Режим чтения
Скачать книгу

Сущность зла читать онлайн - Лука Д’Андреа

Сущность зла

Лука Д'Андреа

Звезды мирового детектива

После аварии, произошедшей на съемках, документалист Джереми Сэлинджер жестоко страдает от депрессии. Чтобы побыть вдали от всего и от всех, он со своей семьей едет на родину жены, в Южный Тироль, тихий уголок чудесной альпийской природы. Во время прогулки с дочерью по заповедному ущелью Блеттербах, знаменитому своими окаменелыми ископаемыми монстрами, Джереми случайно слышит обрывок странного разговора. Что же произошло на Блеттербахе в 1985 году и какое отношение имеет к этой давней истории жена Джереми? Он чувствует, что обязан разгадать тайну Блеттербаха, и лишь эта цель удерживает его гибнущий разум на плаву…

Впервые на русском языке!

Лука Д’Андреа

Сущность зла

Серия «Звезды мирового детектива»

Luca D’Andrea

LA SOSTANZA DEL MALE

Copyright © 2016 Luca D’Andrea

All rights reserved

First published in Italy by Giulio Einaudi Editore, Torino, in 2016.

This edition published in agreement with Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA).

© А. Миролюбова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА

* * *

Алессандре, путеводной звезде в моих бурных морях

Так бывает всегда. Во льдах сначала слышится голос Бестии[1 - Bestia (лат.) – зверь.], потом наступает смерть.

Среди торосов, в трещинах, подобных той, куда я попал, многих альпинистов и скалолазов этот голос лишил сил, разума и, наконец, жизни.

Какая-то часть моего рассудка, животная часть, которой ведом страх, ибо в страхе жила она миллионы лет, понимала свистящий шепот Бестии.

Восемь букв: «Убирайся».

Я к голосу Бестии не был готов.

Мне нужно было что-то привычное, человеческое, что вырвало бы меня из сурового одиночества посреди льдов. Я поднял голову, чтобы заглянуть за края трещины, все смотрел и смотрел в небеса, отыскивая глазами красный силуэт вертолета ЭК-135 Спасательной службы Доломитовых Альп. Но небеса были пусты. Зазубренная стрела ослепительной синевы.

Это меня и доконало.

Я затоптался на месте, стал раскачиваться взад и вперед, часто, прерывисто дыша, и с каждым вздохом из вен уходила сила. Как Иона в чреве кита, я был перед лицом одного лишь Бога.

А Бог рычал: «Убирайся».

В четырнадцать часов девятнадцать минут того проклятого 15 сентября из мерзлоты возник голос, который не был голосом Бестии. То был Манни, чья красная униформа выделялась на фоне всей этой белизны. Он повторял мое имя снова и снова, а лебедка медленно, плавно опускала его ко мне.

Пять метров.

Два.

Он ощупывал меня, он искал глазами раны, которые объяснили бы мое состояние. Он задавал вопросы: сотня «что», тысяча «почему», на которые я не мог дать ответа. Голос Бестии был слишком громок. Он поглощал меня.

– Разве ты не слышишь? – прошептал я. – Эта Бестия, эта…

Я хотел объяснить ему, что Бестии, обитающей во льдах, таких древних, невыносима была сама мысль о теплом сердце, погребенном в стылых глубинах. О моем теплом сердце. И о его сердце тоже.

И вот они наступили, четырнадцать часов и двадцать две минуты.

Изумление на лице Манни сменяется чистым, неприкрытым ужасом. Трос, намотанный на лебедку, поднимает его, словно марионетку. Тащит Манни по стенке, забрасывает наверх. Рокот турбин вертолета перерастает в оборвавшийся крик.

Наконец.

Вопль Бога. Лавина обрушивает небеса.

Убирайся!

Тогда я увидел. Когда остался один, вне времени и пространства, я увидел.

Тьму.

Всепоглощающую тьму. Но я не умер. О нет. Бестия посмеялась надо мной. Дала мне выжить. Бестия теперь нашептывала: «Ты останешься со мной навсегда, навсегда…»

Она не солгала.

Какая-то часть меня до сих пор там.

Но как сказала бы, улыбаясь, моя дочка Клара, это не последняя полоска в зебре радуги. Вовсе не конец моей истории. Наоборот.

Только ее начало.

Шесть букв: «Начало».

Шесть букв: «Бестия».

На одну меньше: «Страх».

(We are) the Road Crew

[2 - (Мы) команда роуди (англ.). Роуди – персонал дорожной команды, путешествующей вместе с музыкальной группой во время турне.]

1

В жизни, как и в искусстве, только одно имеет значение: факты. Чтобы ознакомиться с фактами, которые имеют отношение к Эви, Курту, Маркусу и к ночи на 28 апреля 1985 года, вы непременно должны все узнать обо мне. Ибо речь идет не только о бойне на Блеттербахе. Не только об Эви, Курте и Маркусе, но также о Сэлинджере, Аннелизе и Кларе.

Все взаимосвязано.

2

До четырнадцати часов двадцати двух минут 15 сентября 2013 года, то есть до того момента, когда Бестия чуть не убила меня, я считался наполовину восходящей звездой в такой сфере, как документальные фильмы, которая обычно порождает скорее не звезды, а крохотные метеориты или удушающие скопления газов.

Майк Макмеллан, еще одна такая полузвезда, говаривал, что даже если мы падучие звезды, стремглав летящие навстречу планете под названием Полный Облом, нам будет милостиво позволено дотла сгореть в пламени, пылающем исключительно для героев. После третьей кружки пива я громогласно соглашался с ним. Как-никак за это не грех и выпить.

Майк был не только моим компаньоном. Такого друга, как он, редко посылает судьба. Он не в меру умничал, всех этим донимая; эгоцентризмом мог помериться с черной дырой, надоедал так, что не хватало никакого терпения, а сосредоточиться на каком-то одном предмете мог не лучше, чем канарейка, наклевавшаяся амфетамина. Но он был единственным настоящим артистом, какого я когда-либо встречал.

Еще когда мы были парой полударований, наименее cool, то есть крутых, в Нью-Йоркской академии киноискусства (Майк на курсе режиссуры, ваш покорный слуга – на курсе сценарного мастерства), он понял, что, стремясь пробиться в Голливуд, мы кончим тем, что задницы наши станут плоскими от пинков, а мы сами превратимся в желчных болтунов, наподобие «Зовите-меня-Джерри» Кэлхуна, бывшего хиппи, которому доставляло несказанное удовольствие терзать наши первые, незрелые творения.

То была поистине волшебная минута. Озарение, изменившее нашу жизнь. Может, все произошло не так эпически, как в фильме Сэма Пекинпа («Мы сейчас умрем», – говорит Уильям Холден в «Дикой банде», а Эрнест Боргнайн отвечает ему: «Почему бы и нет?»[3 - Действие фильма режиссера Пекинпа «Дикая банда» (1969) происходит в 1913 году, на закате славы Дикого Запада; последние «ловцы удачи», двоих из которых играют Уильям Холден и Эрнест Боргнайн, погибают в финальной перестрелке.]), если учесть, что, когда это случилось, мы таскали из пакетика картошку фри в Макдоналдсе и моральный наш дух упал ниже подошв, а на лицах застыло неподражаемое выражение домашней скотины, которую привели попастись в славное царство гамбургеров. Уж поверьте мне.

– В задницу Голливуд, Сэлинджер, – заявил тогда Майк. – Люди изголодались по реальности, пресытились компьютерной графикой. Единственный способ оседлать волну этого гребаного Zeitgeist[4 - Дух времени (нем.).] – послать подальше художество и посвятить себя доброй старой крепкой реальности. Гарантия сто процентов.

Я поднял бровь:

– Zeitgeist?

– Ты же у нас фриц, компаньон.

Моя мать была немкой по происхождению, но не волнуйтесь: я был на световые годы далек от того, чтобы уловить в словах Майка хоть какую-то дискриминацию. Кроме того, я вырос в Бруклине, а он – на хреновом Среднем Западе.

Если оставить в стороне
Страница 2 из 22

генеалогические соображения, много лет назад в тот сырой ноябрьский вечер Майк хотел сказать, что я должен бросить свои (ужасные) сценарии и начать вместе с ним снимать документальные фильмы. Работать над мгновениями текущей жизни, расширяя их и превращая в повествование, гладко струящееся от «а» до «я», согласно заповедям покойного Владимира Яковлевича Проппа[5 - Владимир Яковлевич Пропп (1895–1970) – филолог-фольклорист, один из основоположников современной теории текста.] (для составления историй он был тем же, чем Джим Моррисон для паранойи).

Просто бардак.

– Майк… – фыркнул я. – Из всех, кто хочет пробиться в кинематографе, нет никого хуже документалистов. Они держат дома подшивки «Нэшнл джиографик» начиная с тысяча восьмисотого года. У многих из них предки погибли, отыскивая истоки Нила. У них татуировки и кашемировые шарфики на шее. Или вот: они фуфло, но фуфло либеральное, а потому считают, что им заранее отпускаются все грехи. И последнее, хотя немаловажное: они из семей, где полно денег, и богатые родственнички оплачивают их сафари вокруг света.

– Сэлинджер, иногда ты в самом деле, в самом деле… – Майк покачал головой. – Ладно, оставим это, и послушай меня. Нам нужен сюжет. Крепкий сюжет для документального фильма, с которым можно сорвать банк. Что-то уже знакомое людям, что-то привычное, но мы двое покажем это по-новому, иначе, не так, как они это видели всегда. Напряги мозги, подумай, и…

Хотите – верьте, хотите – нет, но в эту минуту два оболтуса и тюфяка, соединившись, обнаружили, что могут превратить в золотую карету даже самую захудалую тыкву. Потому что – да, идея явилась.

Не знаю как и почему, но пока Майк не отрываясь глядел на меня со своим оскалом серийного убийцы, пока миллионы причин отвергнуть это предложение теснились у меня в голове, что-то вдруг щелкнуло в уме, да так громко, что мозг чуть не взорвался. Идея абсурдная. Безумная. Стремная. Идея настолько идиотская, что имела все шансы сработать чертовски здорово.

Что, как не рок-н-ролл, дает такой мощный заряд, так притягивает сексуально?

Рок-н-ролл – религия для миллионов. Энергетическое поле, объединяющее поколения. Есть ли на этой планете хоть одна душа, не слышавшая об Элвисе, о Хендриксе, о «Роллинг стоунз», «Нирване», «Металлике» – обо всем блистательном составе единственной подлинной революции двадцатого века?

Все просто, а?

А вот и нет.

Ведь рок – это и большие, могучие культуристы со взглядом питбуля, похожие в своих темных костюмах на двустворчатые шкафы: им платят, чтобы они отгоняли хитреньких вроде нас. Что они охотно проделали бы и без всякой оплаты.

В первый раз, когда мы решили осуществить свою идею на практике (Брюс Спрингстин[6 - Брюс Спрингстин (р. 1949) – американский рок- и фолк-музыкант, автор песен.] разогревается перед турне в каком-то заведении Виллиджа), меня отпихнули пару раз и я отделался несколькими синяками. С Майком дело обстояло хуже. Половина лица у него стала похожа на швейцарский флаг. Вишенка на торт: на нас чуть было не заявили в полицию. За Спрингстином последовал концерт «White Stripes», потом – Майкла Стайпа, «Red Hot Chili Peppers», Нила Янга и «Black Eyed Peas», которые в то время находились на пике популярности.

Мы собрали хорошую коллекцию синяков и совсем немного материала. Нас так и подмывало все бросить и сдаться.

В этот момент бог рок-н-ролла взглянул на нас, заметил наши трогательные старания служить ему и благосклонно указал нам путь к успеху.

3

В середине апреля мне удалось добиться, чтобы нас двоих наняли рабочими для обустройства эстрады в Бэттери-Парк. Эстрады не для абы какой группы, а для самой обсуждаемой, сатанинской и поносимой во все времена. Леди и джентльмены: «Кисс».

Мы трудились старательно, сновали, как муравьи, а потом, когда чернорабочие удалились, спрятались в мусорной куче. Сидели, ни звука не проронив, ни дать ни взять, два снайпера. Когда появились первые темные лимузины, Майк нажал на кнопку записи. Мы были на седьмом небе. Удача улыбнулась нам. И разумеется, все пошло наперекосяк в стремительном темпе.

Джин Симмонс вылез из лимузина, длинного, будто трансатлантический лайнер, потянулся и велел своей обслуге спустить с поводка четвероногого друга. Едва почувствовав себя на свободе, белоснежный пуделек с каким-то дьявольским выражением на морде повернулся в нашу сторону и стал облаивать нас, наподобие тех адских псов, о которых поет Роберт Джонсон[7 - Роберт Лерой Джонсон (1911–1938) – американский певец, гитарист и автор песен, один из наиболее известных блюзменов XX века.] («And the day keeps on reminding me, there’s a hellhound on my trail, / Hellhound on my trail, hellhound on my trail»[8 - «И целый день мне все напоминает, что адский пес бежит по моим следам, / Адский пес по моим следам, адский пес по моим следам» (англ.).]). В два прыжка песик меня настиг. Он метил в яремную вену, сукин сын. Снаряд, обросший шерстью, норовил убить меня.

Я завопил.

И двенадцать тысяч бесноватых качков, которые не струхнули бы даже в Зале славы рок-н-ролла среди всех, какие ни есть, суперзвезд, схватили нас, побили ногами и дубинками и потащили к выходу, отчетливо изъявляя намерение вышвырнуть нас в океан, рыбам на корм. До этого не дошло. Избитых и измученных, они бросили нас на скамейке, утопавшей в мусоре, где мы вволю могли предаться раздумьям о нашем положении, какому и Хитрый Койот[9 - Хитрый Койот – персонаж короткометражных мультсериалов, созданных художником-мультипликатором и режиссером Чаком Джонсом в 1948 году.] вряд ли позавидует. Там мы и сидели, не в силах признать поражение, прислушиваясь к отголоскам концерта, который уже затихал. Вот и выступления на бис кончились, и толпа поредела, и мы уже собрались возвращаться в нашу берлогу, как вдруг могучие парни с бородами в стиле «Ангелов ада»[10 - «Ангелы ада» – один из крупнейших в мире мотоклубов.] и протокольными рожами принялись грузить ящики с аппаратурой и усилители в «петербилты» ансамбля, и в тот самый момент бог рок-н-ролла выглянул из Валгаллы и указал мне путь.

– Майк, – прошептал я, – мы все делаем не так. Если мы хотим снять документальный фильм о рок-н-ролле, настоящем рок-н-ролле, нужно направить камеры не на эстраду, а в другую сторону. В другую сторону, компаньон. Эти парни и есть настоящий рок. И, – подмигнул я, – насчет них нет никаких авторских прав.

Эти парни – роуди.

Те, кто делает грязную работу. Загружает восемь фургонов, водит их по всей стране из конца в конец; разгружает, сооружает эстраду, устанавливает аппаратуру, стоит, сложа руки, дожидаясь конца представления, а потом снова, как в том стихотворении: «И много миль еще до сна»[11 - Строка из стихотворения Роберта Фроста (1874–1963) «Глядя на лес снежным вечером». Перевод Т. Гутиной.].

О да.

Что тут говорить, Майк проявил себя невероятно. Подольстившись, поманив деньгами и бесплатной рекламой, убедил зануднейшего администратора по гастролям позволить нам кое-что заснять. Роуди, отнюдь не привыкшие к такому вниманию, взяли нас под свою защиту. И не только: именно бородачи убедили администратора и адвокатов разрешить нам следовать за ними (за ними, не за ансамблем – эта фишка и сыграла свою роль) во время всего турне.

Так и родился фильм «Рожденные, чтобы потеть: Команда роуди, темная сторона рок-н-ролла».

Мы увязли в
Страница 3 из 22

этом по самое не могу, поверьте. Полтора безумных месяца, полных головной боли и пьянок до отруба, до посинения. За это время мы разбили две телекамеры; собрали богатую коллекцию самых разных пищевых отравлений (к ней добавилось растяжение лодыжки: я забрался на крышу трейлера, а она хрустнула и сломалась, как печенье, – на трезвую голову, клянусь); выучили двенадцать разных способов произносить известное выражение «fuck you».

Монтаж занял у нас целое лето: в сорокаградусную жару, без кондиционера, мы пялились в монитор, который плавился на глазах, и в начале сентября 2003 года (поистине волшебного) не только закончили наш документальный фильм, но даже и остались им довольны. Мы показали его продюсеру по фамилии Смит, который предоставил нам «пять-минут-не-больше». Вы не поверите, но трех хватило.

– Фактуал, – приговорил мистер Смит, верховный владыка Сети. – Двенадцать серий. По двадцать пять минут каждая. К началу ноября. Сможете?

Улыбки, рукопожатия. Наконец зловонный автобус отвез нас обратно домой. Ошеломленные и немного растерянные, мы посмотрели в Википедии, что это за чертовщина такая – фактуал. Обнаружилось, что это гибрид телесериала с документальным фильмом. Иными словами, нам оставалось меньше двух месяцев, чтобы смонтировать все заново и создать наш фактуал. Невозможно?

Еще чего.

Первого декабря того же года «Команда роуди» пошла в эфир. То был настоящий триумф: рейтинг зашкаливал.

О нас вдруг заговорили все. Профессор Кэлхун сфотографировался вместе с нами в тот момент, когда вручал нам нечто напоминающее мерзостный кошмар, порожденный фантазией Дали; на самом деле то был приз, который вручался выдающимся студентам. Подчеркиваю: выдающимся. В блогах только и было разговоров что о «Команде роуди», в печати речь только и шла о «Команде роуди». На MTV устроили специальный показ: фильм представил Оззи Осборн, который, к великому неудовольствию Майка, не слопал ни одной летучей мыши.

Но не весь наш путь был усыпан розами.

Мэдди Грейди из «Нью-Йоркера» изрубила нас в мелкие кусочки плохо отточенным топором. Над этой статьей в пятьдесят тысяч слов я несколько месяцев ломал голову. GQ[12 - GQ («Gentlemen’s Quarterly») – мужской журнал о развлечениях и культуре.] нас выставил женоненавистниками. «Лайф» – мизантропами. Согласно «Вог», мы воплощали в себе отмщение поколения Икс. Все это нас уязвляло поистине смертельно.

Иные «ботаники» из Сети забросали нас исследованиями нашей работы настолько многословными и педантичными, что куда там Британской энциклопедии.

В Интернете, колыбели виртуальной демократии для мудаков, начали распространяться слухи смехотворные, но настораживающие. Хорошо осведомленные люди уверяли, будто мы с Майком сидим на героине, спидболе, кокаине, амфетамине. Роуди нас рисовали яркими красками, приписывая нам все возможные сто грехов Содома и еще сто первый. Во время съемок один из нас скончался. («Майк, тут говорят, будто ты скончался». – «Кто сказал, что „один из двоих“ – это я?» – «Ты смотрел на себя в зеркало, компаньон?»)

Но больше всего мне понравилось вот что: мы обрюхатили групи по имени Пэм (вы заметили – всех групи всегда зовут Пэм) и вызвали у нее выкидыш с помощью сатанинского ритуала, которому научил нас Джимми Пейдж[13 - Джимми Пейдж (р. 1944) – британский рок-музыкант, аранжировщик, композитор, музыкальный продюсер и гитарист-виртуоз, стоявший у истоков «Led Zeppelin». Считался музыкальным «мозгом» группы.].

В марте следующего, 2004 года мистер Смит подписал с нами контракт на второй сезон «Команды роуди». Весь мир был у нас в кармане. Потом, незадолго до того, как ехать на съемки, произошло нечто, изумившее всех, в первую очередь меня самого.

Я влюбился.

4

Странное дело, но все случилось благодаря «Зовите-меня-Джерри» Кэлхуну. Он устроил специальный показ первой серии «Команды роуди» для своих студентов с неизбежным обсуждением после просмотра. «Обсуждение» отдавало засадой, но Майк (он, видимо, надеялся отомстить нашему бывшему преподавателю, да и целому миру заодно) настоял на том, чтобы принять вызов, а я пошел ему навстречу, как всегда, когда Майк втемяшивал что-то себе в башку.

Девушка, пробившая брешь в моем сердце, сидела в третьем ряду, наполовину скрытая за спиной какого-то типа весом в сто пятьдесят килограммов и со взглядом, как у Марка Чепмена[14 - Марк Дэвид Чепмен (р. 1955) – убийца Джона Леннона.] (поклонник блогосферы, сразу подумал я), в устрашающей тринадцатой аудитории Кэлхуна, той самой, которую студенты Нью-Йоркской академии киноискусства окрестили «Бойцовским клубом».

