, можно ли как-то ухитриться решить за всех этих балбесов и закрыть вопрос раз и навсегда. Но как? Он подумал, что такое мог бы провернуть хороший инженер по спецэффектам. Сделать так, чтобы явился Бог и сказал с космическим эхом: «Продавайте свои дурацкие норы. Берите по десять лакхов[9 - Лакх (санскр.) – сто тысяч.] за каждую, и дело с концом. И не ссыте в коридорах, мерзавцы».

Когда собрание завершилось планами на следующее собрание, Айян забрал сына вволю прогуляться по набережной Ворли. Таящиеся парочки и шустрые прохожие уже разошлись, и променад почти опустел. Они брели под мягким ветерком. А потом присели на розовую цементную скамью. Ади клонило в сон. Он притулился к отцу, но глаза не закрыл.

– Скажи «числа Фибоначчи», «числа Фибоначчи», – проговорил Айян. Знакомый сосредоточенный вид возник у Ади на лице. Он про себя поиграл со словами. Отец медленно выговорил слово еще раз: – Фи-бо-нач-чи.

Ади повторил за ним:

– Чис-ла. Чис-ла-фи-бон-ач-чи.

Айян сказал:

– Числа Фибоначчи.

Ади повторил.

– Гениально, – сказал Айян.

Они еще посидели молча и послушали тихую колыбельную Аравийского моря.

Потом Ади зевнул и спросил:

– А если кто-нибудь узнает?

* * *

Круглые столы были овальными даже в Научно-исследовательском институте. Эта мысль первой пришла Опарне в голову, когда она добралась до холла второго этажа, к началу ежемесячного Круглого стола. Последние два она пропустила, это был ее первый. Посередине залы размещался массивный продолговатый стол, за которым возбужденными концентрическими кругами расселись мужчины. Некоторые болтали стоя. Дружелюбная прислуга разносила печенье и чай. Царили премногое веселье и толкотня. Как сперма под микроскопом. Большинство ученых были в легких рубашках навыпуск и свободных удобных брюках. Строгие мужчины, осведомленные о своей строгости. Те, что помоложе, – в джинсах. Вопреки очевидной неформальности происходящего, вольным рубашкам, буре седых волос и кожаным сандалиям именно они главенствовали в этой зале, они здесь – на особом положении, в отличие от тихого внешнего круга секретарей, насупленных и неразговорчивых, как заветренное печенье. В эпицентре деликатного смятения находилась несокрушимая фигура Арвинда Ачарьи. Мужчины по обеим сторонам от него повернулись друг к дружке и оживленно разговаривали. И вновь он был валуном в потоке. Все бурление огибало его.

Опарна вошла, и проросла тишина. Она нервно пробралась сквозь внешние круги. Седые лысеющие головы одна за другой повернулись. Где-то по краям болтались две секретарши, но Опарна чувствовала, что она единственная женщина в зале, поскольку понимала, что и мужчины так считают. За продолговатым столом строго напротив Ачарьи сидел Джана Намбодри в облаке щеголеватых седых волос, в рубашке с коротким рукавом, опрятно заправленной в вельветовые брюки. Он встал и церемонным взмахом руки предложил ей место во втором ряду. Она осторожно протиснулась к тому стулу. Пожилые мужчины на ее пути, пропуская ее, поджимали ноги. Кое-кто неловко уворачивался от ее зада, почти чиркавшего по их усталым лицам. Некоторые сделали вид, что продолжают общаться,
Страница 14 из 18

поглядывая меж тем на ее тыл с почтительной невозмутимостью.

– Она бенгалка? – попытался шепнуть кто-то, однако в такой глубокой тишине это услышали все. (Говоривший, возможно, сам был бенгалец.) В воздухе повисли негромкие смешки.

– Спокон веку, – сказал Намбодри громко, – единственным наказанием бенгальцу была бенгалка. – По зале прокатился смех. – Мы позабыли упомянуть это раньше, господа: вот наше первое женское дарование, – объявил Намбодри.

Один мужчина захлопал. Одинокие хлопки чуть было не умерли до срока, но тут присоединились другие – поддержать комплимент. Аплодисменты растворились в долгой уютной тишине.

И вот так он и продолжался, этот вечер, – во вдохновенной кутерьме, уступавшей молчанию, а молчание, в свою очередь, нарушалось глубокими вопросами о вселен ной, которые отдохновенно перетекали в смех. Такова была давняя традиция у местных ученых – в первую пятницу каждого месяца они встречались потрепаться.

Айян Мани озирал залу, стоя спиной к стене, как это уже бывало не раз, и пытался понять, как так вышло, что истина теперь в руках у этих вот невозможных мужчин. Сейчас они обсуждали идеальный способ резать торты и пришли к выводу, что треугольными кусками, как это делают все, – неэффективно. Затем они перемыли кости какому-то отсутствующему французскому ученому: он заявил, что человек никогда не сможет измыслить способ предсказания самого большого простого числа. А потом взялись гадать, что именно обнаружат при помощи женевского Большого адронного коллайдера.

Айян не выносил этого. Бесконечный поиск истины. В века попроще мудрые бродячие монахи, метафорические дзэн-созерцатели, сыны божьи, отшельники, превращавшиеся в муравейники, не стали бы решительно и отчетливо выражать в рукописи, какую взялась бы печатать «Таймс оф Индиа», в чем причина существования жизни или почему есть нечто, а не ничего. Они же могли прямо взять и сказать это, одним внятным абзацем, и раз и навсегда разгадать эту тайну. Но нет. Они говорили притчами. А теперь истина в руках вот этих мужчин, в этой зале, и они еще менее понятны, чем божьи люди. Айян не сомневался, что никакой такой истины нет. Есть лишь поиск ее, и этот поиск продолжится вечно. Форма занятости такая. «Чем бы эти люди ни занимались, все оттого, что им делать больше нечего, – сказал он как-то раз Одже Мани. – Эйнштейн возился с Относительностью. А ты полы моешь дважды в день».

Круглый стол начался с обсуждения судьбы Плутона. Опарна Гошмаулик внимательно слушала каждое слово. Многое из сказанного она не понимала, но меланхолию, навеянную ее подвальным кабинетом, сдуло. Ей всегда нравилось общество широко осведомленных мужчин. Она попыталась понять, почему они говорят о Плутоне с такой серьезностью. Плутон ей нравился. Из услышанных доводов она уразумела, что на недавней научной выставке в Америке эту планету выкинули из модели Солнечной системы. Что вызвало – похоже, не впервые – яростную дискуссию, считать ли Плутон планетой или же мелким представителем пояса Койпера.

– Плутон слишком мелок, слишком мелок. Он поместился бы на территории Америки. Вот какой он мелкий, – ядовито произнес один.

Даже тут, злорадно сказала она про себя, всё – своего рода пенис.

Намбодри, повернувшись к ней и осеняя ее взглядом пылкого наставника, внезапно спросил:

– А вы что думаете, Опарна?

Она сделала вид, что смутилась, поскольку собралась ответить, что недостаточно компетентна для выражения мнения. Она же астробиолог, в конце концов, а не астроном. Опарна знала, что такое смирение мужчинам понравится.

Она сказала:

– Если Плутона не будет, я, пожалуй, огорчусь. Я же Скорпион. – И вновь из-за нее воцарилась тишина. Опарна неловко пояснила: – Скорпионом управляют Марс и Плутон.

– Стало быть, она Скорпион. Как я, – сказал кто-то негромко, надеясь запустить волну смеха, но этого почему-то не случилось.

– И каковы же свойства Скорпиона? – послышался презрительный голос, а затем смешок. Поначалу смешок этот был вполне бодр, но вскоре увял до стыдливого хихиканья – его источник осознал, что поддержки не имеет.

– Пылкий, сильный, уверенный, – сказал Намбодри, глядя на Опарну, – и страстный. – Чахлый смех быстро вымер. Опарна осилила улыбку и пробормотала:

– Астрология – не наука, знаете ли.

– Потому она и не оспаривается, – отозвался Намбодри.

Обсуждение постепенно добралось до еще одной бурной темы: квоты для социально незащищенных каст в колледжах. Бытовало опасение, что Научно-исследовательский институт попросят выделить места для низших каст – и среди сотрудников, и на исследовательские должности. Общее настроение в зале сделалось сумрачным. Кое-кто посреди обсуждения политической агрессивности низших каст бросал осторожные взгляды на секретарей и приблудившуюся прислугу. Айян взирал на все это бесстрастно. Он слышал такие споры и прежде – и знал, к какому выводу все придут. Брамины благородно скажут: «Необходимо исправить ошибки прошлого, необходимо создать возможности, – а следом добавят: – Но пренебрегать заслугами нельзя». Он вообразил, как Намбодри моет общий туалет в чоулах и приговаривает, обращаясь к своему сыну: «Но пренебрегать заслугами нельзя». Лютый хохот отдался эхом у него в голове, но на лице ничто не проявилось – оно лишь едва заметно дернулось.

– Глупо думать, что все мы – привилегированного происхождения. Я вот из простой семьи, – проговорил Намбодри тихо, с видом добродушного самосозерцания. (Айян мог сам произнести слова, которые того и гляди прозвучат, и ему бы это удалось почти безошибочно.) – В школу ходил пять миль пешком. Помню день, когда мы голодали, потому что отец попал в бурю и три дня не мог добраться домой. Я все это пережил и смог выбиться в верхи индийской науки – не потому, что я брамин, а потому что очень много трудился. И извлек пользу из своего коэффициента интеллекта 140.

Не сознавая, Намбодри глянул на Опарну – слушает ли?