После показа толстяк первым пожелал высказаться. Вся его тридцатипятиминутная речь свелась к следующему: «Здесь дерьмо, и там дерьмо, и во всем дерьмовом городе нет ничего, кроме дерьма!» Потом, довольный, он отер слюни и уселся, скрестив руки на груди, с выражением вызова на лице, которое снова стало походить на плохо пропеченную пиццу.

Я уже готов был излить на него длинный (длиннющий) ряд далеко не корректных соображений относительно жирдяев-всезнаек, когда произошло невероятное.

Белокурая девушка подняла руку, и Кэлхун, с облегчением вздохнув, предоставил ей слово. Она встала (на редкость грациозно) и проговорила с очень сильным немецким акцентом:

– Как будет правильно сказать «Neid»?

Я расхохотался, мысленно поблагодарив мамочку, дорогую мутти, за то, что она так упорно учила меня своему родному языку. То, как я часами терзал себе нёбо, произнося согласные, с силой выдыхал гласные и раскатывал «р» так, будто во рту у меня вентилятор, внезапно предстало совершенно в ином свете.

– Mein liebes Fr?ulein, – выдал я, наслаждаясь тем, как глаза ошарашенных слушателей, включая толстяка, вылезали из орбит, чуть ли не хлопая, как пробки шампанского на Новый год, – Sie sollten nicht fragen, wie wir „Neid“ sagen, sondern wie wir «Idiot» sagen.

Любезная фрейлейн, вам незачем спрашивать, как правильно сказать «зависть», спросите лучше, как правильно сказать «идиот».

Ее звали Аннелизе.

Ей было девятнадцать лет, она провела в Соединенных Штатах немного больше месяца, на стажировке. Аннелизе не была ни немкой, ни австрийкой, ни даже швейцаркой. Она происходила из крохотной провинции на севере Италии, где большинство населения говорит по-немецки. Альто-Адидже, или Южный Тироль – вот название того странного места.

В ночь перед отъездом на гастроли мы занимались любовью, а на заднем плане звучала песня Спрингстина «Небраска», и это хоть немного примиряло меня с Боссом. Утро было тяжело пережить. Я думал, что больше никогда ее не увижу. Ничуть не бывало. Милая моя Аннелизе, рожденная среди Альпийских гор за восемь тысяч километров от Большого Яблока, поменяла стажировку на мастер-класс. Знаю, это отдает безумием, но можете мне поверить. Она меня любила так же, как и я ее. В 2007 году, когда мы с Майком готовились снимать третий (и, как мы друг другу поклялись, последний) сезон «Команды роуди», в одном ресторанчике, более всего напоминающем «Адскую кухню», я попросил Аннелизе выйти за меня замуж. Она согласилась с таким восторгом, что я, роняя свою мужественность, чуть не прослезился.

Чего мне было еще желать?

Того, что случилось в 2008-м.

Ибо в 2008-м, пока мы с Майком, выбившись из сил, взяли тайм-аут после выхода в эфир третьего сезона
Страница 4 из 22

нашего fuck-туала, одним погожим майским днем, в Нью-Джерси, в клинике, утопающей в зелени, родилась Клара, моя дочь. А значит: пахучие горы памперсов, детское питание на одежде, на стенах, но главное – долгие часы, в которые мы наблюдали, как Клара учится познавать мир. И как забыть визиты Майка с очередной невестой (девицы эти держались от двух до четырех недель, рекордное время – полтора месяца, то была Мисс Июль), когда он всеми силами пытался научить мою дочь называть его по имени, еще до того, как Клара смогла произнести слово «папа»?

Летом 2009 года я познакомился с родителями Аннелизе, Вернером и Гертой Майр. Мы не знали, что «утомление», которым Герта объясняла головокружения и бледность, на самом деле представляло собой метастазы на последней стадии. Она умерла через несколько месяцев, в конце года. Аннелизе не захотела, чтобы я ехал с ней на похороны.

Годы 2010-й и 2011-й были прекрасными и обескураживающими. Прекрасными: Клара лазает повсюду, Клара спрашивает: «Что это такое?» – на трех языках (третьему, итальянскому, Аннелизе учила и меня, и я делал успехи, находя учительницу весьма сексуальной). Клара, попросту говоря, растет. Обескураживающими? Еще бы. Ведь, представив мистеру Смиту порядка ста тысяч проектов, которые он все отверг, в конце 2011 года мы приступили к съемкам четвертого сезона «Команды роуди». Хотя и клялись, что таковая никогда не увидит свет.

Все получилось скверно, волшебство исчезло, и мы это знали. Четвертый сезон «Команды роуди» – длинная, неудачная похоронная песнь, знаменующая конец эпохи. Но публика, как это известно целым поколениям рекламщиков, любит погрустить. Рейтинг оказался еще выше, чем для трех предыдущих серий. Даже «Нью-Йоркер» превознес нас до небес, мы-де представили «рассказ о сне с открытыми глазами, о мечте, которая разбивается вдребезги».

А мы с Майком совсем выдохлись, впали в апатию. В депрессию. Работу, которую мы считали худшей за всю нашу карьеру, восхваляли даже те, кто раньше сторонился нас, будто зачумленных. Поэтому в декабре 2012 года я согласился на то, что предложила Аннелизе. Провести несколько месяцев в ее родной деревне, крохотной точке на карте под названием Зибенхох, Альто-Адидже, Южный Тироль, Италия. Вдали от всего и от всех.

Прекрасная мысль.

Герои гор

1

На фотографиях Зибенхоха, которые показывала мне Аннелизе, эта деревушка, прилепившаяся на высоте тысячи четырехсот метров над уровнем моря, не представала во всей ее красе. Да, окошки с геранью были те же самые, и улочки, узкие, чтобы сохранялось тепло, – тоже. Заснеженные горы и леса вокруг? Вид с открытки. Но вживе это все виделось… другим.

Великолепным.

Мне нравилась церквушка и кладбище вокруг нее, пробуждавшее мысли не о смерти, но о молитвах и вечном покое. Мне нравились островерхие крыши домов, ухоженные клумбы, асфальт без единой трещинки; нравился диалект, временами непонятный, искажавший язык моей матери (и, по сути, язык моего детства), превращая его в диалокт, неблагозвучный и грубый.

Мне нравился даже универсам «Деспар», приютившийся на площадке, с трудом очищенной от растительности; нравилось, как местные дороги пересекаются с центральными автострадами; нравились и горные тропы, полускрытые буками, папоротниками и елями.

Мне нравилось выражение, с каким моя жена показывала мне что-нибудь новое. Улыбка, превращавшая ее в ту самую девочку, которая, как я мог себе вообразить, бегала по этим лесам, играла в снежки, бродила по дорогам, а когда выросла, пересекла океан, чтобы оказаться в моих объятиях.

Что еще?

Мне нравился шпик, в особенности хорошо засоленный, какой тесть приносил нам, никогда не признаваясь, откуда берется такая вкуснотища – ясно, что не из тех магазинов, каковые он именовал «лавчонки для туристов», – и кнедлики, для приготовления которых существует по меньшей мере сорок различных способов. Я поглощал песочные пироги-кростаты, штрудели и много чего еще. Самым бесстыдным образом я набрал четыре килограмма, и совесть меня нимало не тревожила.

Дом, где мы поселились, принадлежал Вернеру, отцу Аннелизе. Он располагался на восточной окраине Зибенхоха (если, конечно, деревенька с населением в семьсот душ имеет настоящие окраины), в том месте, где горы поднимаются, чтобы коснуться небес. На верхнем этаже находились две спальни, кабинетик и ванная комната. На нижнем – кухня, кладовка и помещение, которое Аннелизе называла салоном, хотя слово «салон» по отношению к такой комнате казалось уменьшительным. Она была огромная, со столом в центре; всю мебель, из бука и кедра, Вернер смастерил собственными руками. Свет проникал сквозь два высоченных окна, выходивших на лужайку, и в самый первый день я поставил перед ними кресло, чтобы без помех глядеть на горы, покрытые зеленью (когда мы приехали, на них лежал плотный слой снега), и от души наслаждаться простором.

Именно сидя в этом кресле 25 февраля, я увидел, как небо над Зибенхохом прочертил вертолет. Он был выкрашен в красивый ярко-алый цвет. Я думал о нем всю ночь. И 26 февраля вертолет превратился в идею.

Навязчивую идею.

Итак, 27-го я понял, что должен с кем-то об этом поговорить.

С кем-то, кто знал, в чем дело. Кто понял бы.

А 28-го я это сделал.

2

Вернер Майр обитал в нескольких километрах от нас, если считать по прямой, в местности, довольно необжитой, которую местные называли Вельшбоден.

Суровый мужчина, он улыбался редко (только магия Клары легко воздействовала на него); белоснежные волосы чуть поредели на висках, взгляд серо-голубых глаз был проницательным, а морщины вокруг тонкого носа походили на шрамы.

Старику было под восемьдесят, но он находился в прекрасной физической форме: когда я пришел, он как раз собирался колоть дрова, в одной рубашке, при температуре чуть ниже нуля.

Завидев меня, он положил топор на козлы и помахал рукой. Я заглушил мотор и вышел из машины. Воздух был холодным, чистым. Я вдохнул его полной грудью.

– Опять дрова, Вернер?

Он протянул мне руку.

– Их всегда не хватает. А на морозце молодеешь. Кофе будешь?

Мы вошли в дом.

Я снял куртку, шапку и расположился перед камином. От дров приятно пахло смолой.

Вернер приготовил мокко (он варил кофе по-итальянски, причем как истинный горец: получалась вязкая, черная как смола жижа, которая лишала сна на недели) и уселся. Вынул из тумбочки пепельницу и подмигнул.

Вернер рассказывал, что бросил курить в тот самый день, когда Герта родила Аннелизе. Но после смерти жены, может, от скуки, а может (как я подозревал), от печали он снова пристрастился к табаку. Покуривал тайком: если бы Аннелизе увидела отца с сигаретой, она бы с него живого содрала кожу. Хоть я и чувствовал себя виноватым в том, что составлял ему компанию и вдохновлял примером (а также покрывал его), в данный момент, глядя, как Вернер чиркает спичкой о ноготь большого пальца, я понимал, что курение тестя мне на руку. Выкурить по сигаретке, чисто по-мужски обменяться парой фраз – что может быть лучше?

Я начал издалека. Мы поговорили о вещах обыденных. О погоде, о Кларе, об Аннелизе, о Нью-Йорке. Покурили еще. Выпили по чашке кофе и по бокалу вельшбоденской водицы, чтобы отбить горечь.

Наконец я выдал главное.

– Я видел вертолет, – выпалил я. – Красный вертолет.

Взгляд Вернера
Страница 5 из 22

рассек меня пополам.

– И теперь прикидываешь, как он будет выглядеть на телеэкране, правда?

Правда.

Такой вертолет не просто поразит экран. Взорвет.

Вернер стряхнул пепел на пол.

– Тебя когда-нибудь посещали такие мысли, которые меняют всю жизнь?

Я вспомнил Майка.

Вспомнил Аннелизе. И Клару.

– Иначе меня бы здесь не было, – ответил я.

– Я был моложе тебя, когда у меня появилась такая. Она родилась не просто так, а от горя. Плохо, когда мысли происходят от горя, Джереми. Но такое бывает, и с этим ничего не поделаешь. Мысли приходят, и все. Иногда исчезают, а иногда приживаются. Как растения. Живут своей жизнью. – Вернер умолк, взглянул на огонек сигареты, бросил ее в камин. – Сколько у тебя времени, Джереми?

– Сколько угодно, – отозвался я.

– Nix[15 - Ничего подобного (нем.).]. Неверно. У тебя столько времени, сколько оставляют тебе жена и дочь. Для мужчины мысль о семье должна быть на первом месте. Всегда.

– Ну… – смешался я, даже, кажется, покраснел.

– И все же, если хочешь послушать мою историю, это много времени не отнимет. Видишь фотографию?

Вернер указал на любительский снимок в рамке, висевший на стене под распятием. Потом встал, подошел, прикоснулся к глянцевой поверхности подушечками пальцев. Как у многих горцев, руки у него были изуродованы: на правой не хватало безымянного пальца и верхней фаланги мизинца.

Черно-белая фотография запечатлела пятерых молодых людей. Крайний слева, с непокорной прядью на лбу и рюкзаком за плечами, был Вернер.

– Мы сделали этот снимок в тысяча девятьсот пятидесятом. Месяца не помню. Но зато помню их всех. Помню, как мы смеялись. Смех меньше всего тускнеет с годами. Ты забываешь годовщины, дни рождения. Забываешь лица. К счастью, забываешь даже боль, страдание. Но то, как ты смеялся, когда еще не стал мужчиной, но уже перестал быть ребенком… это остается в тебе навсегда.

Хотя я и был на много весен моложе, я все же понимал, что Вернер пытается сказать. Но сомневался, что память у него слабеет. Вернер принадлежал к той породе горцев, которая выкована из стали. Несмотря на седину и морщины, я никак не мог считать его стариком.

– Здесь у нас в Зибенхохе жизнь была тяжелая. Утром спускаться в долину, в школу, потом до самой ночи гнуть спину на полях, на пастбищах, в лесу или в стойлах. Мне повезло: мой отец, дед Аннелизе, выжил, когда обрушилась шахта, но многие из моих друзей остались сиротами, а расти без отца в Южном Тироле, да в те годы, было ох как нелегко.

– Могу себе представить.

– Представить-то можешь, – произнес Вернер, не сводя глаз с фотографии. – Но сомневаюсь, чтобы мог по-настоящему понять. Ты когда-нибудь голодал?

Как-то раз токсикоман ограбил меня, приставив к горлу шприц, а моего близкого друга пырнули ножом, когда он возвращался с концерта в «Мэдисон-сквер-гарден», – но нет, я никогда не голодал.

И я ничего не ответил.

– Мы были молоды, беспечны и поэтому счастливы, если ты понимаешь, о чем я. Больше всего нам нравилось лазать по горам. – То ли грустное, то ли насмешливое выражение мелькнуло на лице Вернера, но тут же исчезло. – В то время здесь у нас альпинизмом занимались чудаки и мечтатели. Это сейчас скалолазание – престижный спорт. Знаешь ли, в каком-то смысле мы были пионерами. С годами альпинизм перерос в туризм, а нынче туризм – источник заработка во всем Альто-Адидже.

Чистая правда. Повсюду выросли отели, рестораны, фуникулеры, облегчающие приезжим подъем на вершины гор. Зимой туристы скапливались в горнолыжных зонах, а летом совершали прогулки по лесам. И правильно делали: я и сам, как только погода изменится и растает снег, собирался купить башмаки покрепче и под предлогом того, что Кларе полезно дышать свежим воздухом, показать, способен ли парень из Бруклина стать вровень с жителями гор.

– Без туризма, – продолжал Вернер, – провинция Альто-Адидже прозябала бы в нищете, здесь только старые крестьяне доживали бы свой век, и деревня Зибенхох, верь моему слову, исчезла бы с лица земли.

– Было бы печально.

– Еще как печально. Но этого не случилось… – Вернер моргнул. – Ну так вот… в те времена, в особенности для местных жителей, идти в горы означало идти работать в горы. Гнать коров на выпас, рубить дрова. Ухаживать за посадками. Вот что такое были горы. Ну а мы забавлялись. Были бесшабашными. Даже слишком. Устраивали соревнования, кто заберется на самую крутую скалу, засекали время, лазали в любую погоду. А снаряжение? – Вернер хлопнул себя по бедру. – Веревки из конопли. Знаешь, что это такое – сорваться, когда тебя страхует веревка из конопли?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Конопля не растягивается. Если ты упадешь на современной веревке, из нейлона или чего там еще, это будет чуть ли не весело. Они удлиняются, держат тяжесть. Другое дело – конопля. Тут ты рискуешь остаться на всю жизнь калекой. Или хуже. И потом… Крючья, молотки и прочее делались вручную деревенским кузнецом. Железо хрупкое, даже очень хрупкое, и стоит дорого. Но у нас тут не было кино, не было машин. Нас приучили откладывать каждый грош. И мы счастливы были тратить деньги на скалолазание. – Вернер кашлянул. – Мы себя ощущали бессмертными.

– Но были смертными, да?

– Бессмертных нет. Через несколько месяцев после того, как мы сделали эту фотографию, случилось несчастье. Мы пошли вчетвером. На Крода-деи-Тони, ты там был? На диалекте Беллуно это означает «громовой венец»: во время грозы, когда сверкают молнии, там такой вид, что мурашки по коже. Красота. Но смерть в таких местах не менее горестна. Смерть – это смерть, остальное не важно.

Я это прочел по его лицу. Он думал о Герте, которую убил монстр, угнездившийся у нее в мозгу и пожравший ее. Я не нарушал молчания до тех пор, пока Вернер не собрался с силами и не продолжил рассказ.

– Трое из нас не справились. Мне попросту повезло. Иозеф умер на моих руках, а я все вопил и вопил, звал на помощь. Но даже если бы кто-нибудь меня услышал – знаешь, сколько километров от того места, где веревка оборвалась, до ближайшей больницы? Двадцать. Спасти его было невозможно. Никак. Я дождался, пока смерть забрала его, прочитал молитву и вернулся. И у меня появилась мысль. Или не так: я эту мысль явил. После похорон мы встретились с теми, кто остался, выпить за упокой души погибших. Тут у нас – ты, наверное, уже заметил – пить – в порядке вещей. И мы в тот вечер напились в стельку. Пели, смеялись, плакали, проклинали. Потом, на рассвете, я изложил свою мысль. Хотя никто этого и не говорил открытым текстом, но некоторые вещи не обязательно слышать собственными ушами: для всей округи мы были безумцами, которые сами нарывались. И никто не смог или не захотел бы помочь нам, если бы там, на высоте, мы попали в беду.

– Чтобы спастись, вы могли рассчитывать только на собственные силы.

– Именно, Джереми. Так мы основали Спасательную службу Доломитовых Альп. У нас не было денег, не было политической поддержки, и нам приходилось из собственного кармана платить за снаряжение, но дело пошло. – Вернер одарил меня такой улыбкой, какой только Клара могла от него добиться. – Один из нас, Стефан, купил пособие по оказанию первой помощи. Освоил его и обучил нас основным приемам реанимации. Дыхание рот в рот, массаж сердца. Мы научились фиксировать
Страница 6 из 22

перелом, распознавать мозговую травму. И прочее такое. Но этого оказалось недостаточно. Стали появляться первые отдыхающие, как мы их тогда называли, то есть люди неопытные, плохо снаряженные, которых все чаще приходилось выручать. Причем все время пешком: первый грузовичок мы купили в шестьдесят пятом, гроб на колесах, который так или иначе мог доставить нас не дальше определенного места. Потом – как прежде. Тащить пострадавших на спине. Зачастую, и без капризов, – тащить на спине мертвых.

Я попробовал представить себе все это. Меня пробрала дрожь. Больно признавать, но дрожал я не только от страха: у меня, как и у Вернера, застряла в голове мысль.

– Мы добирались до места, находили труп, читали молитву, потом самый старший из группы пускал по кругу бутылочку коньяка или граппы, каждому по глотку, а самому младшему приходилось тащить на себе мертвеца. Мы возвращались на базу. А именно в бар Зибенхоха, где только и имелся в наличии телефон.

– Вот черт, – проговорил я.

– Короче. Сюда, в Зибенхох, настоящий туризм пришел в начале девяностых, когда Манфред Каголь задумал построить свой центр, но уже в восьмидесятых в долинах развернулась бурная деятельность с целью удовлетворить запросы приезжих. Туристы привозят деньги. А где крутятся деньги, там, как ты и сам знаешь, появляются политики, и если у тебя есть хоть капля мозгов, ты можешь ими вертеть, как тебе заблагорассудится.

Не хотелось бы мне очутиться в шкуре политикана, который попробовал бы обдурить Вернера Майра.

– Так мы заполучили фонды. Заключили соглашения с Гражданской обороной и Красным Крестом. В конце семидесятых вложились в специальный проект и стали привлекать военные вертолеты. Результаты оказались сногсшибательными. Если раньше выживали трое пострадавших из семи, то с вертолетами – шесть из десяти. Неплохо, а?

– Да, неплохо.

– Но нам хотелось большего. Во-первых, – Вернер показал мне большой палец, – мы хотели, чтобы вертолет был всегда в нашем распоряжении и не нужно было бы каждый раз зависеть от каприза какого-нибудь полковника. – К большому пальцу прибавился указательный. – И мы хотели улучшить статистику. Чтобы люди вообще не погибали. Поэтому…

– Вам был нужен врач на борту.

– Вот именно. Вертолет сокращает время, врач оказывает первую помощь. Первый вертолет нам удалось заполучить в восемьдесят третьем. Тип «Алуэтт»: две трубы, спаянные вместе, и мотор от газонокосилки. Базу мы перенесли в Понтивес, рядом с Ортизеи: там имелась возможность построить ангар и взлетную площадку. Бортовой врач появился позже, когда мы с Гертой уже покинули Зибенхох.

– Почему?

Вернер скривился.

– Деревня вымирала. Мартину только-только пришла в голову мысль о создании Туристического центра… Вот видишь, мы опять возвращаемся к разговору о мыслях. А мне нужно было думать о том, как прокормить дочку.

– Ты мог остаться здесь и работать спасателем.

– Помнишь, что я сказал тебе до того, как начал свою историю?

– Нет, не… – смутился я.

– Для мужчины на первом месте только одно. Семья. Когда родилась Аннелизе, я был не стар, но уже и не мальчик. Правда, Герта была моложе на двадцать лет и привыкла не спать ночами, зная, что я поднимаюсь на какую-нибудь вершину, чтобы спасти скалолаза, попавшего в беду; но с рождением девочки все изменилось. Я стал отцом, понимаешь?

Да, это я понимал.

– Друг нашел мне работу в типографии в местечке Клес, рядом с Тренто, и мы переехали туда, когда Аннелизе еще не исполнилось и года. Только когда она закончила среднюю школу, мы решили вернуться. То есть это она настояла. Аннелизе любила это место. Она всего лишь проводила тут каникулы, но сильно привязалась к здешним краям. Дальше, как в таких случаях говорится…

– Все пошло своим чередом.

Вернер долго вглядывался в меня.

Вернер не смотрел. Вернер взирал. Вы когда-нибудь видели хищную птицу? У Вернера был такой взгляд. Это называют харизмой.

– Если ты уверен, что хочешь осуществить то, что задумал, я могу позвонить нужным людям. Договариваться с ними будешь сам.

Мысль.

Она уже созрела у меня в голове. Монтаж. Voice over[16 - Голос за кадром (англ.).]. Все прочее. Фактуал, как «Команда роуди», но снятый здесь, среди гор, с людьми из Спасательной службы Доломитовых Альп. Я знал, что Майк будет в восторге. Я даже видел перед собой титры. Фильм получит название «Mountain Angels», «Горные ангелы», и будет иметь успех. Я это знал.

Чувствовал.

– Но должен предупредить тебя. Все будет не так, как ты ожидаешь, Джереми.

Голос Бестии

1

Через несколько дней я поговорил с Аннелизе. Потом позвонил Майку. Нет, я не шучу. Да, я – гребаный гений. Я и сам это знал, но все равно спасибо.

Майк объявился в Зибенхохе 4 апреля. В меховой шапке, сдвинутой на затылок, с шарфом под Гарри Поттера вокруг шеи. Клара скандировала: «Дядя Майк! Дядя Майк!» – и хлопала в ладоши, точно так, как раньше, когда она еще под стол пешком ходила, а потому моего компаньона распирало от гордости.

6 апреля, накрутив себя, как квотербеки на Суперкубке, мы начали съемки «Горных ангелов» в Понтивесе, в долине Валь-Гардена, где находился оперативный штаб Спасательной службы Доломитовых Альп.

2

База в Понтивесе представляла собой двухэтажное здание, утопавшее в зелени. Современное, комфортабельное, очень чистое; порядок в нем поддерживался неукоснительно.

Моисей Плонер, занявший пост Вернера во главе Спасательной службы Доломитовых Альп, отправил нас в ознакомительный полет и представил остальной команде. Людям, которые спасли тысячи жизней.

Не скрою: мы оробели.

Мы сидели как на иголках до десяти утра, когда треск в радиоприемнике превратился в монотонный голос.

– Папа Карло Спасательной службе Доломитовых Альп.

«Папа Карло» означало «Пост Командования».

– Спасательная служба Доломитов на связи, говорите, Папа Карло, – ответил Моисей, нагнувшись над микрофоном.

– Туристка на восточном склоне горы Сечеда. Рядом с приютом «Маргери». Прием.

– Отлично, Папа Карло, конец связи.

До того как приступить к съемкам, я уже прокрутил в голове весь фильм, включив в него парней с крепкими челюстями вроде «морских котиков», которые мечутся, как шарики на электрическом бильярде; красные проблесковые огни и шуточки типа: «Ну-ка, девушки, шевелите попой!»

На самом деле никакого ажиотажа.

Очень скоро я понял почему. Только в горах до сих пор действует различие между самовластием и авторитетом.

Так или иначе, тогда, 6 апреля, некогда было капризничать. Моисей Плонер (настолько неторопливо, что я чуть не потерял терпение) обернулся к Майку:

– Хочешь лететь?

Майк медленно поднялся со стула. Медленно перекинул «Сони» через плечо. Бросил на меня полный ужаса взгляд и забрался в ЭК-135: турбины взревели на октаву выше. Я подошел к дверям ангара в тот самый момент, когда завертелись лопасти вертолета; он взлетел, меня воздушным потоком отбросило назад, и в мгновение ока красный силуэт ЭК-135 скрылся из виду.

Они вернулись примерно через полчаса. Для Спасательной службы Доломитовых Альп – рутинная работа. Вертолет прибыл на место, врач осмотрел травму (растяжение), пострадавшую подняли на борт, а потом доставили в больницу в Больцано; ЭК-135 снова взлетел, и на обратном пути Майк в полной мере получил
Страница 7 из 22

боевое крещение.

– Мы тут поиграли в люфтваффе, и Майк… – подмигнул Кристоф, бортовой врач, показывая пакет, полный блевотины, в то время как мой компаньон, белый как полотно, бежал к туалету.

Добро пожаловать в Спасательную службу Доломитовых Альп.

3

Следующие два месяца проносятся в моей памяти, как кинопленка, запущенная с удвоенной скоростью. Лица пострадавших в особенности невозможно различить.

Вертолет поднимается при почти нулевой видимости, и Майк обменивается шуточками с Измаилом, пилотом ЭК-135 (Исмаил – брат Моисея: мама и папа Плонер, должно быть, страшные фанаты Библии): «Разве ты не говорил, что взлетать можно только при видимости в двести метров?» – «Но мы имеем видимость в двести метров. Если закрыть глаза, то, сдается мне, даже и в триста».

Ужас во взгляде парня, скованного приступом паники. Страдания пастуха, которому камнепадом раздробило ногу. Полуокоченевший турист. Пара, заблудившаяся в тумане. Бесчисленное количество переломов, смещений, вывихов: кровь и пот. Слез – потоки, красот никаких. Майк спит по четыре часа за ночь, изнуренный выбросами адреналина. Сообщения по радио, от которых все сжимается внутри. Майк, искусанный тринадцатью видами комаров. Мое посвящение: чувствую себя как мумия в вакуумной упаковке и постигаю прелести клаустрофобии. Майк трясет головой: нет-нет, не надо брать интервью, воздуха не хватает. День и ночь преследующее тебя требование «неотложной психологической помощи».

И разумеется, Правила.

У людей из Спасательной службы Доломитовых Альп был пророк (Моисей Плонер); огненная колесница, возносящая их в Царствие Небесное (ЭК-135), и по меньшей мере двести тысяч правил, передаваемых из уст в уста. Было нелегко им следовать. Правила вырастали, словно грибы.

Правило Перекуса – возможно, самое причудливое (и до некоторой степени внушающее опасения). Будь то в семь утра или в четыре дня, но стоит только сесть за стол, как в этот самый момент зазвучит сигнал тревоги, и команде придется вылетать на спасательную операцию. В первый раз я сказал себе, что это не более чем совпадение. Во второй – подумал о шутках судьбы. С десятого – начал приплетать Бога и всемирную энтропию. Через два месяца перестал обращать на это внимание.

Уж так заведено, и беситься незачем.

Правило Перекуса предоставляло мне, сценаристу, не принимавшему непосредственного участия в съемках (бессмертные слова Майка Макмеллана: «Ты только должен усечь, каким макаром рассказать о том, что творится, обо всем прочем „Сони“ позаботится»), неожиданные преимущества. Звучал сигнал тревоги, команда спускалась в ангар, вертолет взлетал, а я, развалившись в кресле перед радиоприемником, подъедал за другими мороженое или десерт. Пишущий пером жирует больше, чем снимающий камерой.

Все это – вплоть до перекуса 15 сентября.

4

Уже несколько дней Майк выглядел усталым. Побледнел, осунулся.

Первая операция в тот день прошла гладко. Погода стояла хорошая, а турист из Милана просто немного струхнул и решил, что вертолет Спасательной службы – что-то вроде такси, на котором можно спуститься в долину. Вторая была точной копией первой, разве что лететь надо было не на Белый Рог, а на Длинный Камень.

Когда Майк вернулся из второго полета, я заметил, что он еле волочит ноги. Поменяв батарейку в камере (наше Первое Правило), он рухнул на стул. Через несколько минут заснул, прижимая «Сони» к груди.

В первом часу дня Моисей, подстегиваемый бурчанием в животах, решил, что настал момент бросить вызов Правилу Перекуса. Тушеное мясо. Картошка. Штрудель. Штруделя мы так и не отведали. А жаль – вид у него был весьма аппетитный.

Тревогу объявили, когда мы только-только начали накладывать еду на тарелки. Майк вскочил, схватил камеру – и упал обратно на стул, ловя воздух ртом.

Кристофу этого хватило, чтобы поставить диагноз и назначить лечение:

– Парацетамол, теплые одеяла, бабушкин бульончик, и баиньки.

Майк замотал головой, попытался подняться:

– Я здоров, нет проблем.

Не успел он поднять камеру, как Моисей схватил его за руку и остановил.

– Ты не летишь. Отправь его, если хочешь. В таком состоянии ты в вертолет не сядешь.

Его – то есть меня.

Сказав это, Моисей повернулся и стал спускаться по лестнице.

Мы с Майком переглянулись.

Я пытался храбриться:

– Давай сюда «Сони», компаньон, мы выиграем «Оскар».

– «Оскара» дают за художественные фильмы, – буркнул Майк. – А мы снимаем для телевидения, Сэлинджер.

Он нехотя вручил мне камеру. Ох и тяжелая.

– Главное, жми на запись.

– Аминь.

Голос Кристофа с лестницы:

– Идешь?

Я пошел.

Мне не доводилось еще летать на ЭК-135. Место, отведенное Майку, было тесней некуда. ЭК – не те колоссы для перевозки грузов, какие показывают в фильмах: это маленький вертолет, подвижный и мощный. Лучшая модель из всех возможных для полета среди доломитовых вершин, но чертовки неудобный для съемки.

Когда Измаил нажал на газ, у меня внутри все перевернулось. Не только из-за стремительного подъема. Я, можно сказать, сдрейфил. Выглянул в иллюминатор, но это не помогло. Увидев, как исчезает база в Понтивесе, я пару раз сглотнул, чтобы побороть тошноту. Манни, спасатель, сидевший рядом, стиснул мне руку. Запястье у него было толще, чем мое предплечье. Жест горца, который означал: спокойно, бояться нечего. Поверьте, это сработало.

Страх исчез, осталось небо. Его гладь.

Боже, какая красота.

Кристоф подмигнул мне, знаком велел надеть наушники.

– Ну как ты, Сэлинджер?

– Великолепно.

Я хотел что-то еще добавить, но тут раздался голос Моисея.

– Спасательная служба Доломитовых Альп вызывает Папу Карло, – заскрипело переговорное устройство, – можете дать дополнительную информацию?

Я начал снимать по-настоящему, надеясь, что из-за малоопытности не напортачу и Майк не покроется нервной сыпью, просматривая изображение.

Он, если входил в раж, мог быть ужасным придирой.

– Говорит Папа Карло. Немецкая туристка на горе Ортлес, – зазвучал искаженный голос из приемника, – провалилась в трещину на высоте три тысячи двести метров. На Шукринне.

– Вас понял, Папа Карло. Будем там через…

– …семь минут, – подсказал Измаил.

– …семь минут. Конец связи.

Моисей поставил на место приемник и повернулся ко мне. Я поднял камеру и сделал хороший крупный план.

– Ты когда-нибудь видел Ортлес? – внезапно спросил он.

– Только на фотографии.

Моисей удовлетворенно кивнул:

– Классная будет операция, убедишься сам.

И развернулся, исключив меня из поля своего внимания.

– Что такое Шукринне? – спросил я Кристофа.

– Вершины Ортлеса можно достигнуть разными путями, – ответил врач с потемневшим лицом. – Проще всего обычным путем по северному склону, хотя подъем нешуточный, нужна тренировка, но ведь на ледник и не сунешься, если ты не подготовлен, правда?

– Как-то раз мы вытащили оттуда парня во вьетнамках, – весело проговорил Измаил, вклинившись в нашу беседу.

– Во вьетнамках?

– На высоте три тысячи метров, – подмигнул он, – люди ведут себя странно, разве нет?

Я не мог не согласиться.

Кристоф объяснял дальше.

– Шукринне – самый скверный путь. Скалы хрупкие, некоторые – под углом в пятьдесят пять градусов, а что до льда… никогда не знаешь, чего от него ожидать.
Страница 8 из 22

Гиблое место даже для самых опытных альпинистов. Папа Карло сказал, что туристка провалилась в трещину – дело плохо.

– Почему?

– Потому, что она могла сломать ногу. Или обе ноги. Может, и кости таза. Удариться головой. В трещине ледника дно скверное, покрыто водой. Будто… – Кристоф задумался, подыскивая сравнение. – Будто попадаешь в бокал с гранитой[17 - Гранита – десерт, распространенный в странах Средиземноморья, колотый фруктовый лед с сахаром.].

– Вот уж позабавимся, в самом деле, – заметил Измаил, улыбаясь в камеру своей неподражаемой улыбкой: то ли потерявшийся щенок, то ли дерзкий мальчишка.

Еще одно правило спасателей. Трудностей не бывает. Никогда. Ибо, как говорит Моисей Плонер, «трудно только то, чего не умеешь делать». Иными словами: если тебе трудно, оставайся дома.

Я подумал, что туристке из Германии было бы не вредно последовать правилу Моисея. Мне и в голову не пришло, что для меня тоже писано это проклятое правило.

Через семь минут ЭК-135 барражировал над белым склоном Ортлеса. До того дня я ни разу не видел ледника, и он показался мне великолепным.

Через короткое время все изменится.

Моисей распахнул дверцу, и меня настиг порыв ледяного ветра.

– Вот она.

Я попытался поймать в объектив точку, на которую показывал начальник Спасательной службы Доломитовых Альп.

– Видишь трещину? Туристка там.

Я не мог понять, почему Моисей так уверен, что это та самая трещина. В том направлении их виднелось по меньшей мере три или четыре.

ЭК-135 вибрировал, будто миксер. Вертолет опустился на несколько сотен метров, когда в объектив «Сони» попали знаки, которые сразу разглядел Моисей. Цепочка следов на снегу, внезапно оборвавшаяся.

ЭК-135 завис.

– Ребята, мы не приземляемся: никак невозможно, – заявил Измаил.

Я застыл, разинув рот.

Измаил был не просто пилотом. Он был святым покровителем всех пилотов, когда-либо садившихся за штурвал вертолета. На кадрах, отснятых Майком, я видел, как он приземлялся («парковался», как он любил говорить) на вершинах величиной с яблоко; седлал воздушные течения, с какими не справился бы и Красный Барон[18 - Манфред Альбрехт барон фон Рихтгофен (1892–1918) – германский летчик-истребитель, лучший ас Первой мировой войны; получил прозвище Красный Барон, покрасив в ярко-красный цвет фюзеляж своего самолета.], и проводил ЭК-135 так близко от стены, что казалось, будто лопасти переломаются с минуты на минуту. И никогда не терял этого своего вида ленивого мальчика Фитиля из сказки про Пиноккио. А теперь этот самый Измаил был явно обеспокоен.

О-хо-хо.

– Манни? Слезешь по трапу. Заберешь ее и сразу поднимешь наверх. Никто больше не высаживается. Слишком, шут его бери, тепло. И ветер…

Я ничего не понимал. Мы над ледником, так? Ледник – холодный, разве нет? Что за чертовщина, что это значит: «слишком, шут его дери, тепло»? И при чем тут ветер?

Не время задавать вопросы. Манни уже крепил трап.

Я смотрел, как он это делает, и сердце у меня вдруг забилось сильней, кровь закипела, желание вспыхнуло, как порох. И вот, пока ЭК-135 стрекотал между двумя утесами над трещиной в леднике, у меня вырвались слова, изменившие течение всей моей жизни.

– Можно мне спуститься с тобой?

Манни, уже стоя на полозьях и крепко сжимая трап правой рукой в кожаной перчатке, кивнул в сторону Моисея.

– В чем дело?

– Можно, я спущусь вместе с Манни? Хочу все заснять.

– Мы не сможем вытащить всех троих, – заметил Измаил. – Сильный ветер. И температура…

К черту температуру.

Все к черту. Я хотел спуститься.

– Я могу подождать внизу. Манни поднимет туристку и вернется за мной.

Просто, разве нет?

Моисей заколебался. Манни сказал с улыбкой:

– По-моему, ничего страшного.

Моисей окинул меня взглядом.

– O’кей, – сказал неохотно. – Но поторопись.

Я поднялся со своего места (уже не с места Майка, а с моего места), Кристоф передал мне страховку, я ее приладил и прикрепился к Манни. Мы шагнули за дверцу, встали на полозья. Кристоф показал мне большой палец. Манни стукнул по каске.

Три, два, один.

Пустота поглотила нас.

Мне было страшно. Мне не было страшно. Я был в ужасе. Я не был в ужасе.

Определенно я никогда еще не чувствовал себя настолько живым.

– Десять метров, – отчетливо произнес Манни.

Я поглядел вниз.

В трещине было слишком темно, ничего не разглядеть. Я направил камеру и продолжал снимать.

– Один метр.

Манни уперся ногами в гребень ледника.

– Стоп.

Трап перестал опускаться.

Манни включил фонарь, прикрепленный на каске. Пучок света пронизал полумглу. Мы сразу ее обнаружили. Женщину, одетую в оранжевую фосфоресцирующую куртку. Она привалилась к ледяной стене. Подняла руку.

– До нее тридцать метров, Моисей, – сказал Манни. – Медленно, вниз.

Трап снова зажужжал.

Я увидел, как исчезает сверкающий склон Ортлеса, и потом ослеп, а Манни тем временем направлял спуск. Я часто заморгал, пытаясь привыкнуть к темноте.

– Пять метров.

Голос Манни.

– Три.

Там, внизу, царило странное сияние. Солнечные лучи преломлялись в тысячах кристаллов, слепили глаза радугами и россыпью искр.

Дно трещины, шириной в два с половиной метра, было покрыто водой. В воде, как и говорил Кристоф, плавали куски льда разной величины. В самом деле, мы как будто попали в граниту.

– Стоп.

Манни отцепил свою страховку, потом мою.

Я погрузился по колени в ледяную воду.

– Синьора, вы тут одна?

Женщина, казалось, не поняла вопроса.

– Нога.

Туристка бормотала еле слышно.

– У нее шок, – объяснил Манни. – Подвинься, как только можешь. За дело, да поскорее.

Я вжался спиной в стену ледника. Дыхание паром выходило изо рта, поднималось облачками. Только бы они не попали в кадр.

Туристка посмотрела на Манни, потом на свою ногу.

– Больно.

– Видите вертолет? Там, на борту, врач, он вам даст хорошую дозу обезболивающего.

Женщина мотала головой и стонала.

Манни прицепился к трапу, потом выбрал трос и закрепил страховку женщины.

– Трап, Моисей.

Трап стал поднимать обоих.

Женщина вопила во все горло. Я с трудом преодолел инстинктивное желание заткнуть уши. Сделай я так, камера упала бы в слякоть, и тогда Майк точно убил бы меня.

Медленно и жестоко.

Трап поднимался, как в учебном пособии. Трос казался прямой линией, вычерченной тушью.

Я смотрел, как Манни и женщина поднимаются, поднимаются и наконец выбираются из трещины.

Я остался один.

5

Что показывают кадры, отснятые за это время?

Стены ледника. Отблески, тающие в кромешной тьме. Пучок света от камеры, который клонится в ту и в другую сторону то в замедленном темпе, то с истерической быстротой. Радужные кубики, плавающие у моих ног. Мое отражение во льду. Вначале я улыбаюсь, потом как будто прислушиваюсь, очень внимательно, стараясь уловить разговор, не предназначенный для моих ушей. Наконец я перепуган: глаза зверя, попавшего в капкан, зубы стиснуты, губы, посиневшие от холода, сведены в гримасу, мне не принадлежащую. Средневековая маска смерти.

И надо всем голос Ортлеса. Потрескивание льда. Шорох всей массы камня, которая продолжает двигаться вот уже двести тысяч лет.

Голос Бестии.