– Думаю, это глупо – считать нас, в смысле браминов, такими уж привилегированными. Между прочим, самым богатым мальчиком у нас в классе был далит, его отец владел бизнесом грузоперевозок. У них был большой дом, автомобиль и все такое. Мне, да, стыдно за то, что натворили наши предки…

И тут, словно до этого была полная тишина, воздух пронзил голос Арвинда Ачарьи.

– У тебя коэффициент интеллекта 140? – переспросил он. Раздался нервный смех, потому что никто не был уверен, есть ли у Ачарьи чувство юмора. Намбодри с благодушной улыбкой кивнул. Ачарья вновь умолк.

Айян терпеливо наблюдал, как ученые обсуждают прочие дела. Когда все темы себя исчерпали, снизошла задумчивая тишина. Ачарья собрался было подняться с места, но тут Намбодри сказал:

– Есть еще кое-что, Арвинд. – Произнес это он так, что у Айяна забилось сердце. Он знал, что вот сейчас все сделается неприятным. Наконец-то.

Намбодри обвел взглядом залу и вновь упер его в Ачарью.

– Шаровая миссия – не единственная важная задача Института и не единственное, что тут должно происходить, – сказал Намбодри. Голос его поначалу дрожал, но постепенно набрал уверенности.

Опарна почувствовала удары холодных взглядов. Ей захотелось спрятаться. Тишина в зале сгустилась.

– Есть и другие эксперименты, и
Страница 15 из 18

прочее, чем люди желают заниматься, – продолжил Намбодри. – Многие из здесь присутствующих, особенно радиоастрономы, обеспокоены твоим сопротивлением поиску внеземного разума. Ты постоянно запрещаешь применять Исполинское ухо к исследованию развитых цивилизаций. Ты публично объявил SETI вне науки. Многие из нас здесь считают, что ты ведешь себя авторитарно и несправедливо. Я хочу выложить это недовольство в открытую.

– Ты и выложил, – ответил Ачарья. – А теперь у меня дела поинтереснее.

Сделав решительное лицо, Намбодри отозвался:

– Я согласен, что поиск разумной жизни нынче несколько в моде, но важно, чтобы такие исследования производились.

– Нет! – возопил Ачарья. – Ты посмотри, сколько денег вбухивается в подобное дерьмо. Миллионы на какой-нибудь планетоход, который должен вроде как искать воду на Марсе. Скажи мне, зачем нам искать воду в космосе? С чего бы всей жизни во вселенной зависеть от воды? Вон тамилы – и те могут жить без воды. Мы тратим многие миллионы на подобные идиотские миссии. Зато на разработку способа предсказывать землетрясения у нас средств не хватает. Потому что землетрясения не в моде.

Он встал и крутнул брюки на талии. Остальные тоже принялись подниматься. Все взгляды устремились на Намбодри – тот по-прежнему сидел. Очевидно, еще не всё.

– Арвинд, – сказал он, – нам ничего не остается – будем привлекать к решению этого вопроса Министерство.

На сей раз наступила тишина, не похожая на все предыдущие. Айян изнемогал от восторга. Вот это потеха. Над впадавшими в раж мужчинами Опарна обыкновенно смеялась, а тут почувствовала озноб. Вокруг овального стола установилась неподвижность назревающего бунта. Его можно было пресечь лишь молчанием, и она молилась, чтобы Ачарья помалкивал.

На его лице не отразилось ничего. Он медленно обошел стол, добрался до Намбодри, а затем – словно передумал нападать – обошел старого друга сзади и вернулся на свое место.

– Чего это ты ходишь по орбите? – спросил Намбодри.

Айян уловил оскорбительность этой реплики. Это было еще одной непостижимой тонкостью Института. Обычно по орбите важных небесных тел вроде Земли летали тела менее значимые – Луна, допустим. Ачарья покинул залу без единого слова.

Часть вторая

Закадычный враг Большого взрыва

В то утро Арвинд Ачарья упивался безотчетной радостью, пытаясь решить старую неподатливую задачу. Непрерывно ли движение Времени, как прямая, или же Время движется малюсенькими рывками – пунктиром? Он стоял на узком балконе в девяти этажах над землей и глазел на Аравийское море. Летний воздух замер. К Ачарье по деревянному поручню бочком запрыгала ворона.

На Ачарье был синий тренировочный костюм с толстой белой галочкой на бедре, словно Ачарья изъявил некое одобрение. Этот костюм ему прислала дочка из Калифорнии – хотела, чтобы он совершал по утрам прогулки. Вещи, прибывавшие DHL, он теперь неохотно признавал как знаки любви. В иной день, когда не размышлял над сложными вопросами, он с нежностью вспоминал Шрути – маленькой девочкой, которая однажды, далеким вечером, встревоженно глянула на него снизу вверх и спросила, важна ли математика для жизни. «Нет», – соврал он. Было бы, наверное, здорово видеть ее чаще, чем когда она сама решала приехать. Вероятно, он каждое утро стоял в этом тренировочном костюме не для того, чтобы поддаться унижению физкультурой, а потому что к этому костюму прикасалась его дочка, потому что на почтовой упаковке было написано его имя – ее изящным почерком. И все же он никогда по ней не тосковал. Успех старика – в отсутствии тяги к обществу.

Солнце делалось все свирепее. Глаза Ачарьи, цвета светлого черного чая, чуть смягчились. Он даже улыбнулся. От волнения, какое сообщала ему задача Времени, он вцепился в поручень и принялся слегка раскачиваться. И тут стальной стаканчик с ни на что не похожим ароматом мадрасского кофе из кофеварки ткнулся ему в грудь. Изумление его оказалось столь картинным, что даже ворона спорхнула. Линии абстрактной геометрии и физики осыпались. Остался лишь вопрос, который пробудил его сегодня на рассвете, – как многими утрами прежде.

Его жена – сорок два года в браке, ее имя – навеки пароль его электронной почты, – одной рукой спокойно подавала ему стаканчик, а другой поливала из чашки умиравший вьюн. Она выглядела высокой и стройной даже в безразмерной футболке и пижамных штанах. Чистая кожа туго обтягивала ее костлявое лицо, а большие глаза танцовщицы мужчины по ошибке воспринимали как любознательные; о таких женщинах девушки говорят: «В молодости наверняка была красавицей». Крашеные волосы коротко стрижены и редеют. Когда-то они были густы и струились, и она стягивала их кверху с царственным боевым высокомерием. Двигалась она гладко и изящно, словно в суставах у нее был текучий гель. И не менее женственно она еще раз пихнула его локтем и повелела без единого слова забрать у нее стальной стаканчик, не заботясь о том, что этим только что отсрочила один из ответов, какие наука ждала от того избранного, кого могла спросить. Ачарья посмотрел на жену с отвращением, но она с утра не надела очки.

Лаванья Ачарья зевнула, показала на тряпку для пыли, что висела на проволоке над ними, и попросила ее достать. Есть польза от его роста. Но когда ее мать впервые встретила Ачарью – тарелкой влажных фруктов, – она сказала с грустным смешком: «Этот мальчик выше статуи Ганди». Ачарья сдернул тряпку с проволоки и отдал жене, бормоча себе под нос, что нет ему покоя в собственном доме. После чего снова вперился в море.

Жена оглядела его с нежностью. Просто как футбольный тренер – и так же неистов.

– Ты каждое утро надеваешь вот это и просто стоишь. Сходил бы прогулялся, а? – заметила она.

Его лицо дернулось. Он не обернулся.

– Да, вот еще что, не говорила тебе, – сказала она, вдруг оживившись. – Помнишь Лоло? У нее муж умер ночью. Инфаркт.

Ачарья отставил задачу Времени. Новости о смерти – о любой смерти – его нынче волновали. Особенно вдовство подруг и двоюродных сестер жены. Эти женщины после ухода мужей становились здоровее. Их скорбные глаза внезапно наполнялись жизнью, а кожа начинала сиять.

Лаванья вновь показала на потолок. На сей раз она просила его оборвать свисающую поросль. Вечно она вот это. Иногда он жаловался, что жена, как только его увидит, сразу выдумывает, что бы ей такого достать сверху. Она же сама высокая, тем более для тамильской женщины. Пять футов девять дюймов. Когда ей было двенадцать, мать заставляла ее каждый день по часу бродить по безмолвному лабиринту их дома в Шиваганге с деревянным сундуком на голове: семейный врач сказал, что такое упражнение сдержит пугающую прыть ее роста. Но к восемнадцати годам она доросла до неженибельных высот. Элита Шиваганги взирала на нее с печалью, поскольку высокие мальчики-брамины в те времена попадались редко. Дылды имелись лишь среди бездельников-британцев, из оставшихся, – преимущественно двужильные белые старики, сожительствовавшие, по слухам, с девицами-служанками, или же молодые англо-индийцы, учившиеся жутко и к тому же, что еще сквернее, преуспевавшие в спорте. Вся семья Лаваньи куда вернее наелась бы крысиного яда «Сентил», нежели отдала ее в жены за
Страница 16 из 18

белого или за «кофе», как называли тогда англо-индийцев. Но старейшины зря беспокоились. Как-то им все же удалось найти двадцатидвухлетнего юношу из очень хорошей семьи, тоже бракованного по росту. Он закончил Индийский технологический институт, но все еще изучал что-то малопонятное в Аннамалайском университете в Мадрасе. Что бы он там ни изучал, государственной службы ему это не сулило. Однако недуг Лаваньи вынудил их закрыть глаза на недостатки Арвинда Ачарьи. То был брак, осененный не легкомыслием любви и да же не наивным ожиданием ее, а более прочной связью – сходной инвалидностью.