Манни спускается, озабоченный. Снова и снова зовет меня.

Вопль Бога поглотил Манни.

Течение секунд, уже лишенное смысла. Ужасное осознание того, что время
Страница 9 из 22

ледника – не человеческое время. Время чуждое, враждебное.

И тьма.

Я погрузился во мрак, поглощающий миры. Скользил по склону в самые глубины пространства. Неизбывная, необъятная, нескончаемая, вечная ночь призрачной белизны.

Четыре буквы: «тьма». Пять букв: «холод».

Наконец спасение.

Слишком тепло, сказал Моисей. Слишком тепло – означает лавину. Вопль Бога. Лавина захватила Манни. А вместе с Манни, притянув за трап, Бестия завладела вертолетом, поволокла по скалам, прихлопнула, как назойливую муху. Почему Моисей не обрезал трос? Поступи он так, Манни бы унесло, но лавина не стиснула бы вертолет. Этим вопросом задавались карабинеры, а потом и журналисты. Но не спасатели, которые вытащили меня. Спасатели знали. Все записано в Правилах.

Трос не обрезают потому, что в горах не оставляют никого. Ни по какой причине. Так есть и так должно быть.

От Моисея, Измаила, Манни, Кристофа и туристки не осталось ничего. Ярость лавины, которая сошла из-за тепла и ветра, смела их с лица земли, изуродовав тела до неузнаваемости. ЭК-135 – алый каркас, распавшийся на части.

Авария над Ортлесом, однако, не положила конец Спасательной службе Доломитовых Альп, равно как и моей истории.

Как я уже говорил, слово из шести букв.

«Начало».

Двести восемьдесят миллионов лет назад

1

Моему телу лечение пошло впрок. Я пробыл в больнице меньше недели. Несколько швов, пара капельниц, чтобы избавиться от последствий начинавшейся гипотермии, – вот и все. Худшие раны я носил внутри. «ПТСР», – было записано в моей медицинской карте. Посттравматическое стрессовое расстройство.

Прежде чем пожать мне руку на прощание со словами «берегите себя», врач из больницы Сан-Маурицио в Больцано выписал для меня психотропные и снотворные средства и настоятельно порекомендовал регулярно их принимать. Возможно, добавил он, глядя мне в глаза, что вскоре меня начнут мучить кошмары и я стану испытывать легкие панические атаки, сопровождающиеся непроизвольными воспоминаниями, флешбэками, в точности как у ветеранов войны в кино.

Легкие панические атаки?

Временами голос Бестии (мои непроизвольные воспоминания были слуховыми, слава богу, я никогда не страдал галлюцинациями) гремел у меня в голове столь неистово, что я падал ниц и рыдал, как дитя. Тем не менее я поклялся, что обойдусь без психотропных средств, а к снотворным стану прибегать только в самой крайности. Любой грошовый психолог определил бы, что в действительности со мной происходит. Я хотел страдать. Хотел страдать, потому что был должен. Должен? Конечно, ибо я запятнал себя худшим из преступлений.

Выжил.

И потому заслуживал наказания.

Только потом я понял, что на самом деле наказываю не только себя. Я причиняю боль Аннелизе, которая за несколько дней постарела на годы: она плакала, глядя, как я в отупении брожу по дому. Еще худший вред наносил я Кларе. Она стала молчаливой, часами сидела у себя в комнате, погрузившись в книжки с картинками и кто знает, в какие мысли. Она плохо ела, и под глазами у нее появились тени, каким не место на детском личике.

Аннелизе и Вернер пытались помочь мне всеми возможными способами. Вернер выводил меня на задний двор покурить или возил на джипе подышать свежим воздухом. Аннелизе пыталась возбудить во мне интерес к жизни: готовила свои самые коронные блюда, пересказывала местные сплетни, ставила мои излюбленные дивиди и даже надевала самое сексуальное белье, какое только было в продаже. Ее старания воскресить меня с помощью секса оборачивались унижением для нас обоих.

Равнодушный ко всему, я сидел в своем любимом кресле, глядя, как листва становится багровой, а небо приобретает цвет, типичный для тамошней осени: искрящееся панно в синих и лиловых тонах. На закате я вставал и шел в постель. Я не ел, не пил и старался не думать. Вздрагивал от малейшего шороха. По-прежнему слышал тот шум. Тот проклятый шелест. Голос Бестии.

Если дни проходили ужасно, ночами становилось еще хуже. Я просыпался, крича во все горло, в полной уверенности, что все случившееся после 15 сентября – ошибка, заблуждение. Мир как будто раскололся надвое. Одна его часть, ошибочная, которую я называл Миром А, двигалась себе вперед как ни в чем не бывало, в то время как правильная часть, Мир Б, завершилась 15 сентября в четырнадцать часов двадцать две минуты некрологом Джереми Сэлинджера.

Помню тот день, когда Майк пришел меня навестить. Бледный, с красными кругами вокруг глаз. Он объяснил мне свой замысел, и мы переговорили. Сеть расторгла контракт на «Горных ангелов», но мы могли использовать отснятый материал для документального фильма о Спасательной службе Доломитовых Альп и о том, что произошло в трещине возле горы Ортлес. Компаньон даже придумал название: «В чреве Бестии». Весьма подходящее, хоть и сомнительного вкуса. Я дал свое благословение, проводил его до дверей и сказал «прощай».

Майк это воспринял как шутку, но я говорил от души. Бэтмен и Робин[19 - «Бэтмен и Робин» (1997) – четвертый и заключительный фильм режиссера Джоэла Шумахера о Бэтмене.] встретились в последний раз. Я попал в дьявольский капкан и видел для себя только два выхода. Взорваться и разлететься на куски или прыгнуть с какой-нибудь скалы. Взорваться – значит причинить зло Аннелизе или Кларе. Об этом и думать нечего. Мне, чертову дураку, замкнутому в своем израненном эго, вторая возможность казалась менее болезненной. Я даже начал воображать себе, где, как и когда это произойдет.

Так что прощай, компаньон. Прощайте все.

Потом, в середине октября, ко мне пришла Клара.

2

Погрузившись в кресло, я созерцал бесконечность с бокалом воды, которая успела стать теплой, в правой руке и пустой сигаретной пачкой в левой. И тут Клара уселась ко мне на колени, прижимая книжку к груди: она всегда так делала, если хотела, чтобы я ей почитал.

Я поймал в фокус ее личико с некоторым трудом.

– Привет, малышка.

– Привет, четыре буквы.

То была любимая игра Клары, игра в числа и буквы.

Я с усилием улыбнулся и спросил:

– Ударение на первом слоге?

– Ударение на первом слоге.

– П-а-п-а, – произнес я, до сих пор удивляясь, что меня называют так. – Что это за книга?

– Двенадцать букв.

– Энциклопедия?

Клара замотала головой, и ее волосики взметнулись светлым облачком. Я вдохнул запах ее шампуня, и что-то шевельнулось в груди.

Намек на тепло.

Как еле видный сквозь вьюгу далекий огонь.

– Неверно, – решительно проговорила Клара.

– Уверена, что это не энциклопедия?

– Это пу-те-во-ди-тель.

Я посчитал по пальцам. Двенадцать букв. Все по-честному.

Мне удалось улыбнуться почти без труда.

Клара поднесла пальчик к губам – жест, который она унаследовала от матери.

– На градуснике семнадцать градусов. Семнадцать градусов в такое время – это не холодно, правда, четыре буквы, ударение на первом слоге?

– Нет, не холодно.

– Мама говорит, что у тебя болит в голове. Внутри головы, – уточнила она. – Поэтому ты все время грустный. А ноги у тебя ходят?

Вот вам и все, в самом деле. У папы болит внутри головы, поэтому он грустный.

Я стал подбрасывать ее на коленях. Скоро такая забава прискучит ей, а через несколько лет будет смущать. Время летит, дочка растет, а я теряю дни, глядя, как опадает листва.

– Не четыре буквы, а
Страница 10 из 22

пять.

Клара наморщила лоб и стала сосредоточенно считать по пальцам.

– «Малышка» – семь букв.

– «Дочка» – пять. Очко в мою пользу, дочка.

Клара поглядела на меня искоса (терпеть не могла проигрывать), потом открыла путеводитель, который держала в руках. Я заметил, что она положила в книгу прелестные закладки.

– Мы попросим маму сделать бутерброды, возьмем воды, но немного: я не люблю писать в лесу, – она пояснила шепотом, – боюсь пауков.

– Пауки, – подхватил я, чуть ли не тая от нежности, – фу, гадость.

– Да, гадость. Мы пойдем отсюда, – Клара ткнула пальчиком в карту, – свернем сюда, видишь? Здесь есть маленькое озеро. Может быть, на нем уже лед.

– Может быть…

– И мы увидим замороженных рыбок?

– Возможно, пару штук.

– А потом вернемся домой. И ты будешь опять смотреть на лужайку. Тебе так интересно смотреть на лужайку, папа?

Я обнял ее. Крепко обнял.

Пять букв: «огонь».

3

Так начались наши прогулки. Каждый вечер Клара усаживалась ко мне на колени с путеводителем в руках, и мы намечали какую-нибудь экскурсию.

Ласковая, теплая осень, наши прогулки, а главное, общество Клары, которая болтала без умолку, буквально забрасывая меня словами, действовали лучше любого психотропного препарата.

Кошмары все еще снились, и порой шелест приковывал меня к месту, но это случалось все реже и реже. Мне удавалось даже отвечать по электронной почте на вопросы Майка: он тем временем вернулся в Нью-Йорк и занялся монтажом фильма «Во чреве Бестии». Пусть я наотрез отказывался просмотреть хотя бы один фрагмент, зато охотно и с удовольствием давал советы. Мне это шло на пользу: я снова чувствовал себя живым. Я хотел поправиться. Мир Б, в котором я был трупом, больше не привлекал меня. Ведь тот мир не был реальным. Нравится мне это или нет, но я выжил.

Белокурая девчушка пяти лет от роду дала мне это понять.

4

Октябрь уже подходил к концу, когда Клара, вместо того чтобы, как обычно, водить пальчиком по путеводителю, уселась ко мне на колени и с серьезным видом заглянула в лицо, сделав большие глаза.

– Я хочу кое-кого навестить.

С театральным размахом я обернулся к Аннелизе, которая читала книгу, свернувшись на диване, подогнув под себя длинные точеные ноги, и спросил:

– Есть что-то такое, в курсе чего должен быть покорный слуга?

– В каком плане?

– В таком плане, в каком всякий уважающий себя отец должен быть осведомлен.

Я услышал, как Клара захихикала: уж больно потешно я выражался. Такую манеру изъясняться я называл «Чарли, дворецкий в английском доме». Остротой ума дочка явно пошла в мать.

– Объясняюсь. Наша первородная дочь, Клара Сэлинджер, здесь присутствующая, пяти лет, я подчеркиваю: пяти, только что выразила желание навестить кое-кого из знакомых. Полагаешь ли ты, что речь идет о Роберто, сыне Мартина?

– Он слег со скарлатиной.

– Тогда, может быть, под «кое-кем», местоимением неопределенным, а значит, нейтральным, наша дщерь подразумевает Элизабет? Эту милую, симпатичную девчушку, которую однажды от души стошнило на брюки покорного слуги?

Аннелизе захлопнула книгу, уже не в силах сдерживать веселость.

– Боюсь, между Кларой и Элизабет возникли небольшие разногласия.

– Прекратите вы, оба! – рассердилась Клара. – Не люблю, когда вы надо мной смеетесь.

При взгляде на ее огорченное личико мы неудержимо расхохотались.

– Прости, солнышко. Вот только… я правильно расслышал? Ты хочешь кое-кого навестить? И кто же это?

– Друг.

– Друг?

– Его зовут Йоди.

– Что за имя такое – Йоди? – растерялся я.

– Йоди очень хороший. И очень старый, – прошептала она, – только не надо говорить об этом вслух. Йоди как дедушка, ему не нравится это слово.

– Шесть нелицеприятных букв: «старый».

– Что значит «нелицеприятный»?

Ответила Аннелизе:

– «Нелицеприятный» значит немного обидный. По-немецки Empfindlish. – Мы упорно стремились к тому, чтобы Клара, подрастая, осваивала три языка, на которых говорили ее родители. – По-английски…

– Susceptible, – закончил я за нее.

После долгой паузы Клара изрекла:

– Четырнадцать. Четырнадцать букв, папа!

– Потрясающе. Но ты мне хотела рассказать о Йоди.

– Если хочешь, я тебе его покажу.

– У тебя есть фотография?

Вместо ответа Клара юркнула к себе в комнату и скоро вернулась, хотя мы с Аннелизе успели обменяться недоуменными взглядами.

– Вот Йоди. Правда прелесть? – спросила Клара, протягивая мне книгу.

Йоди был окаменелостью. Аммонитом, если точнее.

– Мы пойдем навестить его, папа?

– С удовольствием; кто знает, сколько всего он повидал за… – я прочел подпись под иллюстрацией, – двести восемьдесят миллионов лет. Но где же нам искать нашего нового друга?

Ответила Аннелизе, которую все это забавляло:

– Я знаю где. На Блеттербахе.

– Ради бога, что это за Блеттербах такой?

И Аннелизе, и Клара уставились на меня так, будто я задал самый дурацкий в мире вопрос. И были правы. Дело в том, что вещи, особенно находящиеся прямо перед носом, обычно ускользают от меня. Уж так я устроен.

Блеттербах был вокруг нас, привлекал туристов, выкачивая из них средства и переливая их в вены местных общин. Не только Зибенхоха, который получал наибольшую выгоду от этого денежного оборота, поскольку находился в двух шагах от Туристического центра, но и таких селений, как Альдино (по-немецки Альдейн), Салорно (по-немецки Салурн), Чембра и Кавалезе (эти два, располагаясь вблизи Тренто, избежали двойного наименования), Ора (это, напротив, принадлежит к провинции Больцано, следовательно, носит также имя Ауэр), Нова-Поненте (Дейчнофен), Нова-Леванте (Вельшнофен) и прочих крохотных скоплений домишек и церквушек (на местном диалокте Hittlen und Kirchln).

Территория вокруг Зибенхоха, около шести тысяч гектаров лесов, рощиц и скал, входит в природный заповедник Монте-Корно. В центре заповедной зоны, под самой горой Монте-Корно, то есть Корно-Бьянко (Вейссхорн по-немецки), имеется каньон длиной восемь километров и глубиной более четырехсот метров.

Там струится поток, давший каньону имя: Блеттербах.

Камень, из которого сложены местные горы (да и все Доломиты), представляет собой своеобразное сочетание углекислой соли кальция и магния, смесь эта очень хрупкая, и сквозь такую непрочную породу воды потока пробили ущелье, явив на свет целые тонны окаменелостей. Блеттербах – не просто ущелье. Блеттербах – настоящий фильм, документальный фильм под открытым небом, который начинал двести восемьдесят миллионов лет назад, в период, называемый пермским, и продолжается до триасового, охватывая сто миллионов лет. От эпохи великого вымирания до эпохи огромных ящеров.

На Блеттербахе есть все. Раковины, аммониты (вроде Йоди), ископаемая фауна и такие твари, что мурашки бегут по спине и остается только в изумлении разинуть рот. Доисторический зоосад, расположенный в затерянном ущелье, куда мы и направились с Кларой, чьи волосы были заплетены в две прелестные косички, а ножки обуты в светлые башмачки, в первый день октября, когда, как я думал, все стало потихоньку налаживаться.

5

Нас встретила женщина, с которой я много раз пересекался в Зибенхохе, но имени которой, как ни старался, припомнить не смог. Она спросила, оправился ли я после аварии. И ограничилась этим, за что я ей был
Страница 11 из 22

благодарен.

Имелось две возможности посмотреть Блеттербах. Илзе, имя которой я прочел на бейджике, прикрепленном к воротнику рубашки, показала нам на карте маршрут, обозначенный красной пунктирной линией. Такую прогулку рекомендовали семьям с детьми. Длилась она три – три с половиной часа, не заводила «на слишком большую глубину» (я не преминул отметить непроизвольную игру слов), но позволяла увидеть разные раковины, следы динозавра («восемь букв, папа!») и окаменевшие папоротники, застывшие во времени и в горной породе. Второй маршрут продолжался около пяти часов и завел бы нас глубже, к водопаду, туда, где ущелье сужалось. В обоих случаях, добавила Илзе, строго нахмурив брови, нужно неукоснительно придерживаться размеченного пути, надеть каски и помнить, что дирекция заповедника не несет ответственности в случае каких-либо инцидентов.

«Вы совершаете прогулку на собственный страх и риск», – гласила надпись на трех языках.

Илзе объяснила:

– Здесь опасная зона, иногда бывают камнепады. Можно получить травму. Поэтому необходимо надеть защитные каски. Если у вас таких нет, можете взять напрокат. – Она улыбнулась Кларе. – Есть одна розовая, как раз твоего размера, маленькая барышня.

– Меня зовут Клара, – заявила дочь, – и я хочу посмотреть гигантского аммонита.

Женщина, изумленная, повернулась ко мне:

– У вас очень развитая дочка.

– Мне пять лет, – отчеканила Клара. – Я умею читать и считать до тысячи. Мне нравятся динозавры с длинным хвостом, бронтодинозавры, клубничное мороженое и шпик дедушки Вернера. И я не хочу розовую каску, а хочу красную. Это мой любимый цвет, а еще голубой, синий и зеленый, – заключила она под недоверчивый смех Илзе. – Папа, – тут же обратилась она ко мне, – спроси у нее, где мы можем найти Йоди.

– Кто такой Йоди? – осведомилась Илзе, сбитая с толку потоком слов.

– Йоди, – отвечал я, – имя гигантского аммонита. Где мы можем его увидеть?

Илзе вернулась к профессиональному тону.

– Вы найдете его в геологическом музее. Какой маршрут вы предпочитаете? Короткий или длинный?

– Пожалуй, короткий. Я не люблю… тесноты.

Илзе оторвала два билета.

– Страдаете клаустрофобией?

– С недавних пор.

Илзе дала нам примерить каски. Клара трижды потребовала, чтобы я ее сфотографировал: один раз – в розовой каске, другой – в желтой и третий – в красной, которую она и выбрала. Затем, взвалив рюкзаки на плечи, мы отправились в путь.

Прогулка удалась на славу, хотя были моменты, когда из-за ветерка, шелестевшего в кронах, мне казалось, будто я слышу проклятый шорох, и я едва сдерживал крик. Но сдерживал. Ведь не кто иной, как моя дочь, показывала мне раковины в слоях нижнего триаса, водоросли в отложениях контрина или следы парейазавра, прогулявшегося по песчанику, а в глазах Клары я должен был выглядеть почти что героем.

Стало быть, я проявил силу воли, я излечился. Просто Супермен. Не слышу аплодисментов.

Вот и конец маршрута: я весь в поту, нервы на пределе, зато Клара на седьмом небе от счастья. Видеть ее такой веселой означало еще один шаг к избавлению от пытки. Подкрепившись бутербродами, которые мы вполне заслужили, со шпеком и маринованными огурчиками, мы направились к куполу музея, венчавшему построенное из стекла, алюминия и дерева здание Туристического центра, чтобы наконец встретиться с Йоди, гигантским аммонитом.

Кларе безмерно нравились окаменелости. Чем причудливее они выглядели, тем больше она забавлялась. Она даже пыталась читать по слогам латинские названия, и горе мне, если я осмеливался прийти на помощь. «Папа. Я уже большая». Незачем говорить, что слово «большая» состояло из семи высеченных в камне букв аршинного размера.

Во мне окаменелости не вызывали восторга: что-то в кусках камня, сохранивших формы живых организмов, вымерших миллионы лет назад, внушало тревогу.

Тревогу внушала сама мысль о миллионах лет.

Последняя часть музея мне понравилась больше. Она была посвящена медному руднику на Блеттербахе, который закрыли после обвала в 1923 году. Я с удовольствием смотрел на фотографии мужчин, перемазанных в земле, с допотопными орудиями в руках. Эти усы скобками, бороды людоедов, одежда прямиком из города диснеевских мышей мне казались неотразимыми.

Нет, конечно, это вам не мультфильм: списки шахтеров, погибших в забоях, ужасали, но я пришел в музей с Кларой и не намеревался думать о смерти и разрушениях, этого уже досталось на мою долю, благодарю покорно – лучше разглядывать широкие штаны и горделивые взгляды людей, чья кровь текла в венах моей дочери. «Вот почему, – подумал я, самому себе подмигивая, – ей так нравятся окаменелости. Это зов земных недр».

Прямо по Джеку Лондону.

Наконец, Йоди. Аммонит, которому двести восемьдесят миллионов лет. Когда мы подошли к самому знаменитому экспонату музея, Клара начала мне рассказывать его историю. Видите ли, для Клары мир был огромной буквой А, с которой начинались бесконечные истории: они двигались от «а» к «б», потом к «в», но почти никогда не доходили до «я» – Клара редко доводила свои рассказы до конца, это было бы все равно что обрезать им крылья. Я часами без устали слушал ее, ведь такова природа любви: без устали слушать истории. А я любил Клару больше собственной жизни.

Когда настало время возвращаться в Зибенхох, я вытащил фотоаппарат и поймал в кадр девочку и аммонит. Клара одарила меня улыбкой, от которой сжалось сердце, попрощалась с Йоди то ли прыжком, то ли поклоном и вернулась ко мне, беспрерывно болтая, болтая, болтая. Наконец, наклонившись, чтобы положить фотоаппарат обратно в рюкзак, я уловил обрывок разговора между Илзе и двумя стариками, по виду отдыхающими, с голыми ногами, в сандалиях «Биркеншток» поверх белоснежных носков и с варикозными венами напоказ. Несколько фраз, но иногда хватает самой малости.

И вот уже судьба набрасывает веревку на шею.

– Это было в восемьдесят пятом, сударыня.

– Вы уверены?

– Я родилась в тот год. В год бойни на Блеттербахе. Мать мне твердила без конца: «Ты родилась в год, когда случилась та ужасная история, вот почему ты так себя ведешь». То событие ее совсем подкосило, она так и не оправилась. Шальтцманы ей дальняя родня, знаете?

– Нашли того, кто их всех убил?

Молчание.

Вздох.

– Нет, не нашли.

Обещания и предвещания

1

Одну вещь вам будет важно узнать. 15 сентября мы с Аннелизе заключили договор.

2

Когда врачи и медсестры удалились, а Вернер бережно взял Клару за ручку и повел ее в больничный буфет, мы с Аннелизе наконец остались одни. После молчания, которое от обезболивающих мне показалось нескончаемым, Аннелизе дала мне такую затрещину, что едва не разошлись швы, наложенные на бровь.

Потом расплакалась.

– Обещай, – проговорила она, – обещай: никогда больше. Никогда. Никогда больше ты так со мной не поступишь.

Голос ее пресекся. Я попытался дотронуться до ее руки. Аннелизе отпрянула.

Это напугало меня. Очень сильно напугало.

– Ты мог погибнуть, Сэлинджер, – набросилась на меня жена. – Наша дочь осталась бы сиротой. Ты отдаешь себе в этом отчет?

Я кивнул.

Но на самом деле все было не так. Я не мог думать ни о чем, кроме шороха. Проклятого шороха.

Шороха Бестии.

– Ты должен бросить эту работу. Должен мне это
Страница 12 из 22

пообещать.

– Но это моя…

– Твоя жизнь – это мы.

У меня в голове поднялась настоящая буря. Действие транквилизаторов и обезболивающих начинало ослабевать, и Бестия уже ухмылялась и подмигивала мне из-за спины Аннелизе.

– Майк, – промямлил я. – Мы…

– Майк? – в ярости чуть ли не закричала Аннелизе. – Майк?!

– Аннелизе…

– Ты был мертв, Сэлинджер. Мертв.

– Анне…

– Когда я открыла дверь и увидела, с каким выражением смотрит на меня отец, я поняла… поняла, что ты мертв. И я подумала о Кларе, подумала, да простит меня Бог, я подумала: так тебе и надо, сам напросился, сам искал такого конца, и я… я себя за это возненавидела.

– Прошу тебя…

Аннелизе меня обняла.

Я чувствовал, как тело ее сотрясается от рыданий.

– Знаю, – прошептала она, – знаю, как важно для тебя жить такой жизнью. Но и Клара имеет право на то, чтобы у нее был отец. Да и я не хочу остаться одна, я этого не заслужила, Сэлинджер. Я не могу без тебя, идиот проклятый.

Она отстранилась, высморкала нос и даже попыталась пошутить:

– Черное мне не идет.

Улыбка вызвала у меня острую боль. Я попытался сесть. Головокружение отбросило меня назад, ласково, как дальнобойная фура.

– Ты станешь самой аппетитной вдовушкой в Зибенхохе, – отшутился я.

Аннелизе взъерошила мне волосы.

– А ты – самым красивым трупом на кладбище. Мне хватит года, Сэлинджер.

– Года?

Несмотря на голос Бестии, я чувствовал, что наступает самый важный момент. Все, что я сейчас скажу или не скажу, может подкосить мой брак.

Мое будущее.

– Я не могу требовать, чтобы ты бросил работу насовсем. Это было бы несправедливо. Но ты должен пообещать, что возьмешь… возьмешь творческий отпуск на год. И решишь, что будешь дальше делать со своей жизнью. Потом, если захочешь вернуться в кино, я буду рядом. Как всегда.

– Как всегда.

– Обещаешь?

Я собирался ответить, но тут дверь распахнулась, и ворвалась Клара со всем напором своих пяти лет, а за ней вошел Вернер, взглядом прося прощения. Я мотнул головой – мол, ничего, все в порядке. Все хорошо.

И взял Клару за руку.

– Сколько букв в слове «обещание»?

Клара сосчитала и выпалила, просияв:

– Восемь!

Я заглянул Аннелизе в глаза.

– Восемь букв.

3

25 октября, направляясь к Вельшбодену, я без конца твердил себе, что, по сути, не делаю ничего дурного. Не нарушаю договора, заключенного с любимой женщиной и скрепленного словами нашей дочки. Говорил себе, что мной владеет простое любопытство. Больше ничего. Я обещал Аннелизе взять творческий отпуск на год и исполню обещанное. А теперь еду поболтать с тестем: хотелось немного развеяться, выйти из дома. Вот и все.

Никакую идею я не разрабатываю.

Идеи? У кого?

У меня?

С ума вы, что ли, сошли.

Просто перекинуться парой слов у очага. Выкурить сигаретку. Выпить чашечку крепкого кофе. Может быть, задать два-три невинных вопроса по поводу того события, которое Илзе назвала «бойня на Блеттербахе». Разве это работа? И все-таки просматривать документальный фильм, который монтировал Майк, в каком-то смысле тоже работа. И ведь Аннелизе согласилась, чтобы я это делал. Так говорил я себе, пока сбрасывал скорость, подъезжая к имению Вернера.

Я здорово умел врать, известно ли вам это?

Я сделал вид, будто забыл, что Аннелизе дала согласие на то, чтобы я участвовал в проекте, поставив условия: я не должен впасть в прежнее психическое состояние (она не произнесла слово «психическое», она сказала «нервное», но мы оба знали, что имеется в виду) и Майк будет работать вдали отсюда, в Нью-Йорке. Словно бы отснятый материал был радиоактивным. Я сделал вид, будто забыл, что Аннелизе согласилась, вняв доводам Майка: отснятый материал – часть «Горных ангелов». Рутинная, чисто техническая работа, ничего нового. Мысль напрашивалась: необходимо кое-что переделать «в свете случившегося». Вдобавок «пара часов уйдет на то, чтобы обсудить линию повествования, а потом Сэлинджеру придется всего лишь отвечать время от времени на электронные письма. Он этого даже и не заметит».

Майк, дорогой мой Мефистофель.

– Эй, есть кто дома? – крикнул я, едва захлопнув дверцу автомобиля.

Между оконными занавесками мелькнуло лицо Вернера. Он впустил меня, усадил. Мы поболтали о том о сем, выпили кофе, покурили. Я рассказал о Йоди и о прогулке на Блеттербах, стараясь, чтобы тема всплыла как можно более естественным образом, в то время как все во мне так и кипело от любопытства.

И вот я забросил удочку.

– Я услышал там невероятную историю.

– Что за история?

– Ну, скорее, намек. Но история мне показалась странной.

– В горах происходит много странного. И вот свидетельство. – Вернер указал на шрам, видневшийся у меня над правым глазом. – Или я ошибаюсь?

Я погладил шрам кончиком пальца. Клара говорила, что меня «поцеловала злая колдунья». Мне он приводил на ум фотографии Блеттербаха, которые я нашел в «Гугле», а потом удалил все следы поиска, из страха, что Аннелизе станет задавать вопросы, а у меня не найдется на них ответа.

Я не хотел врать.

Напрямую, во всяком случае.

– Не ошибаешься.

Что-то в моем голосе заставило Вернера сменить тему. Мы никогда не говорили о том, что случилось 15 сентября. Случилось, и ладно. Если нужно было сослаться на катастрофу, Вернер говорил: «Тот скверный день».

Природная сдержанность горца обернулась мне на пользу: почувствовав неловкость, Вернер встал, открыл холодильник и вынул оттуда бутылку граппы, настоянной на горечавке. Налил в две стопки. Мы молча выпили.

– Ты говорил…

– Я услышал историю. Или вот. Двое туристов, довольно пожилых, обсуждали это с женщиной, которая выдала нам напрокат каски в Туристическом центре. Илзе. Ты ее знаешь?

– Должно быть, это Илзе Унтеркирхер. Здесь, в Зибенхохе, мы все друг друга знаем, хотя стариков вроде меня становится все меньше, а молодое поколение… – Тут Вернер глотнул граппы. – Когда доживешь до моих лет, обнаружишь забавную штуку. Все лица похожи одно на другое. Особенно молодые. Бьюсь об заклад, однако, что ты не об этом хотел поговорить.

– То, что там случилось, Илзе назвала бойней на Блеттербахе. И кажется, произнесла одно имя: Шальтцманн.

«Кажется», черта с два.

В «Гугле», все следы поисков в котором я тщательно стер, открылось по меньшей мере двенадцать типов ссылок на это имя. Помнить-то я его помнил. Вот только даже Великий Оракул двадцать первого века не смог дать мне ответ. Я откопал Шальтцманна, доцента Йельского университета, хоккейную команду, фотографа из Гамбурга, двоих разных торговцев подержанными автомобилями из Баварии и бесконечное количество Шальтцманнов – Зальтцманнов и иже с ними. А что бойня на Блеттербахе? Абсолютный вакуум. Это не лишило меня присутствия духа, наоборот, еще больше возбудило во мне интерес. Любопытство зарождается при виде белых пятен на карте.

Вернер снова налил себе граппы.

– Что ты еще услышал? – сухо осведомился он.

– То, что так никого и не арестовали.

– Точно. Никого.

Я закурил, протянул пачку Вернеру. Тот отказался каким-то рассеянным жестом.

– Двадцать восьмого апреля восемьдесят пятого года. Как говорят по телевизору, я там был.

– Ты там был?

Я был не в силах скрыть радостное возбуждение. Я предполагал, что Вернер мог быть надежным источником информации, но и
Страница 13 из 22

вообразить не мог, чтобы он оказался очевидцем.

Вернер поймал мой взгляд и на несколько секунд буквально пригвоздил меня к месту.

Он поставил стопку на стол. Радость пропала в мгновение ока.

– Джереми, я никогда не вмешивался в дела моей дочери. Герта говорила, что нужно позволить детям вылететь из гнезда, а я всегда с ней соглашался. Так что мне не очень нравится то, что я сейчас тебе скажу, но я это сделаю ради тебя…

Пауза.

– …и ради Клары.

Я поднял руку, прервав его.

– Я не собираюсь снимать документальный фильм, Вернер, – заверил я. – Ведь я дал слово. Не хочу, чтобы мой брак разлетелся на куски из-за моих… скажем так, амбиций.

– Это было бы глупо, Джереми. Пренебречь браком, разрушить крепкую семью, такую, как у тебя, – самый настоящий идиотизм.

– Аминь.

– Дай-ка мне сигарету.

Он прикурил, как обычно, чиркнув спичкой о ноготь большого пальца.

– Значит, просто хочешь услышать старую историю?

– Вернер…

Слова срывались с губ, исходя из сердечных глубин, как на духу. Может быть, именно мой искренний порыв и погубил наши души.

– Мне бы очень хотелось выслушать эту историю. Но я вовсе не собираюсь снимать по ней документальный фильм. Я слишком… устал. И все-таки мне нужно с чем-нибудь играть. Это как для тебя горы. Сколько времени ты уже не совершал настоящего восхождения?

– Лет двадцать, а то и больше.

– Но продолжаешь совершать вылазки, правда?

– Если это ты называешь вылазками, – с горечью подтвердил Вернер, – то да, совершаю. Но на самом деле это прогулки для туристов, страдающих от артрита.

– Так вот, эта история в умственном плане – то же самое, что твои прогулки. Мне нужна какая-то мысль, чтобы развлечься, развеяться. Нужна, чтобы выйти из… из этого состояния.

На лице Вернера – беспокойство, тревога.

– Ты хочешь сказать, что тебе опять плохо?

– Нет, – успокоил его я, – ничего подобного. Аннелизе и Клара действуют фантастически, лучше любых лекарств. Мне больше не снятся кошмары, – тут я поправился, уловив смущение на лице Вернера, – ну, почти не снятся, а если и снятся, я… могу с этим справиться. Физически я никогда не чувствовал себя лучше. Клара ходит со мной на прогулки, и я жду не дождусь снега, чтобы научить ее кататься на санках. Но в умственном плане…

– У тебя не получается сидеть сложа руки.

– Точно.

Вернер стряхнул на пол немного пепла.

– Аннелизе сказала, что ты работаешь с этим твоим приятелем, Майком…

– На самом деле время от времени даю указания. Больше ничего. И не стану скрывать: это меня устраивает.

– Вспоминать тяжко?

– До смерти тяжко, – признался я, снова ощущая комок в горле. – Будто бы хищный зверь затаился внутри, вот оно как, Вернер. И грызет. Все время. Может, когда-нибудь получится взять его на поводок, надеть намордник. Приручить. Чтобы все дни снова стали добрыми. Но сейчас мне нужна… игра, забава, чтобы держать зверя на расстоянии.

Я умолк, приложив к виску указательный палец.

Больше мне было нечего сказать. Я находился во власти Вернера. Что бы он ни ответил мне, я бы это принял. Даже если бы он пинками выгнал меня вон. Я себя чувствовал опустошенным. Но ощущение было приятное. Может быть, такое испытывает верующий, исповедавшись в грехах перед духовным наставником.

Вернер отпустил мне грехи.

И начал рассказ.

Бойня на Блеттербахе

1

– История начинается над Тирренским морем.

– Над морем?

Вернер кивнул.

– Знаешь, что такое многоячейковая кластерная гроза, регенерирующая с подветренной стороны?

– Для меня это китайская грамота.

– Определение из метеорологии. «Многоячейковая кластерная гроза, регенерирующая с подветренной стороны», проще говоря, самозарождающаяся гроза. Представь себе влажный, теплый воздушный поток, идущий с моря. В нашем случае с Тирренского. Очень влажный, очень теплый. Достигает берега, но, вместо того чтобы обрушиться грозой на Генуэзский залив, продолжает продвигаться на север.

Я пытался вызвать в памяти карту Италии.

– Пролетает над Паданской низменностью?

– Не встречая преград. Наоборот: собирает еще больше влаги и тепла. Понятно пока?

– Пока понятно.

– Теперь представь, что такой воздушный поток, влажный и горячий, будто в тропиках, натыкается на Альпы.

– Начинается гроза, да такая, что будьте-нате.

– Genau[20 - Точно (нем.).]. Но именно когда поток влажного воздуха натыкается на Альпы, с севера прибывает холодный поток, тоже до невозможности насыщенный водой. Когда эти два потока сталкиваются, начинается сущий бардак. Самая настоящая самозарождающаяся гроза. Знаешь, почему самозарождающаяся? Потому, что столкновение двух потоков воздушных масс не снижает интенсивность грозы, напротив, она все больше и больше набирает силу. Неистовство порождает другое неистовство. Речь идет о грозе, выдающей более трех тысяч молний в час.

– Гроза, порождающая грозу, – повторил я как зачарованный. – Такие редко бывают?

– Раза два в год. Иногда три, а иногда и ни разу. Но природа дает, и природа отнимает. Гроза такого типа – апокалипсис в миниатюре, но длится она недолго. Час или два, максимум три, и на ограниченной территории. Это как правило, – добавил он, немного поколебавшись.

– А если правило нарушается? – подстегнул его я.

– Тогда мы приходим к двадцать восьмому апреля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Прародительница всех на свете самозарождающихся гроз. Зибенхох и прилегающая зона оказались отрезаны от мира почти на неделю. Ни дорог, ни телефона, ни радио. Подразделениям Гражданской обороны пришлось передвигаться на скреперах[21 - Скрепер – землеройно-транспортная машина.]. И с наибольшей яростью, а ярость эта, говорю тебе, не уступала ярости урагана, гроза разразилась над Блеттербахом. – Вернер провел рукой по подбородку, прочистил горло и продолжил: – Она длилась пять дней. С двадцать восьмого апреля по третье мая. Пять дней в аду.

Я попытался представить себе массу грозовых облаков, нависшую над горизонтами, которыми так приятно было любоваться из окна. Ничего не получилось.

– Но не гроза их убила, – прошептал Вернер, качая головой. – Это было бы более… не сказать чтобы справедливо, но естественно. Всякое бывает, правда? Удар молнии. Камнепад. В горах может случиться… много скверного.

В горле у меня пересохло. Да, в горах случается много скверного. Я это слишком хорошо знал.

Чтобы промочить горло, я поднялся, наполнил стопку. Граппа прошла в гортань раскаленным железом. Я налил себе еще половину стопки и уселся снова.

– Эти бедные ребята были не просто убиты, то, что случилось, можно назвать… – Лицо Вернера исказила гримаса, какой я у него никогда не видел. – Когда-то, много лет назад, я ходил с отцом на охоту. Тогда тут еще не было заповедника, и… помнишь наш разговор относительно голода?

Еще бы мне не помнить.

– Да.

– Я испытываю голод, иду на охоту, убиваю. Стараюсь не причинять боль, делаю все чисто, по уму. Потому. Что. Испытываю. Голод. За это нельзя осуждать, правда? Такие вещи находятся вне пределов обычных понятий добра и зла.

Такие слова, произнесенные человеком, который многие годы спасал людям жизнь, глубоко поразили меня. Я ободряюще кивнул, чтобы он рассказывал дальше, но в этом не было нужды. Вернер продолжил бы и без моего одобрения.
Страница 14 из 22

Над этим феноменом он размышлял долгие часы и теперь старался как можно лучше выразить свои мысли. Мне ли не распознать навязчивую идею, когда она передо мной предстает.

– На войне люди убивают друг друга. Это правильно? Неправильно? Смешные, глупые вопросы. Кто не шел убивать, того расстреливали. Можем ли мы утверждать, что люди, отказавшиеся взять в руки ружье, были святыми или героями? Разумеется, можем. Во времена мира на них так и смотрят, и это правильно. Но можем ли мы заставить миллионы людей вести себя как святые или герои? Принести себя в жертву ради идеи мира? Нет, не можем.

Я не мог понять, куда он клонит. Но слушал не перебивая. Если работа над фактуалом чему-то меня научила, то именно тому, что чем свободнее, непринужденнее говорит человек, тем более интересные речи исходят из его уст.

– На войне убивают. Приказывать убивать – дурно. Дурно заставлять целые поколения истреблять себя на полях сражений. Это оскорбление Бога. Но если ты не король и не генерал, что еще тебе остается? Стреляй, или тебя расстреляют. В первом случае есть надежда спасти свою шкуру и вернуться к тем, кого любишь.

Он постучал пальцами по столу.

– На войне убивают. Убивают на охоте. Убивать свойственно человеку, хотя мы не любим в этом признаваться, и справедливо, что этому пытаются всеми силами противодействовать. Но то, что сотворили с тремя несчастными ребятами на Блеттербахе в восемьдесят пятом, не было убийством. В той бойне человеческого было мало.

– Кто они были? – спросил я тихим, прерывающимся голосом.

– Эви. Курт. Маркус, – сухо отчеканил Вернер. – Ничего, если мы выйдем на воздух? Здесь становится слишком жарко. Проветримся немного.

Аромат осени, сладковатый запах, так и шибающий в ноздри, достиг своего апогея. Без сомнения, скоро зима все сметет со своего пути. Даже самая прекрасная осень через какое-то время взыскует права на вечный покой.

Меня охватила дрожь. Направление, какое приняли мои мысли, мне не нравилось.

– Знаешь, славные были ребята, – сказал Вернер, когда мы дошли до сосны, расщепленной ударом молнии. – Все трое здесь родились. Эви и Маркус – сестра и брат. Сестра старшая. Красавица. Но не повезло ей.

– Как так?

– Знаешь, Джереми, что такое болезнь Южного Тироля?

– Нет… – смешался я. – Понятия не имею.

– Алкоголь.

– Эви была алкоголичкой?

– Не Эви. Ее мать. Женщину бросил муж, коммивояжер из Вероны, где-то в семидесятых, сразу после рождения Маркуса. Но и до того жизнь ее была не сахар, уверяю тебя.