Ачарью отвлекло возбуждение предстоящей Шаровой миссии. Он взглянул в ясное синее небо. Ачарья знал, что где-то там – вообще-то не очень высоко – тихонько спускаются на Землю миллионы микроскопических пришельцев. Он собирался их найти. Ачарья вновь уставился в небо, утро жгло ему глаза, и он вновь соскальзывал в приятный транс. И тут вдруг почувствовал, как его ноги касается что-то холодное. Он чуть не подпрыгнул. Горничная, похожая на лягушку-великана, сидя на корточках, мыла пол. Она глянула на него снизу вверх со страхом и подозрением. Как всегда. В тот день, когда ее взяли в дом, ее потрясли звуки смерти из его комнаты. То был голос Лучано Паваротти.

Было время, когда Ачарья ежеутренне слушал ангельский тенор. В неукротимом стремлении раскрыть все оставшиеся во вселенной тайны Паваротти был его незримым соучастником. Но Лаванья решила запретить утреннюю музыку, узнав, что эти звуки пугают не только горничную, но и кухарку. Он воспротивился и даже стал включать Паваротти громче, пока Лаванья не доказала: в те дни, когда он включал Лучано, у дос[10 - Доса – традиционное южноиндийское (исходно, видимо, тамильское) блюдо, дрожжевая лепешка из рисового теста и черного маша. Распространенная уличная еда во многих странах Юго-Восточной Азии.] был ошарашенный вид и они выходили непропеченные.

– Женщины – чувствительные, – сказала она ему, – а они готовят тебе еду.

Горничная терла пол у него под ногами – и бросила на него еще один взгляд. Она смотрела на него так, что Ачарья не сомневался: она подозревала, что Паваротти – он сам.

– Подвинься, – сказала Лаванья, – ей надо помыть. Он осторожно обогнул горничную, бормоча:

– В этом доме только и делают, что моют. – Затем отправился на кухню, не понимая, с какой целью. На мойке, сидя на корточках, возилась кухарка – она, крошка, не доставала до крана. Обернулась и глянула на него одним глазом. Все это вместе взятое было кошмарно. Уродство.

Ачарья сердито направился в спальню, оставленную Шрути. Теперь там складывали бесполезные подарки, которые молодежь все время шлет от своей идиотской благонамеренности – дескать, не забываем. Лаванья хранила все присланное и давала этим вещам вторую жизнь, раздаривая на свадьбах.

Он подошел к могучему книжному шкафу, закрывавшему полстены. Хоть здесь таится хрупкое обещание покоя. Но тут же Ачарья заметил приближение тени Лаваньи.

– Арвинд, – сказала жена с улыбкой, которую поначалу хотела скрыть. – Ты собираешься гулять исключительно по дому? Гуляют обычно на улице, знаешь ли. – Он не ответил. Уставился на книжные корешки. И тут услышал ее вопль.

– Они не ушли! – орала жена.

Она произнесла это «они» так, что Ачарья понял: это про тараканов. У Лаваньи с тараканами были особые отношения. На второй день их женитьбы она призналась, что слышит их. Сейчас жена внимательно изучала пол, держа наготове скрученные в трубку тезисы докторской диссертации по крупным молекулярным структурам межзвездного газа.

– На прошлой неделе мы опрыскали всю кухню. Я думала, с ними все. Но они перебрались сюда. – Она продолжила рассуждать о бессмертии насекомых и неизбежности приглашения службы борьбы с вредителями, хотя, соглашалась она, это очень по-американски. – Что будем делать, Арвинд? Эти твари не вымирают. Что делать?

Ачарья вдохнул побольше воздуха и глянул на нее.

– Лаванья, – сказал он, уверенный, что сейчас изрядно ей досадит, – здесь как в математике…

– Что?

– Существование задачи не означает, что у нее есть решение.

Она склонила голову. И посмотрела на него с тем состраданием, какое вменяемые выказывают умалишенным. Он не отвел взгляд. Задумался, насколько редко он теперь смотрел на нее и какой старой она казалась вблизи. Перед ним стояла старуха, чьи волосы, если б не лукавство краски, были бы цвета паутины. Лицо все еще красиво, но кожа на шее обвисла. Возможно, в глазах друг друга возраст уменьшил их, а давнее знакомство исказило черты. Или наоборот? Он чуял испарения масел из Кералы, которые она по вечерам втирала себе в кожу, как борец. Этот запах для него – дух смерти. Так пах его дед; он говорил внукам, когда они умащивали ненавистным снадобьем его морщинистое тело, что это смазка, нужная старикам, чтобы гладко скользнуть по туннелю послежизни в тело новорожденного. И детям потом снились кошмары про скрюченного старика, проскользнувшего в них, когда они были еще младенцами. Этот же запах, как ни странно, напомнил ему о важности пищеварения. Его дед, которому запах аюрведических масел придавал мудрый вид, ежедневно рассказывал младшим в семье, что тайна долголетия – в качественном усвоении пищи.