– Почему?

– Другие времена, Джереми. Видишь мое имение?

– Вельшбоден?

– Знаешь, почему я приобрел его чуть ли не за горстку орехов?

– Потому, что у тебя деловая хватка?

– И это тоже. Можешь ты перевести название?

– Вельшбоден?

– Genau.

Местный диалект сильно искажал Hochdeutsch[22 - Литературный немецкий язык (нем.).], с которым я вырос благодаря моей матери, и частенько случалось так, что я вообще ничего не понимал. Я уныло помотал головой.

– Слово Walscher, или Welsher, или сколько других его искажений не существует в округе, – ключевое слово для того, Джереми, кто хочет понять, какой мусор заметают тут под ковер.

Он намекал на этническую вражду, которая началась после Второй мировой войны и о которой я немало слышал.

– Итальянцы против немцев, немцы против итальянцев? Белфаст со штруделем?[23 - Межнациональная рознь в Южном Тироле сравнивается с более известным религиозно-этническим конфликтом в Ирландии.]

– Walscher означает иностранец, чужак. Пришлый. Но в дурном, уничижительном смысле. Вот почему я купил землю за смешную сумму. Потому, что на ней жили Walscher.

– Но конфликт…

– Конфликта больше нет благодаря туристам и Господу Богу. Но где-то под спудом всегда тлеет искра…

– Неприязни.

– Мне нравится, хорошее слово. Корректное. Именно так. Этнический конфликт между хорошо воспитанными людьми. Но в шестидесятые годы, когда мать Эви и Маркуса вышла замуж за коммивояжера из Вероны, этнический конфликт проходил под взрывы бомб. В свидетельстве о рождении фамилия Эви значится как Тоньон, но если ты спросишь у местных, тебе ответят, что Эви и Маркус звались Баумгартнер, по материнской фамилии. Понимаешь? Наполовину итальянское происхождение оказалось перечеркнуто. Мать Эви вышла замуж за итальянца: можешь представить себе, что означал в те времена смешанный брак?

– Уж никак не красивую жизнь.

– Никоим образом. Потом муж ее бросил, а алкоголь уничтожил ту последнюю малость здравого смысла, какая еще оставалась у нее в голове. Маркуса вырастила Эви.

– Мать еще жива?

– Мать Эви умерла через пару лет после того, как мы похоронили ее детей. На кладбище она не явилась. Мы зашли к ней домой: она валялась на полу, на кухне. Была пьяная в стельку и все спрашивала, не хотим ли мы… ну, не хотим ли…

Вернер засмущался, и я выручил его, задав вопрос:

– Она промышляла проституцией?

– Только когда кончались деньги, которые ей удавалось скопить, подрабатывая то тут, то там.

Мы еще немного прошлись в молчании. Я слушал, как кричат гагары и чирикают воробьи.

Проплывавшее облако затмило солнце, потом продолжило свой путь на восток – мирное, безразличное к трагедии, о которой Вернер рассказывал мне.

– А Курт? – спросил я, чтобы нарушить молчание, которое начинало меня тяготить.

– Курт Шальтцманн. Старший из троих. Он тоже был славный малый. – Вернер остановился, отломил ветку от сосны с темным узловатым стволом. – Знаю: в подобных случаях всегда так говорят. Но поверь мне: они вправду были славные ребята.

Вернер умолк, а я, чтобы заполнить паузу, проговорил вполголоса:

– В восемьдесят пятом я хотел стать питчером[24 - Питчер – игрок бейсбольной команды.] в команде «Янкиз» и был влюблен в мою тетю Бетти. Она пекла невероятно вкусные маффины. О тех годах у меня прекрасные воспоминания.

– В наших краях в те годы было еще хуже, чем в войну, поверь мне. Молодежь уезжала, а кто оставался, травил себя алкоголем. Как и большинство тех, кто постарше. Не было ни туризма, ни субсидий на сельское хозяйство. Не было работы. Не было будущего.

– Почему же тогда Эви и прочие остались?

– А кто тебе сказал, что они остались?

– Значит, они уехали?

– Эви – первая. Она была не только умница, она была красавица. А знаешь ли ты, что случалось в те годы с красивыми и умными девушками в наших краях?

– Они выходили замуж и начинали пить?

Вернер кивнул.

– Первый попавшийся говнюк, а их тут полно, вскружит девчонке голову, обрюхатит ее, а потом принимается лупить ремнем, если в холодильнике недостаточно пива. А со временем, будь уверен, получается так, что пива всегда не хватает. Эви видела, что случается с женщинами, которые теряют голову из-за говнюков.

Я впервые слышал, чтобы Вернер употреблял такие слова.

– У Эви был план. Она закончила школу с самыми высокими баллами и получила стипендию для учебы в университете. И она, и Маркус владели двумя языками, но мать отказывалась говорить по-итальянски, к тому же их приучили к фамилии Баумгартнер, так что, когда наступил момент выбирать, в какой университет поехать, Эви решила в пользу Австрии.

– И на какой факультет она поступила?

– На геологический. Она любила горы. Особенно Блеттербах. На Блеттербах она водила младшего брата, когда дома
Страница 15 из 22

становилось невтерпеж, и на Блеттербахе, как говорят, она поняла, что влюбилась.

– В Курта? – спросил я, уже угадывая ответ.

– Они были знакомы; в маленькой деревне, где рождается немного детей, эти немногие знают друг друга с пеленок, но Курт вел совсем другую жизнь. Он был на пять лет старше Эви, работал в горах проводником и спасателем. Он происходил из хорошей семьи. Его отец, Ханнес Шальтцманн, был мне другом. – Вернер осекся, и глаза его на миг затуманила грусть. – Хорошим другом. Это Ханнес привил сыну страстную любовь к горам.

– Ханнес тоже работал в Спасательной службе?

– Входил в правление. Это он накопил денег, чтобы приобрести «Алуэтт». Помню, Курт все время просил позволения использовать вертолетик, чтобы катать туристов над Доломитами за определенную плату, но, хотя сама по себе идея была гениальная, мы об этом даже слышать не хотели. «Алуэтт» служил для того, чтобы спасать людей, а не развлекать отдыхающих. И не думай, что парень был жадным, вовсе нет. Как проводник Курт зарабатывал негусто, а как спасатель – еще меньше, если учесть, что все мы были добровольцами. Но для Курта деньги ничего не значили. Наградой ему служили горы.

– У Эви и Курта была счастливая любовь?

Вернер улыбнулся:

– Такая только в сказках бывает. Эви ясно представляла себе свое будущее. Университет, диплом с наивысшими баллами, докторантура, потом музей естественной истории в Больцано, о котором тогда много говорили. У нее были амбиции. Она мечтала стать куратором отдела геологии. И по-моему, у нее бы получилось, такая она была молодчина. Как только приехала в Инсбрук, сразу отличилась, и профессора ее заметили. Сам посуди, как ей было нелегко. Представь себе девушку, молоденькую девушку с гор, которая говорит на нашем диалокте, как она затевает дискуссии с университетскими мудрецами, а ведь иные из них начинали карьеру в тридцатые-сороковые годы. Не знаю, понятно ли я говорю. Так или иначе, оценки у нее были отличные. Она начала публиковаться. Стала восходящей звездой.

Я вздрогнул. Меня тоже называли наполовину восходящей звездой. Такое определение приносит несчастье. Настоящее проклятие.

– Когда она уехала в Инсбрук?

– Эви уехала в восемьдесят первом, оставила Маркуса одного. Он был несовершеннолетний, а их мать, как в таких случаях говорится, была недееспособной, но Маркус мог сам позаботиться о себе. Эви уехала, а Курт отправился следом за ней на следующий год, в восемьдесят втором, когда Италия выиграла мировой чемпионат по футболу. – Вернер расхохотался. – У нас тут все ходили с вытянутыми мордами…

– Все тот же этнический вопрос?

– Мы болели за Германию.

– Не за Австрию? – наивно осведомился я.

Ответ Вернера, незамедлительно последовавший, заставил и меня расхохотаться.

– Ты когда-нибудь видел, как австрийская сборная играет в футбол? Лучше сразу вывесить белый флаг.

– Господи боже, какую я глупость сморозил…

– Да ладно тебе, Джереми: и то хорошо, что болельщикам некогда мастерить бомбы. – Вернер помолчал немного. – Курт, влюбленный, уехал из деревни. Когда Ханнес мне сообщил, что его единственный сын уехал в Инсбрук, чтобы жить там с Эви, даже я испытал некоторый шок, хотя меня и считали человеком… широких взглядов.

– В каком смысле?

Вернер кашлянул, явно смущенный:

– Мы тут в наших краях немного консервативны, понимаешь?

– Они не были женаты.

– И не собирались жениться. Заявляли, будто брак устарел. Я пытался убедить Ханнеса, что ничего страшного в этом нет. Видишь ли, из-за внебрачного сожительства Курт с отцом перестали разговаривать, а меня это огорчало. И Эви мне нравилась: такая славная девушка. Но Ханнес ее терпеть не мог. Как и масса народу, – с горечью добавил Вернер, – тут, в Зибенхохе.

– Из-за ее фамилии?

– Эви уже была виновата в том, что она наполовину итальянка. Да еще сожительствовала с женихом в мирке, где и слова-то этого еще не придумали. «Сожительствовать». Сожительствовать – это для кинозвезд, но не для богобоязненных жителей Зибенхоха. Но хочешь, скажу тебе всю правду?

– Я пришел сюда, чтобы тебя выслушать.

Вернер остановился.

Мы дошли до места, где тропинка поворачивала, приведя нас на вершину холма высотой метров сорок. Задувал легкий западный ветер, который, однако, начинал крепчать. Но холода еще не наступили.

– Даже если это заставит тебя по-другому взглянуть на Зибенхох?

– Конечно.

– Эви оторвала от Зибенхоха одного из лучших его сыновей. Парень был славный и хорошая партия, но, как всегда в таких случаях, никому и в голову не пришло, что уехать в Инсбрук он решил сам, а не поддался… шантажу, на который Эви пошла, чтобы заполучить одного из самых завидных в деревне женихов.

– Вот говнюки.

– Можешь не стесняться в выражениях, хотя из любви к родине я и должен был бы тебе заехать в нос. В самом деле, куски говна. Но время шло, и, как это всегда бывает в маленьких местечках, таких, как наше, Эви и Курт стерлись из памяти. Если бы не Маркус, думаю, о них перестали бы говорить.

– Потому что Маркус оставался тут.

– Он ходил в школу, шатался по горам. Когда только мог, подрабатывал подмастерьем в столярной мастерской в Альдино, чтобы накопить немного денег. Эви и Курт наезжали в Зибенхох главным образом ради него. Курт с отцом, несмотря на все мои усилия того вразумить, были по-прежнему на ножах.

Добрую половину своей жизни проведя в яростных спорах с отцом, а другую – осознавая, насколько мы похожи, эту коллизию я уловил на лету.

– Приезжали они редко. Ни Евросоюза тогда не было, ни льготных цен, а главное – у Эви и Курта кредитных карт не было и в помине. Поездка стоила кучу денег. Эви получала стипендию, и, зная ее, я уверен, что она где-то да устроилась на неполный рабочий день. А Курт нашел себе классическое занятие для иммигранта из Италии.

– Готовил пиццу?

– Служил официантом. Они были счастливы, вся жизнь была впереди. Не скрою, – заключил он, прежде чем попросить у меня сигарету, – именно это для меня нестерпимо, когда я думаю о той бойне: Курта и Эви ждало будущее. Прекрасное будущее.

Мы молча курили, слушали, как свистит ветер, пригибающий вершины елей.

Блеттербах, несущий свои воды менее чем в десяти километрах от нас, прислушивался к нашей беседе.

– Кое-кто в деревне говорил, что Бог их покарал за грехи.

Эти слова ожгли меня, словно удар хлыста. Мне стало тошно.

– Что же произошло двадцать восьмого апреля, Вернер?

Вернер повернулся ко мне очень медленно: я даже решил, что он не расслышал.

– Никто в точности не знает, что в тот день произошло. Я могу рассказать тебе только о том, что сам видел и делал. Или нет. О том, что я видел и делал с двадцать восьмого по тридцатое апреля того проклятого восемьдесят пятого года. Но мы должны договориться, Джереми.

Он был серьезен, до смерти серьезен.

– Договориться о чем?

– Я расскажу тебе все, что знаю, не упуская ничего, а ты пообещаешь, что не позволишь этой истории сожрать себя.

Он употребил немецкий глагол Fressen, которым обозначают процесс еды по отношению к животным. По отношению к человеку используют глагол Essen, есть.

Животные, бестии – жрут.

– Это случается со всеми, кто принимает близко к сердцу бойню на Блеттербахе.

Волосы у меня на голове встали дыбом.

Усилившийся ветер
Страница 16 из 22

свистел в ушах.

– Рассказывай.

В этот момент мой сотовый издал трель, и мы оба вздрогнули.

– Извини, – скривился я, раздраженный тем, что нас прервали.

Связь была плохая, и до меня не сразу дошло.

Звонила Аннелизе. Она плакала.

Салтнер

[25 - Салтнер – в традиции Альто-Адидже хранитель, защитник определенной местности, надзирающий за лесами и виноградниками, охраняющий земли от грабителей и диких зверей.]

1

Я распахнул дверцу, не дожидаясь, пока заглохнет мотор, и вихрем ворвался в дом. Аннелизе сидела посредине салона, в моем любимом кресле.

Я поцеловал ее, не говоря ни слова. От нее пахло кофе и железом.

Клара заглянула в комнату и бросилась Вернеру на шею.

– Мама та-ак кричала, – сообщила она.

– Уж наверное, не без причины, – отозвался Вернер.

– Она та-а-ак сердилась, – зашептала Клара, – говорила такие плохие слова. Особенно одно, как его…

– Клара! – Аннелизе нечасто обращалась к девочке таким резким тоном. – Иди к себе в комнату.

– Но я… – возмутилась та, и личико ее сморщилось.

– Почему бы нам не испечь штрудель? – вмешался Вернер, погладив Клару по щеке. – Разве ты не хочешь научиться печь штрудель так же, как твоя бедная бабушка?

– Бабушка Герта? – Клара просияла. – Та, которая теперь на небе? Конечно хочу.

Вернер взял ее за руку и увел на кухню.

Только тогда Аннелизе заговорила:

– Ненавижу.

– Кого?

– Всех.

– Успокойся.

– Успокойся?!

Я поскреб шрам над бровью.

– Просто хотелось бы знать, что стряслось.

Она расплакалась. То были не тоненькие всхлипы, надрывавшие мне душу в тот день, когда я поклялся взять творческий отпуск на год. То были яростные рыдания.

– Я пошла к Алоизу, хотела купить немного консервов, банку-другую солений. В прогнозе по радио обещали снег, и… – она шмыгнула носом, – на меня накатило что-то вроде синдрома белки. Мама всегда делала запасы перед тем, как выпадал первый снег, ведь никогда не знаешь, как оно повернется. А потом…

Раз она заговорила о матери, подняв запретную тему, видимо, случилось что-то в самом деле серьезное.

– Я стояла за полками. Ты ведь знаешь магазинчик Алоиза, представляешь, сколько там всего нагорожено?

– Я покупаю там сигареты.

– В какой-то момент слышу, как Алоиз и Луиза Вальднер…

– Бабища, которая принесла нам песочный пирог с черникой, когда меня выписали из больницы?

– Она самая.

– О чем они говорили?

– Чесали языком.

Я закрыл глаза.

– Что они сказали?

Она ответила еле слышным шепотом:

– Что это ты во всем виноват.

– А потом? – сухо осведомился я.

– Потом? Потом я вышла из-за полок. И давай их костерить. А эта хавронья сказала: ты, мол, языком-то трепать сильна, но всем ясно, что твой муж – убийца.

Убийца.

Вот именно. Убийца.

– И?..

Аннелизе широко раскрыла глаза:

– По-твоему, что я должна была сделать? Я забрала Клару и ушла. Господи боже мой, будь моя воля, я бы им выцарапала глаза. И знаешь, что я тебе скажу? Жаль, что я их не прибила. Сначала ее, потом этого… – Она зарыдала. – Мне жаль, мне так жаль…

– Не переживай. Ничего страшного. Люди… сама знаешь, каковы они.

– Госпожа Вальднер… Она прочла молитву на похоронах моей матери.

Мне пришел на память рассказ Вернера. То, что госпожа Вальднер сказала обо мне, – цветочки по сравнению со слухами, какими делились любезные обитатели Зибенхоха над могилами Эви, Курта и Маркуса. Я крепко обнял жену.

– Как это восприняла Клара?

– Ты ее можешь понять, нашу девочку?

Я улыбнулся:

– Я понимаю только то, что люблю ее. Этого довольно.

2

Остаток дня я вел себя терпеливо, раскованно и абсолютно неискренне.

Помогал Кларе месить тесто для штруделя, весело болтал с Вернером, который чистил яблоки.

Я целый день был тем, что называется cool[26 - Классный, отличный, крутой (англ.).].

Когда восхитительный аромат сладкого пирога заполнил кухню, а Вернер собрался уходить, я, воспользовавшись случаем, предложил подвезти его до Вельшбодена.

– Хочешь услышать конец истории? – спросил он, когда мы сели в машину.

– Лучше побыстрее вернуться к Аннелизе. Загляну к тебе вечерком, если не возражаешь.

Когда мы приехали, Вернер сказал:

– Только не делай глупостей, Джереми.

Я попрощался, дал задний ход, выехал из имения и на полной скорости направился к крошечной лавочке Алоиза. Я не собирался делать глупости. Я просто хотел дать ему в морду.

Меня остановило сверкание проблескового маячка в зеркале заднего вида.

3

Лицо, показавшееся в окошке, было мне знакомо, как лица почти всех деревенских жителей, но, как и во всех остальных случаях, имя припомнить не удавалось.

Мужчина за пятьдесят, лысоватый, с редкой бородой. Когда он попросил меня предъявить документы, мелькнули мелкие, ровные зубы.

За его спиной, у обочины, затормозил черный «мерседес». Я различил за окном только неясный силуэт. Тонированные стекла.

Идиотское любопытство незнакомца еще пуще меня раззадорило.

Я протянул человеку в форме водительские права, удостоверение личности и паспорт, которые всегда носил с собой. Тот проглядел документы с рассеянным видом. Не за этим он меня остановил, ясное дело.

– Я превысил скорость?

– На таких-то поворотах? Ну, если бы вы были местным…

– Но я не местный.

Он добродушно покачал головой:

– Будь вы местным, я бы взял у вас пробу на алкоголь. И если бы уровень оказался выше допустимого хотя бы вот настолько, – он показал микроскопическое расстояние между большим и указательным пальцем, – я бы конфисковал у вас транспортное средство, уж поверьте мне.

– В первый раз, – заявил я, показывая значок, красовавшийся у него на груди, – меня останавливает на дороге за превышение скорости егерь Лесного корпуса.

– Здесь у нас это обычное дело. Зибенхох…

– …маленькая деревня, я это, кажется, уже понял. Мне все об этом беспрерывно твердят.

Мужчина пожал плечами. Он был похож на доброго дядюшку. Дядюшку, который на Рождество переодевается Санта-Клаусом. Если бы я не лелеял планы мести, он бы вызвал у меня симпатию. Но я был взбешен.

Я был в ярости.

Наконец мне удалось разобрать имя на отвороте куртки защитного цвета. Крюн. Аннелизе говорила о нем, называла «командир Крюн».

Я уже видел мельком, как он патрулировал улицы на этом своем гробу с проблесковым маячком или парковался у какого-нибудь бара. Баров в Зибенхохе было много, и в них всегда толпился народ.

– В моих краях, – продолжал я все в том же шутливом тоне, – вас бы называли шерифом, не так ли?

Егерь хохотнул:

– Шерифом? Мне нравится. Да, так оно и есть. Я слежу за движением, навожу порядок и охраняю лес. Иногда оказываю первую помощь и даже исповедую. Знаете, как обстоят дела? Администрация на все закроет глаза, только бы сэкономить деньги налогоплательщиков. Но никто никогда на вашего покорного слугу не жаловался. Люди обычно больше доверяют знакомым лицам. Особенно…

– …в маленьких деревнях.

Крюн вздохнул:

– Genau. В Зибенхохе мы все худо-бедно друг друга знаем. Понятно, к чему я клоню?

– По правде говоря, нет.

– Серьезно?

– Если я превысил скорость, выпишите мне, пожалуйста, штраф, и я поеду своей дорогой.

– Вы торопитесь, господин Сэлинджер?

– У меня кончились сигареты. Скоро Алоиз закроется, а я не хочу провести всю ночь в мечтах о «Мальборо». Вам
Страница 17 из 22

этого довольно?

– Вы всегда можете спуститься в Альдино. Там есть круглосуточная станция техобслуживания, а при ней бар. Для дальнобойщиков. Кофе там пить не посоветую, но сигареты можно купить. «Мальборо». «Лаки страйк». «Кэмел». Глаза разбегаются. Просто рай для курильщика.

– Спасибо за информацию. Так насчет штрафа…

С его лица исчезло выражение доброго дядюшки, который в сочельник, кряхтя, переступает порог. Теперь передо мной стоял суровый страж порядка.

– Я еще не закончил, господин Сэлинджер.

– Вы мне угрожаете?

Крюн воздел руки:

– Я? Что вы. Только даю указания. Мы ведь тут, в Зибенхохе, народ общительный, не прочь поговорить. Особенно с родичем старика Майра. У вас просто прелестная дочурка, господин Сэлинджер. Как ее звать? Клара?

Я крепко стиснул руль.

– Да.

– Знаете, что лучше всего в маленьких деревушках вроде нашей, господин Сэлинджер?

Несколько секунд я сверлил его взглядом, потом взорвался.

– Мне на это наплевать, – прошипел я, – я просто хочу купить эти проклятые сигареты и вернуться домой.

Крюн оставался невозмутимым.

– Не угодно ли выйти из машины, сударь?

Я повернул к нему голову так резко, что шея хрустнула.

– По какому праву? – прокаркал я.

– Я бы хотел подвергнуть вас тесту на алкоголь. Мне кажется, вы не в состоянии вести машину.

– Не намерен я подвергаться никакому гребаному тесту, командир Крюн.

– Выходите, господин Сэлинджер. И я призываю вас не использовать подобную лексику в присутствии представителя власти. Завтра вы сможете подать жалобу в соответствующие инстанции, я с удовольствием выдам вам необходимые бланки. А сейчас выходите.

Я вышел.

– Руки за голову, – скомандовал Крюн.

– Вы меня арестуете?

– Вы насмотрелись фильмов, господин Сэлинджер. Но с другой стороны, это ваша работа. Руки за голову. Поднимите левую ногу и удерживайте равновесие, пока я не скажу.

– Это смешно, – возмутился я.

– Так принято, – холодно ответил он.

Я подчинился, чувствуя себя полным идиотом.

Театральным жестом Крюн вытащил хронометр и стал следить за представлением.

Оно длилось больше минуты. Проезжавшие мимо автомобили притормаживали, и, несмотря на рокот моторов, я мог расслышать шуточки, которыми обменивались сидевшие в машинах. Наконец Крюн удовлетворенно кивнул.

– Вы не пьяны, господин Сэлинджер.

– Могу я вернуться в машину?

– Вы можете выслушать меня. Потом поедете своей дорогой. Если вам все еще захочется ехать туда, куда вы ехали.

Я промолчал.

Крюн надвинул на лоб каскетку.

– На этой дороге предел скорости шестьдесят километров в час. Меньше чем через километр, за тремя поворотами, начнется так называемая населенная зона. Там допустимый предел скорости – сорок километров в час. Вы слушаете, господин Сэлинджер?

– Спасибо за информацию. Я сохраню ее в сердце своем.

– Соблюдая допустимую скорость, вы доберетесь до минимаркета Алоиза за двенадцать минут. Может быть, за тринадцать. Вопрос: оно того стоит?

Я вздрогнул.

От командира Крюна не укрылось мое изумление.

– В Зибенхохе не бывает тайн, господин Сэлинджер. Не для меня. Не для шерифа. – Он сделал шаг мне навстречу. – Знаете, почему я вас остановил, господин Сэлинджер?

– Давайте выкладывайте.

Крюн потер подбородок.

– Я узнал о размолвке, о дискуссии на повышенных тонах, которая состоялась сегодня между вашей женой и госпожой Вальднер. Размолвке, в которую оказался вовлечен также господин Алоиз, владелец магазинчика в нашей деревне. Ничего такого, поймите меня правильно. Только вот когда я увидел, как вы едете в деревню, не то чтобы на полной скорости, но, как я зафиксирую в протоколе, на скорости предельно допустимой, я подумал: а вдруг вы почувствовали настоятельную потребность поквитаться. А это, господин Сэлинджер, совсем нехорошо.

– Я просто хотел кое-что разъяснить.

– Не морочьте мне голову: я не так прост. Я все о вас знаю. – Тут он осекся, голос его задрожал. – Все, что вы сделали. Там, внизу.

Острая боль в затылке. Ледяная игла.

– И что же я такого сделал?

Крюн прикоснулся к своему значку.

– С точки зрения уголовного кодекса – ничего криминального.

– А что, – спросил я, – существуют другие точки зрения?

В форме он там или нет, я уже был готов наброситься на него. Он, вероятно, это понял и заговорил не в таком омерзительном тоне. Добрый дядюшка явился снова.

– Мы друг друга не поняли, господин Сэлинджер. Ведь так?

– Да, – пробурчал я: адреналин все еще бушевал в моих венах.

– Я не хочу, чтобы вы себя чувствовали здесь чужим. Вы зять старика Майра. Вернера в Зибенхохе очень уважают, и мы счастливы, что Аннелизе решила немного пожить у нас. К тому же у вас прелестная дочка. Фрау Гертруда, библиотекарша, просто обожает ее. Говорит, что никогда не видела такой развитой девочки.

– Благодаря всему этому я могу сойти за местного?

– Скажем, вы чуть-чуть этого уровня не достигаете. Но ценитесь гораздо выше, чем обычный турист. Понимаете, о чем я?

– Нет, – отрезал я.

– Буду с вами откровенен, именно имея в виду ваш статус… почетного гостя. В Зибенхохе то и дело дерутся. То и дело. И моя задача – не просто посадить в холодную какого-нибудь пьяницу или позвать врача, чтобы тот его подлатал. Моя задача – избегать проблем. Предотвращать их. По крайней мере, я так думаю. – Немного помолчав, он продолжил: – Я знаю, что люди говорят о вас. Особенно после того, что случилось на горе Ортлес. Но это одни разговоры.

– Вы в этих разговорах принимаете участие?

Добрый дядюшка покачал головой:

– Это не важно, господин Сэлинджер. Здесь и сейчас – не важно. Будь ваша воля, вы давно бы уже врезали мне по яйцам. Думаете, я слепой? Вы вне себя от бешенства. Сейчас для меня важно, чтобы вы вернулись домой. Выспались бы хорошенько и забыли о болтовне двух стариков, которым больше нечего делать целыми днями, как только сплетничать. Не обращайте внимания. Не надо соглашаться с ними.

– Соглашаться?

– В моей работе нужно быть немного психологом, господин Сэлинджер. Одними мускулами ничего не добьешься. И психолог, который живет во мне, говорит, что если кто-то направляется на предельно допустимой скорости к торговой точке, принадлежащей человеку, высказавшему о нем некое нелестное суждение, то это суждение, вероятно, его так или иначе задело. Если вы, Сэлинджер, поколотите человека, который, хоть это и не видно на первый взгляд, на десять лет старше вашего тестя, это утешит вас на короткое время, но в конечном итоге подтвердит правоту Алоиза, да и многих других людей здесь, в Зибенхохе.

Хотя сама мысль об этом страшно возмущала меня, в глубине души я знал, что так оно и есть.

Да, я себя ощущал убийцей. Поэтому хотел пойти к тому сплетнику и задать ему хорошую трепку. Не из-за слез Аннелизе, не из-за Клары, как я себе твердил весь день, но потому, что я чувствовал: эти сплетни не лишены основания. Я бы выплеснул на него ненависть, которую испытывал исключительно к себе самому. Поведение труса.

Я стал себе самому противен.

Глубоко вздохнул. Уровень адреналина упал.

Вглядевшись в Крюна, я увидел его в истинном свете. Человек в форме, который всячески старается избежать неприятностей.

– Вы молодец: я теперь понимаю, почему вас зовут «командир Крюн». Вы правы, – признал
Страница 18 из 22

я. – Мне бы хотелось угостить вас пивом как-нибудь на днях. Судя по всему, я ваш должник.

Командир Крюн заметно расслабился. Протянул мне руку:

– Зови меня Макс. Ничего ты не должен мне, это моя работа.

– Спасибо, Макс. Ты по-прежнему зови меня Сэлинджер, так даже жена ко мне обращается, – улыбнулся я.

4

Я уложил Клару, почитал ей сказку, поцеловал Аннелизе, погруженную в какую-то телевизионную мелодраму, и попрощался, сказав, что обещал Вернеру разгромить его в шахматы. Надел пиджак и вышел, чтобы дослушать до конца историю о том, что случилось 28 апреля 1985 года.

Падал снег.

Что случилось 28 апреля 1985 года

1

Вельшбоден встретил меня умиротворяющим запахом пылающих дров и табака. Вернер налил мне стопку граппы, настоянной на травах, а я угостил его сигаретой.

– Буря над Зибенхохом, – напомнил я. – Если ты не передумал рассказывать.

– Последнее, что ты должен узнать, прежде чем я начну рассказ о бойне. Самозарождающиеся грозы невозможно предсказать. Даже сегодня, со всей электронной чертовщиной в нашем распоряжении, мы знаем только, что пойдет дождь и разразится порядочная гроза. Насколько ужасной будет буря, узнать нельзя. Поэтому они отправились в поход.

– Эви, Курт и Маркус.

– Все трое были опытными скалолазами, особенно Курт. Можешь мне поверить, он был не из тех, кто ищет опасности, но и легким дождичком его было не испугать. К тому же, когда они выходили из Зибенхоха, дождь еще не начался. Тут, Джереми, я должен высказаться со всей определенностью: никто не мог знать, какая буря приближается. Самозарождающиеся грозы непредсказуемы.

– В котором часу они вышли?

– В точности мы этого так и не узнали. Скорее всего, затемно. Скажем, около пяти утра. Только туристы дают себе время выспаться, отправляясь на прогулку в горы. – Вернер помолчал. – В восемьдесят пятом еще не построили Туристический центр, Блеттербах был диким местом. Ты заметил, что сейчас там проложено два маршрута?

– И горе тем, кто сойдет с обозначенного пути, – вспомнил я напутствия Илзе.

– Ну так вот, в те времена на Блеттербахе не существовало надежных путей. Только старые охотничьи тропки, еле заметные среди зарослей папоротников, да просеки, проложенные дровосеками, которые, впрочем, не заводили далеко. Нет смысла рубить лес внизу, в глубине ущелья: как прикажешь поднимать бревна наверх? Поток не такой широкий, чтобы сплавлять их вниз по течению, а дорог, по которым могли бы проехать грузовики или джипы, не существовало.

В глубине ущелья.

– Дождь начался около десяти утра. Гроза как гроза, молний немного. То, что она предвещала готовый разразиться ураган, никто не понял. В апреле в наших краях часто случаются грозы, и мы в Спасательной службе приготовились к долгой и скучной вахте. Весь день играли в карты, а снаружи все больше темнело. Около пяти вечера пришел напарник, и я решил вернуться домой. Едва добравшись, я услышал, как изменилась гроза.

– Услышал?

– Казалось, я попал под бомбежку. Ливень барабанил с такой силой, что я боялся, как бы не разбилось ветровое стекло, а раскаты грома… оглушительные – это мягко сказано. Аннелизе… – В его голосе прозвучала легкая грусть. – Она до сих пор боится грозы?

– Да, и довольно сильно.

Я не стал добавлять, что Аннелизе нашла безотказное средство против этой фобии: секс. Вряд ли отец хотел бы получить сведения такого рода о своей дочери.

– Я поел, подремал перед телевизором до тех пор, пока где-то в половине десятого не отключили электричество. Это меня не встревожило, обычное дело в такую-то грозу. Я зажег свечи по всему дому и стал смотреть в окно. Знаешь, Джереми, я не верю в эти сверхъестественные дела. В призраков, вампиров, в зомби. Не хочу, чтобы ты подумал, будто у меня было предчувствие. Нет, я бы так не сказал, но…

Он не закончил фразу.

– Я нервничал, сильно нервничал. Грозы никогда не страшили меня. Они мне даже по нраву. Вся эта мощь, которая обрушивается на землю, заставляет чувствовать, ну, не знаю, будто ты во власти чего-то великого, тебя превосходящего во много раз. И это прекрасное ощущение. Но в тот вечер молнии сводили меня с ума. Я не мог усидеть на месте. Чтобы успокоиться, стал проверять снаряжение. Не то, каким я пользовался, вылетая по вызову на вертолете, а старый рюкзак, который служил для пеших походов. Когда я застегнул последнюю пряжку, в дверь постучали. Ханнес, Гюнтер и Макс.

– Макс Крюн? – поразился я. – Шериф?

– Глава Лесного корпуса, – поправил меня Вернер. – Ты с ним знаком?

– Скажем так, мы обменялись парой слов.

– И каким он тебе показался?

Я задумался в поисках верных слов, чтобы описать его.

– Добрым дядюшкой, который одевается Дедом Морозом. Но горе тому, кто его разозлит.

Вернер хлопнул себя по коленям в знак одобрения.

– Умеешь ты сказать, Джереми. Добрый дядюшка, которого лучше не злить. Ты его разозлил?

– Был к тому очень близок.

– Он настоящий мужик. Жесткий. Обязан быть таким, по крайней мере, когда носит форму. Но если бы тебе довелось обменяться с ним парой слов, когда он не на службе, ты бы увидел человека умного, здравомыслящего и очень занятного.

– Чем он занимался в восемьдесят пятом?

– Служил в Лесном корпусе простым егерем. Начальником тогда был Командир Губнер, он умер через четыре года, как раз перед тем, как рухнула Берлинская стена. В марте с ним случился первый инфаркт, и Макс, еще совсем мальчишка, должен был взвалить на себя всю работу. И вот он входит ко мне, лицо совсем юное, глаза как у побитого пса. Насквозь промок под дождем. От волнения места себе не находит. С ним – Ханнес и Гюнтер. Я знал обоих, и вид их не предвещал ничего хорошего. Впустил всю компанию, предложил выпить по капельке для согрева. Они отказались. Знаю, это смешно звучит, но то, что они отказались выпить, меня напугало по-настоящему.

– Почему?

– Макс был еще молод и в отсутствие Командира Губнера чувствовал на себе груз ответственности, особенно в такую погоду. Но Ханнес и Гюнтер не были сопляками. Часто мы получали неожиданные вызовы среди ночи, нам это не было в новинку. Дровосеки, не вернувшиеся домой до темноты, пропавшие дети, пастухи, провалившиеся в овраг, все такое прочее. Ханнес и Гюнтер всего навидались. Особенно Ханнес.

Я наконец уловил связь.

– Ханнес. Ханнес Шальтцманн, – пробормотал я. – Отец Курта?

– Он самый.

Я закрыл глаза, пытаясь переварить услышанное. Попробовал вообразить, что должен был испытать Ханнес Шальтцманн, когда обнаружил тело сына. Откинулся на спинку стула: жар, исходящий от камина, припекал бока.

– И потом, Гюнтер никогда не отказывался от стопочки. Особенно из моего специального запаса. Кстати, не выпить ли нам?

Он не стал дожидаться ответа.

Поднялся, принес бутылку. Звякнули стопки.

– Специальный запас. Граппа, сделанная по столетнему рецепту дома Майров. Наверное, когда-то мои предки были богаты, но с тех времен остались только отличные рецепты. Но я, собственно, и не жалуюсь.

– Почему ты решил, что они были богаты?

– Из-за фамилии. Майр. Это означает «зажиточный». Многие немецкие фамилии что-то означают, чаще всего профессии. Майр на местном диалекте Майер, землевладелец. Шнейдер – портной. Фишер – рыбак. Мюллер – мельник. А твоя фамилия что-нибудь значит?

– Я
Страница 19 из 22

американец, – заявил я, чуть мягче, чем Брюс Уиллис. – Наши фамилии ничего не значат.

Вернер закупорил бутылку и протянул мне стопку.

– Граппа, настоянная на перчике. Произведена, разлита по бутылкам и проверена здесь присутствующим Вернером Майром.

– За старые истории, – сказал я.

– За старые истории, – кивнул Вернер, – которым лучше оставаться в прошлом.

Жидкий огонь. Пламя, прокатившись по венам, погасло, и жар сменился мягким теплом в груди; язык приятно пощипывало.

Вернер откашлялся, вытащил сигарету из моей пачки и продолжил рассказ.

– Это Ханнес поднял тревогу. Весь день он провел вне деревни, по работе, а вернувшись, узнал от жены Хелены, что Курт с друзьями решили устроить пикник на Блеттербахе. Взяли палатку, значит, планировали ночевку. Вначале Ханнес не волновался. Хотя они и не разговаривали с тех пор, как Курт переселился в Инсбрук, Ханнесу было известно, что сын свое дело знает. Он работал в Спасательной службе, и, хоть это и не так, мы, спасатели, себя считаем кем-то вроде элиты гор. Во всяком случае, мы не чета многим, умеем видеть, а значит, предвидеть опасность.

– Но потом непогода усилилась, превратилась в самозарождающуюся грозу, и Ханнес забеспокоился…

– Не сразу, – возразил Вернер. – Такие грозы недолго длятся. Они устрашают, что правда, то правда, но длятся максимум три часа. Все под контролем. Но эта гроза не ослабевала, наоборот, с каждой минутой набирала силу.

– И тогда Ханнес забил тревогу.

И снова я ошибался.

– Nix. Ханнес вышел из дома и направился в казарму Лесного корпуса: хотел переговорить с Максом. Электричество вырубилось, телефон не работал, но в штабе Лесного корпуса был коротковолновой радиопередатчик для чрезвычайных случаев. Ханнес хотел связаться с Гражданской обороной в Больцано, выяснить, есть ли основания для беспокойства. Макса на месте не было, и Ханнес пошел к парню домой, но и там не нашел его. В тот вечер справляли день рождения девушки, которая потом стала его женой, – Верены. Ханнес вломился на праздник, словно ворон, предвестник беды. Извинился за вторжение и объяснил Максу, что ему нужен коротковолновой радиопередатчик. Они вернулись в казарму и попытались связаться с Больцано.

– Попытались?

– Слишком много молний. Было столько помех, как если бы ты сунул голову в стиральную машину. Никогда ничего подобного не случалось. Они испугались. И только тогда решили организовать спасательную экспедицию. По дороге зашли за Гюнтером и все вместе явились ко мне. А я уж и снаряжение приготовил, будто ждал их. – Вернер покачал головой. – Предчувствие? Сам не знаю. Просто не знаю.

– Было около полуночи, – продолжил он чуть менее уверенно, – когда мы отправились в путь на «кампаньоле» Спасательной службы. Выехали из деревни, но были вынуждены два раза останавливаться. В первый раз – чтобы сдвинуть дерево, поваленное бурей; во второй – потому что дорогу размыло, нам пришлось прицепить джип к скале и таким образом попытаться протащить его через яму.

– Положение было настолько скверным?

– Хуже некуда.

Вернер встал, достал из ящика стола карту.

– Вот здесь заканчивалась грунтовая дорога, которая вела к Блеттербаху, – Вернер передвинул палец назад на несколько сантиметров, – а нам удалось добраться только до этого места.

Я подсчитал.

– Оставалось три километра?

– Четыре. Дальше – сплошная топь. Мы знали, что в таких условиях лучше развернуться, отъехать в безопасное место и подождать, пока гроза поутихнет.

– Но речь шла о сыне товарища.

– Стало быть, никаких разговоров. Мы пустились в путь. Камни падали отовсюду, я слышал, как они свистят. Дорога превратилась в поток грязи, каждый шаг грозил вывихом или переломом. Не говоря уже о завалах из деревьев и камней.

Его грубый палец показал на карте кривую, обозначающую перепад высоты, почти в самом центре Блеттербаха, немного смещенную к востоку.

– Они были здесь, но мы этого не знали.

– Туда вела тропа?

Вернер скривился.

– Что-то вроде. Они прошли досюда, – он показал на карте, – где-то до этого места. Потом свернули к западу, все время держа курс на север, и еще раз отклонились во время подъема. Вот тут.

– Ты понял, почему они сбились с курса?

– Должно быть, тропа стала непроходимой уже к четырем часам дня, и Курт подумал, что, если свернуть к западу, можно будет пройти по горной породе, пусть даже осыпающейся и более хрупкой, чем та, по которой проложена тропа.

– Почему же он передумал?

– Я полагаю, но это только домыслы, что вначале он хотел добраться до пещер, вот сюда, видишь?

– Пещер?