– Всегда, – говорил он, – слушайте свой зад.

Полую тишину спальни Шрути внезапно потревожила гнусавая песня. Она исполнялась на неведомом языке, громкость нарастала. Она исходила из крохотного будильника в деревянной оправе, с тайскими цифрами, на тумбочке у кровати, и от этой песни Ачарья и Лаванья всего на миг, но неизбежно глянули друг на друга. Бесконечная песня – возможно, тайская – наполнила дом, как это бывало каждое утро. Будильник стоял на 7. 4 5 – Шрути завела его на это время пять лет назад в стремлении подниматься пораньше и тем самым сбросить воображаемый жир. Будильнику так ни разу и не удалось ее разбудить, но она все равно пыталась. Ачарье это когда-то казалось трогательным.

Будильник заткнулся внезапно – как обычно.

– Ты правда не можешь его отключить? – спросила Лаванья.

– Я же тебе говорил – я пробовал, никак, – ответил он, отводя взгляд.

Когда дочь уехала с инженером-программистом в Калифорнию, Ачарья сказал жене, что несколько раз пытался отключить будильник, но не понял, как это сделать. Лаванья верила в это с трудом: мужчина, которому, по слухам, чуть не дали Нобелевку по физике, не понимает, как отключить звонок в дурацком будильнике, купленном на улице в Бангкоке. Лаванья подозревала, что он, как и она сама, хотел слушать этот будильник по утрам и упиваться мимолетным наваждением, что дочка все еще спит у себя в комнате.

Ачарья задумался, отчего дочери вечно уезжают из дому. Вот надо же им найти какого-нибудь балбеса и уехать. Любовь и брак тщетны – нужно ли тратить всю жизнь, чтобы понять это? Неужели опыт родителей не поучителен? И он неизбежно вспоминал два эпизода, когда, как ему казалось, он по-настоящему огорчил дочь. Шрути всегда так смеялась над его убежденностью, что он всего лишь дважды заставил ее страдать. «Ты каждый день был чудовищем», – говаривала она. Но в двух случаях он готов был признаться – ей тогда было восемь лет. Первый произошел в то утро, когда она узнала, что курица – не овощ
Страница 17 из 18

и что отец врал ей относительно происхождения курятины. А второй произошел, когда она принесла ему свое стихотворение под названием «Беспредельные звезды небесные». Он отвел ее на террасу и показал ночное небо. Если бы в наблюдаемой вселенной число звезд было беспредельно, сказал он ей, в каждой точке неба находилась бы бесконечная вереница звезд, одна за другой, и тогда ночью было бы светлее, чем днем. А поскольку все обстоит иначе, поскольку звезды – лишь малюсенькие разрозненные точки, значит, число звезд предельно. Шрути не знала, что существует слово «предельный», и вид у нее сделался очень расстроенный. Она переименовала стихотворение в «Предельные звезды небесные», но это не помогло. Много недель после этого случая она не писала стихов – боялась папиных фактов.

И вновь Ачарья впал в забытье. На сей раз – от воспоминаний. А затем услышал голос. Сначала словно оклик шепотом, вроде тревожного зова совести в старых фильмах, что требует внимания персонажа, и тот повсюду ищет источник этого голоса, пока не обнаруживает говорящего в ростовом зеркале. Потом голос, этот настойчивый шепот, превратился в далекую бездарную песню, что делалась все громче и выразительнее, пока Ачарья наконец не узнал голос Лаваньи.

– В этих ботинках положено не просто так стоять. В них надо ходить. А ты просыпаешься еще до милапорских домохозяек и стоишь просто так.

Ачарья ушел к себе в комнату и заперся. Сунул в музыкальный центр «Трех теноров» и торжествующе нажал кнопку «воспр.» – в отместку за все, что ему пришлось вынести в собственном доме. Присел на край кровати и вспомнил, как Шрути говорила, что, будь у него побольше волос, крась он их в черный и расчесывай на пробор, да почаще трагически открывай рот, очень бы походил на Паваротти.

Пронзительный вой Nessun Dorma наполнил комнату, и Ачарья сдался величию этого гимна. Он уставился на свои портреты на стене. Как молод и яростен был он. Сколько надежд на теоретическую физику питал. А теперь он устал. Устал сражаться, устал от чепухи вроде тахионов, бозонов Хиггса и суперсимметрии. Он ощущал всем нутром, насколько усложнился сам поиск истины. Как путано, как математично, как напыщенно исключал теперь этот поиск обычных людей. Физика того и гляди превратится в религию. Средневековую религию. Горстка провидцев вознеслась на пьедестал, а обывателям осталось лишь принимать, что бы им ни говорили. Ачарья все еще находил радость в теоретической физике, в таинствах Времени и гравитации. Но ничто не любил ныне сильнее, чем свой поиск вечных спор, летевших на Землю на метеоритах.

В решительной окончательности Nessun Dorma – такой исполинской, такой совершенной – он вдруг уловил удары не в такт и постепенно распознал в них остервенелый стук в дверь. Он разобрал отчаянный голос Лаваньи, пытавшейся переорать Паваротти. Ачарья собрался было сделать еще громче, но тут услыхал:

– Шрути звонит!

Вот это и заставило его открыть дверь.

Не встречаясь взглядом с женой, он ринулся по коридору.

– Я стучала, – начала Лаванья, но тут ее отвлекла пыль на двери. Они уже десять лет как переехали из Принстона, но она так и не привыкла к тому, как быстро в Бомбее все пылится.

Ачарья взялся за трубку, но пробурчал, что там уже никого нет.

– Еще бы, – отозвалась Лаванья, – она же не будет ждать… – Тут она сжала кулак и завопила: – Я выключу эту чертову музыку! – Как раз в этот миг позвонили в дверь, и она распахнула ее со свирепой ухмылкой.

– Доброе утро, – раздался жизнерадостный голос Джаны Намбодри.

Он был самым нарядным ученым из всех ее знакомых. Сегодня – темно-коричневые вельветовые брюки и белоснежная рубашка. Она знала, что он красит волосы в равномерное серебро, и не могла решить, презирать его за это или нет. Она питала странную слабость к мужчинам меньше ее ростом. К тому же он – культурная сила Профессорского квартала.

Намбодри давно не было видно. Лаванья надеялась, что он пришел с миром. Впустила его, брюзжа:

– Будь спокоен, Джана, я это сейчас выключу.

– Это Nessun Dorma, – сказал Намбодри, – ее нельзя взять и выключить. Это неуважение.

– У меня в доме можно, – ответила она и ушла.

Мужчины стояли в гостиной и смотрели друг на друга. Они услышали, как умолк Паваротти – резко, чуть ли не жестоко, и в этой внезапной тишине расстояние между ними показалось еще большим.

– Я виноват, – проговорил Намбодри. – Круглый стол – не то место. Я очень виноват.

* * *

Опарне Гошмаулик пока еще не даровали покой незаметности, однако она уже стала своей. Холодные взгляды в спину, когда она проходила по коридорам под деревянный перестук своих невысоких каблуков, обилие пожилых книжников, желавших наставить ее на путь истинный, разглядывая ее бюст, и кое-кто из их жен, приезжавших случайно наткнуться на Опарну и удостовериться лично, о чем это болтают в Квартале, – это все ушло в прошлое. Остались лишь мелкие досады. Некоторые жилистые аспиранты все еще зачарованно таращились на нее, древний профессор теории чисел, обитавший ныне в коридорах, отвел ее в сторонку и показал свои стихи о природе. Джана Намбодри продолжал смотреть на нее с видом, как ему казалось, мудрым и знающим. Он хотел поддерживать между ними легкое напряжение. Благовоспитанная враждебность – вот едва ли не лучшее, чего он желал от красивой женщины. Другие радиоастрономы все еще захаживали к ней в лабораторию просто поболтать, как они говорили, и уносили оттуда новости своих наблюдений: громоздящиеся шкафы, хроматографы, спектрометры, рьяные студенты, привлеченные из смежных университетов, неподвижная свита, выжидавшая, когда что-нибудь начнет происходить, и множество все еще не распакованных коробок с надписью «верх», включая и картонную упаковку с новой кофеваркой, – никто не верил, что это всего лишь кофеварка. Но все это внимание, злорадство и восхищение ей не докучало. Дела у нее шли на лад. Она даже собралась с духом и начала красить губы (в бледные тона). Густые здоровые волосы она по-прежнему жестоко стягивала от напускной скромности в хвост, но уже позволяла себе прядь-другую у щек. Однако прибежища неприметной одежды пока не оставляла. Обычно – длинные бесформенные сорочки поверх джинсов. Но на морском ветру воздушная сорочка по временам обнимала ее фигуру, и она опасалась, что это превращает ее в пир очей.

Опарна взбежала из подвала по двум лестничным пролетам, напевая мелодию, которую не помнила, где услышала впервые. Вдохнула ветерок на крыльце, запах сырой травы и влажной земли. Садовник, облаченный в одно исподнее, но отчего-то не смотревшийся голым, поливал главный газон. Она дошла до столовой – милой залы с простыми деревянными столами и складными металлическими стульями, с просторными квадратными окнами, смотревшими на волнистый двор. Здесь шум моря был разновидностью тишины. Официанты в темно-коричневых рубашках и брюках возникали из-за дальней двери с тарелками на руках и ладонях или же неподвижно стояли в разных точках столовой.

Она увидела Намбодри в окружении четверых других радиоастрономов, чьих имен не помнила. Он разговаривал по мобильному, а остальные завороженно смотрели на него. Один, лысый мужчина с трепетавшими на переносице очками, напомнил ее профессора в колледже, который
Страница 18 из 18

однажды у себя в кабинете внезапно спросил Опарну: «Вы меня уважаете?»

Намбодри сунул телефон в нагрудный карман рубашки и проговорил тихо и серьезно:

– Не сегодня. Но скоро он получит.

– Не взять ли мне отгулов на этой неделе? – проговорил один из стоявших рядом. – Он же с цепи сорвется.

– Нет, – спокойно отозвался Намбодри. – Мы все будем на местах. Это очень важно – чтобы мы все были на месте.

– Слушай, меня шунтировали. Я плохо переношу такие вещи.

– Твоему сердцу пойдет очень на пользу, – сказал Намбодри.

Тут он приметил Опарну, и на лице возникла улыбка. Он указал на незанятый стул рядом с собой. На этой его теневой сходке аромат лимона совсем не помешает. Опарна в этом дурдоме – чистое отдохновение. Теперь его опрятные чужеродные сорочки, вельветовые брюки и щегольская шевелюра обрели осмысленного зрителя. Опарна спасала его от банальности научного сообщества – от строгих мужчин и жутких волосатых женщин, в чьем кругу он обыкновенно вращался. Был у него такой пунктик – искать компании юных, по-настоящему благоуханных, эпилированных юных. До Опарны отдушиной для него были исключительно вечеринки, устраиваемые его ненаучными друзьями, где вокруг него собирались девушки, едва заслышав, что он радиоастроном. Ему нравилось, когда рядом находились их изящные и такие стройные тела – обнаженные ноги, глаза, налитые водкой, его выспрашивают, чем именно он занят, головки умно кивают с полным непониманием. Он начинал с астрономии, рассказывал им, что такое джаз, и скабрезно высмеивал Брайана Адамса. Всматривался в эти смазливые личики, искал в них сиюминутную влюбленность. Ему нравились юные, и он говорил с ними на их языке.

Опарна примерно так и думала. Намбодри из тех мужчин, которые говорят сыну: «Я друг, а не отец» – и на восемнадцатилетие вручают ему презерватив. Официант принес привычный стакан чаю и уставился на нее, пододвигая сахарницу.

– Красивые сережки, – сказал Намбодри. – Вы нечасто носите длинные. Сегодня особый случай?

– Никакого особого случая.

– Вам нужно разрешение от старика еще на один микроскоп?

Кто-то из астрономов хихикнул. Опарна издала звук, который, она не сомневалась, сойдет за игривый смех.

Она знала, что в этих мужчинах скопилось немало скрытого напряжения, поскольку они не могли смириться с тем, что нечто вроде астробиологии стало теперь столь оживленным направлением в этом храме физики, тогда как поиску внеземного разума не дают места даже в сноске к радиоастрономии.

У нее зазвонил телефон, и она была ему за это признательна. Голос Айяна Мани произнес:

– Сэр желает видеть вас немедленно.

Она глянула на телефон несколько растерянно. Свой номер Опарна никому не давала.

Она влетела в приемную и ощутила на себе всю силу Аяйнова спокойного разглядывания. Ох как опасалась она этого темного мужчины с большими глазами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/manu-dzhozef/sereznye-muzhchiny/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Чоул – 3–5-этажный дом на 10–20 комнат (кхоли); БДЗ – Бомбейский директорат по застройке. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Зд.: Что новенького? (хинди)

3

Айшвария Рай Баччан (р. 1973) – индийская киноактриса и модель, Мисс Мира 1994 г.

4

«Краткая история времени. От Большого взрыва до черных дыр» (1988) – научно-популярная книга британского физика Стивена Хокинга (р. 1942).

5

Далит («угнетенный») – самоназвание общественной прослойки, прежде именовавшейся «неприкасаемыми», введено в обращение борцом за права «неприкасаемых» Б. Р. Амбедкаром в 1930-х гг.

6

Search for Extraterrestrial Intelligence (англ.) – совокупность проектов по поиску внеземного разума; началом SETI считают публикацию статьи Филипа Моррисона и Джузеппе Коккони «Поиск межзвездных сообщений» (Nature, вып. 184, с. 844–846).

7

«Tinkle» – индийский развлекательно-познавательный ежемесячник для школьников с комиксами, загадками, играми, конкурсами; выпускается с 1980 г. на нескольких языках Индии.

8

Бхимрао Рамджи Амбедкар (1891–1956) – индийский юрист, политик, защитник прав далитов-«неприкасаемых». Один из авторов проекта Конституции Индии.

9

Лакх (санскр.) – сто тысяч.

10

Доса – традиционное южноиндийское (исходно, видимо, тамильское) блюдо, дрожжевая лепешка из рисового теста и черного маша. Распространенная уличная еда во многих странах Юго-Восточной Азии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.