– В старину Зибенхох назывался Зибенхолен, что означает «семь пещер». Вероятно, он надеялся найти сухое местечко и там переждать. Только с приходом темноты, уразумев, что эта гроза – особенная, он понял: туда им ни за что не дойти, лучше подняться на одну отметку, отклонившись к востоку. Видишь – здесь и здесь? Это небольшие низины, их наверняка затопило, так что единственный путь наверх пролегал вот тут. Тут, на поляне, мы их и нашли. Они поставили палатку под выступом скалы, впритык к горе, чтобы ветром не унесло. – Он умолк, а я тем временем подсчитал, сколько километров им пришлось блуждать под дождем. – Курт знал свое дело. Был осмотрительным.

– Когда же вы их нашли?

– На следующий день, – сухо ответил Вернер.

– На следующий день? – переспросил я, бледнея.

Невероятно, чтобы четверо мужчин, тренированных, обладавших сноровкой, рожденных в горах, потратили столько времени, чтобы преодолеть расстояние между двумя точками, которые на карте казались расположенными совсем рядом.

Я так подумал, потому что был обычным горожанином с убогой фантазией.

Если бы только я приложил усилие и представил вживе ливень, грязь, молнии, весь ад, о котором Вернер пытался мне поведать, я бы не изумился до такой степени. К тому же я был крепок задним умом, а это стольких довело до могилы. Я знал, что Курт и его друзья находились в данной точке только потому, что так сказал Вернер, но в ночь с 28 на 29 апреля команда спасателей не имела об этом ни малейшего понятия.

– Скверная была ночь. Длинная-длинная. Повторяю: я все время твердил себе, что лучше нам вернуться.

– Но вы не вернулись.

– Нет.

Я ждал, пока Вернер заново нащупает нить рассказа.

– Фонари не очень-то нам помогали, но хотя бы позволяли убедиться, что никто не провалился в какую-нибудь расщелину. Достаточно было пересчитать светящиеся белые точки. Где-то около трех ночи прямо на Гюнтера обрушился огромный камень, пробив ему каску. Гюнтер отшвырнул его подальше, выругался и продолжил поиски как ни в чем не бывало. Сознавая, что это совершенно бесполезно, мы кричали до хрипоты. Около пяти утра позволили себе устроить привал, на полчаса, не больше.

Он снова указал маршрут на карте.

– Мы сделали неправильный выбор. Взяли верное направление, на северо-запад, но подумали, что Курт решил идти выше границ леса.

– Почему?

– Там было меньше вероятности, что их накроет оползень. Разумеется, Курт не стал бы спускаться в ущелье, где застрял бы между грязью и разлившимся потоком: это было бы самоубийством.

– Курт направился на северо-запад…

– Да, но на меньшей высоте, нежели мы. К тому же он повернул на восток, а мы шли прямо. Но в этом
Страница 20 из 22

грохоте, в темноте, когда камни летали повсюду, будто шрапнель, мы могли пройти мимо бедных ребят, даже того не заметив. Печально, но это так.

– Когда вы решили повернуть на восток?

– Мы ничего не решали, мы заблудились.

Я вытаращил глаза.

– Заблудились? Вы?

– Мы выбились из сил. В семь часов утра было темно, будто в полночь. И мы повернули не налево, а направо. И обнаружили, что дошли до дна каньона, когда Макса чуть не унесло течением. Только благодаря тому, что у Гюнтера такая быстрая реакция, он остался в живых. Тут мы осознали, что нам ни за что не найти Эви, Курта и Маркуса и что надо выбираться отсюда, иначе мы все так и сгинем в этой яме.

Вернер показал длинную кривую, по которой спасательная команда выбиралась из каньона.

– В полдень мы остановились. – Палец указал на точку к востоку от ущелья, и я не преминул заметить, что оттуда по прямой было менее километра до того места, где они обнаружили тела всех троих. – Сил больше не было. У меня болела лодыжка, все проголодались. Мы отдыхали около часа. Видимость не превышала двух метров. Дело дрянь. Мы умирали от страха, хотя никогда бы вслух не признались в этом. Мы еще не видали подобной грозы. Казалось, сама Природа восстает против нас. Видишь ли, Джереми, обычно горы… Горам на тебя наплевать. Они не добрые и не злые. Они за гранью этих глупостей, которыми тешат себя смертные. Они стоят здесь миллионы лет и простоят еще кто знает сколько времени. Ты для них ничто. Но в тот день мы все испытали одинаковое чувство. Блеттербах восстал против нас. Хотел нас убить. – Вернер откинулся на спинку кресла, отодвинул карту. – Думаю, прежде чем продолжить, мне нужно передохнуть.

2

Вернеру захотелось выкурить одну из моих «Мальборо» на крыльце, под навесом. Мы стояли и смотрели, как падает снег, молча, погруженные каждый в свои мысли. Наконец он, будто приговоренный к пытке, сделал мне знак вернуться в дом.

Пора завершить историю.

3

– К трем часам дня нам показалось, будто худшее осталось позади. Это, конечно, было ошибкой, но стало светлей, и мы воспрянули духом. Возобновили поиски. И через час нашли их. Ханнес первый заметил то, что осталось от палатки. Обрывок красной ткани, прицепившийся к ветке и трепетавший на ветру.

Вернер помахал рукой, показывая, как это выглядело.

– Поляна, где они разбили лагерь, находилась в нескольких метрах от нас, за каштаном, который мне загораживал обзор. Я только и видел, как вьется на ветру этот обрывок палатки… – Вернер покачал головой. – Этот лоскут, красный на черном и зеленом фоне, походил на того кота из «Алисы в Стране чудес».

– Чеширского?

– Казалось, будто сам Блеттербах над нами смеется. Воздух вокруг нас был пропитан злом. Я это чувствовал так же, как запах топи, шибавший в нос. Только обоняние тут было ни при чем. Ты это чувствовал всей кожей, всем существом. Что-то вроде электрического тока. Можешь себе представить?

– Могу.

Еще бы нет.

Вернер поглядел на мой шрам.

– Мы двинулись дальше. Ханнес впереди, Макс и Гюнтер за ним, я пытался поспевать за всеми, с моей ушибленной лодыжкой. Потом я услышал вопль. Никогда не доводилось мне слышать крика страшнее. Волосы у меня на голове встали дыбом. Кричал Ханнес. Мы застыли на месте. Гюнтер передо мной, Макс перед Гюнтером. Я попытался сделать шаг, но ноги не слушались. У нас в горах говорят: «чугунные ноги». Так бывает во время приступа паники или когда в мускулах накапливается слишком много молочной кислоты. Так вот, ноги у меня стали чугунными.

– Мысль понятна.

– Но в тот момент я не чувствовал страха. Хотя кричал один из моих лучших друзей, ради которого я рискнул бы жизнью, зная, что и он сделает то же ради меня, первым моим побуждением было броситься наутек. Потом…

Бестия, подумал я.

Бестия.

– Что произошло потом?

– Макс бросился на Ханнеса, схватил его за руки, швырнул в грязь. Спас ему жизнь. Там и тогда я подумал, что и Макса охватила паника: просто не понял. Поляна составляла в диаметре около четырех с половиной метров. Над ней возвышалась скала, на ее вершине – то, что оставалось от ели. С нашей стороны, как я уже говорил, рос каштан, который закрывал от нас сцену, а с другой стороны – ряд елей у края пропасти. Если бы не быстрота реакции Макса, Ханнес бросился бы туда. Он хотел убить себя, а Макс ему помешал.

– Бог мой.

– Я схватил Ханнеса, и Гюнтер влепил ему пару затрещин. Он был не в себе. Я обнял Ханнеса так крепко, как только мог. И заплакал. Я плакал долго. Плакал о Ханнесе, который все кричал, кричал, выкатывая глаза. Плакал о том, что видел. Или не видел: обнимая Ханнеса, удерживая его на краю пропасти, я закрыл глаза, крепко зажмурил их. Но то немногое, что я успел разглядеть, запечатлелось у меня в голове на редкость отчетливо. Не знаю, сколько времени мы стояли так. Потом я отпустил Ханнеса. Мы уложили его под каштаном, прикрыли от дождя накидкой, и…

Голос изменил ему.

– Полотнище палатки разрезали чем-то острым. Каким-то клинком. Лоскутья валялись повсюду. И они тоже были… повсюду. Курт – посреди поляны, глаза открыты, устремлены в небо. Смотрят на облака, но выражение на лице отнюдь не безмятежное, могу тебя заверить. У него не было обеих рук. Одна лежала в полуметре от торса, другая – в подлеске. Виднелась глубокая рана здесь. – Вернер постучал себя в грудь. – Чистая рана. Нанесена топором или большим ножом, как сказали карабинеры.

– Топором?

– У Эви обе ноги были отрублены по колено.

Я почувствовал, как по пищеводу поднимается желчь.

– Правая рука была сломана: видимо, Эви пыталась защищаться. И не хватало головы.

Я поневоле вскочил и бросился в туалет. Меня вырвало, но лучше не стало.

Вернер встретил меня с дымящейся чашкой ромашкового чая в правой руке. Я с благодарностью выпил. Закурил. Хотелось избавиться от ужасного привкуса.

– Рассказывай дальше, Вернер.

– Точно рассказывать?

– Вы ее нашли? Голову Эви.

– Нет, ее не нашли ни мы, ни карабинеры. Скажу больше: карабинеры нашли гораздо менее того, что мы четверо увидели. Многое смыло дождем, а еще, – тут он понизил голос, будто извиняясь, – знаешь, звери…

– А Маркус?

– С ним то же самое. Только он лежал чуть ближе к спуску. Убегая, он упал и расшиб голову. Глубокие раны на ноге, на плече, но убило его падение.

– Бог мой…

– В тот день, двадцать восьмого апреля, Бог смотрел в другую сторону.

– Что вы предприняли?

– Весь этот ужас заставил нас позабыть о времени, а гроза налетела с еще большей силой. В семь часов вечера.

– Через четыре часа? Вы пробыли там четыре часа?

– Он заползал внутрь, Джереми, – прошептал Вернер. – Этот ужас заползал внутрь и не желал выходить. Не хочу себя выставить слабаком, но то, что мы видели, пропиталось таким противоестественным злом, да, именно злом, что свет разума покинул нас. Знаешь ли ты, что я часто размышлял над этим в последующие годы? Думаю, Макс, Гюнтер, Ханнес и я – все мы в тот день оставили на Блеттербахе частицу своей души. В тот день и в последовавшую за ним ночь.

Я едва не задохнулся.

– Ты хочешь сказать, что вы остались там на ночь?

– Выступ скалы служил отличным укрытием, порода вокруг размывалась, оплывала, как горячий воск, но поляна держалась. Молнии сверкали одна за другой, чудо, что никого из нас не испепелило. Нам ничего
Страница 21 из 22

другого не оставалось.

– Но трупы…

– Мы их накрыли нашими непромокаемыми накидками. Придавили ткань тяжелыми камнями и постарались собрать вещи бедных ребят, чтобы их не унесло ветром и не смыло дождем. Мы знали, что находимся на месте преступления, и отдавали себе отчет в том, что чем больше предметов мы сохраним, тем больше шансов, что карабинеры поймают тех, кто совершил столь чудовищное злодеяние. Но истинная причина, по которой мы остались там, самая простая. Если бы мы двинулись с места, мы бы погибли. В горах свои законы: нравится тебе или нет, но это так. – Вернер направил на меня указательный палец. – В некоторых обстоятельствах, обстоятельствах исключительных, а те обстоятельства были более чем исключительными, важно одно…

– Выжить.

Вернер потер висок.

– Мы провели там всю ночь, тесно прижавшись друг к другу. Ханнес молился и выл, Гюнтер бранился, а я пытался утихомирить того и другого. Поутру, едва чуть-чуть развиднелось, мы отправились в путь. Ханнес не мог держаться на ногах, даже если бы сам Господь ему повелел, моя лодыжка совсем разболелась, так что Макс и Гюнтер по очереди его волокли. Но и Гюнтер был не совсем в порядке. Помнишь, ему камнем пробило каску?

Он не закончил.

Этого и не требовалось.

– Мы добрались до грузовичка. Посадили Ханнеса в кабину, вернулись в деревню. Я принял душ и проспал десять часов подряд. Когда я проснулся, Герта ни о чем меня не спросила. Приготовила мое любимое блюдо, и я его сожрал. Только тогда я осознал, через что мы прошли, и расплакался так, как не плакал даже на похоронах родителей.

– Вы не вызвали полицию?

– В Зибенхохе не работал телефон, не было электричества. Коротковолновый радиопередатчик? Не мог одолеть помехи. Подразделениям Гражданской обороны потребовалось два дня, чтобы пробиться к нам на скреперах. Никто не имел ни малейшего понятия о том, что случилось на Блеттербахе. Все знали, что в Зибенхохе живут люди, привычные к чрезвычайным ситуациям, поэтому помощь сначала направили в селения, расположенные ниже, более многолюдные и менее приспособленные к трудностям, нежели мы. Карабинеры прибыли четвертого мая, когда буря утихла. Проводилось следствие, но убийцу так и не нашли. В конце концов и карабинеры, и Министерство внутренних дел пришли к выводу, что ребятам просто не повезло: они столкнулись в неудачный момент не с тем человеком.

– И это все? – в растерянности спросил я.

Вернер развел руками.

– Это все. Надеюсь, ублюдок погиб где-нибудь на Блеттербахе. Надеюсь, после того как он зарубил бедных ребят, горы поглотили его, и каждый раз, когда поток выходит из берегов, надеюсь, он выносит на поверхность кусок сукина сына. Но это всего лишь надежда.

– В самом Зибенхохе не проводилось следствие?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Вернер, зажигая спичку и поднося ее к кончику сигареты.

– Убить их мог кто-то из деревни. Мне это кажется очевидным.

– У тебя разыгралось воображение.

– Почему?

– Ты забываешь, что такое Зибенхох. Зибенхох – маленькая община. Думаешь, никому не пришло в голову то, что ты сейчас сказал? Это было первое, о чем мы подумали. Но если бы кто-то последовал за ребятами на Блеттербах, мы бы об этом узнали. Уж ты мне поверь. Потому что здесь все обо всех всё знают. Каждую минуту. Кроме того, дойти в такую грозу до поляны, спуститься вниз к Блеттербаху, убить и вернуться назад, причем так, чтобы никто ничего не заподозрил… нет, это невозможно.

– Однако…

Вернер остановил меня:

– Ты обещал.

Я заморгал.

– История бойни вся здесь. Она окончена. Не позволяй пожрать себя, Джереми. Не дай этой истории пожрать тебя, как она пожрала других.

– Кого – других? Например, Ханнеса?

– Например, меня, Джереми.

4

Мы долго молчали.

– Каждый из нас пережил это на свой лад. Вся деревня была взбудоражена, хотя некоторые…

– Некоторые – меньше прочих, – прошептал я, вспомнив комментарии по поводу гибели Эви и Курта, которые Вернер мне передал и которые после неприятности, приключившейся с Аннелизе в лавочке Алоиза, мне показались более правдоподобными, чем тогда, когда я впервые услышал их.

– Мы увидели. Мы ощутили на себе это… зло. И я решился.

– Уехать?

– Я уже давно об этом подумывал. Ведь я говорил тебе, что отправился в Клес работать в типографии?

– Ты сказал, что сделал это ради Аннелизе.

– Она имела право на отца, который не рискует каждый день своей шкурой. Но я умолчал о том, что просто не мог больше здесь оставаться. Я видел, как жители Зибенхоха возвращаются к нормальной жизни, и не принимал этого. Линии электропередач починили, восстановили телефонную связь, дороги подлатали, кое-где произвели взрывы, чтобы искусственно вызвать оползни. Люди не хотели помнить, и бойня на Блеттербахе очень скоро была забыта. Я все это видел и не уставал повторять про себя, что это несправедливо.

– Ты сказал, что я не должен дать этой истории пожрать меня, как она пожрала других. Кого – других?

– Через несколько часов после нашего возвращения, когда Зибенхох еще был отрезан от мира, Ханнес приставил дуло охотничьего ружья к голове Хелены и выстрелил, убив ее наповал. Мы нашли его впавшим в кататонию, с ружьем в руках, рядом с трупом жены. Его арестовали и поместили в Перджине, в лечебницу, где он пробыл до тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Он похоронен здесь, рядом с сыном и женой. Люди в Зибенхохе могут быть безжалостными и слишком часто болтают лишнее, но все поняли, что случилось с семьей Шальтцманн. Это не Ханнес убил Хелену, а тот мерзавец, который прикончил Курта, Эви и Маркуса. Гюнтер тоже здесь похоронен. Иногда я приношу ему на могилу цветы, понимая, что, оживи тот Гюнтер, которого я знал, он бы смертельно обиделся. Я так и слышу, как он говорит… «Цветочки? Принеси мне пивка, du Arschloch»![27 - Олух! (нем.)]

– Как он умер?

– Гюнтер и до этого никогда не отказывался от выпивки, а после Блеттербаха спился совсем. Напившись, бузотерил. Максу часто приходилось помещать его на ночь в казарму, чтобы он кого-нибудь не изувечил. Пьяный, он без конца говорил о бойне. Навязчивая идея. Он вбил себе в голову, что должен найти убийцу. Все это мне рассказали потом, я тогда уже не жил в Зибенхохе. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году Гюнтер разбился на машине. Был пьян в стельку. Умер на месте. Так лучше, он и без того страдал достаточно. Знаешь, почему я приношу цветы на его могилу? Потому что чувствую свою вину. Может, если бы я остался, у Гюнтера было бы перед кем излить душу. Но я уехал. А другие не знали. Не могли понять. Они не видели.

– Оставался Макс.

– Верно. Но и Макса пожрал Блеттербах. Он женился на Верене, той девушке, которая справляла тогда день рождения, занял место Командира Губнера и трудится самозабвенно на своем посту. – Вернер отчеканил, глядя мне в глаза: – Слишком самозабвенно. Таков его способ искупить вину. Стать защитником Зибенхоха, выносить мозг чужакам и туристам, потому что…

– Потому что убить Эви и ее друзей мог только человек, пришедший извне.

Бар «Лили»

1

Я повез Аннелизе и Клару в Больцано, в археологический музей, где хранится самая древняя из когда-либо найденных природная мумия, получившая имя Эци.

Эци был древним пастухом (или странником, или шаманом, или рудознатцем, или…
Страница 22 из 22

теорий по поводу его занятий великое множество), жил в медном веке и был убит на склоне Симилауна неизвестно кем и неизвестно почему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=26904660&lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Bestia (лат.) – зверь.

2

(Мы) команда роуди (англ.). Роуди – персонал дорожной команды, путешествующей вместе с музыкальной группой во время турне.

3

Действие фильма режиссера Пекинпа «Дикая банда» (1969) происходит в 1913 году, на закате славы Дикого Запада; последние «ловцы удачи», двоих из которых играют Уильям Холден и Эрнест Боргнайн, погибают в финальной перестрелке.

4

Дух времени (нем.).

5

Владимир Яковлевич Пропп (1895–1970) – филолог-фольклорист, один из основоположников современной теории текста.

6

Брюс Спрингстин (р. 1949) – американский рок- и фолк-музыкант, автор песен.

7

Роберт Лерой Джонсон (1911–1938) – американский певец, гитарист и автор песен, один из наиболее известных блюзменов XX века.

8

«И целый день мне все напоминает, что адский пес бежит по моим следам, / Адский пес по моим следам, адский пес по моим следам» (англ.).

9

Хитрый Койот – персонаж короткометражных мультсериалов, созданных художником-мультипликатором и режиссером Чаком Джонсом в 1948 году.

10

«Ангелы ада» – один из крупнейших в мире мотоклубов.

11

Строка из стихотворения Роберта Фроста (1874–1963) «Глядя на лес снежным вечером». Перевод Т. Гутиной.

12

GQ («Gentlemen’s Quarterly») – мужской журнал о развлечениях и культуре.

13

Джимми Пейдж (р. 1944) – британский рок-музыкант, аранжировщик, композитор, музыкальный продюсер и гитарист-виртуоз, стоявший у истоков «Led Zeppelin». Считался музыкальным «мозгом» группы.

14

Марк Дэвид Чепмен (р. 1955) – убийца Джона Леннона.

15

Ничего подобного (нем.).

16

Голос за кадром (англ.).

17

Гранита – десерт, распространенный в странах Средиземноморья, колотый фруктовый лед с сахаром.

18

Манфред Альбрехт барон фон Рихтгофен (1892–1918) – германский летчик-истребитель, лучший ас Первой мировой войны; получил прозвище Красный Барон, покрасив в ярко-красный цвет фюзеляж своего самолета.

19

«Бэтмен и Робин» (1997) – четвертый и заключительный фильм режиссера Джоэла Шумахера о Бэтмене.

20

Точно (нем.).

21

Скрепер – землеройно-транспортная машина.

22

Литературный немецкий язык (нем.).

23

Межнациональная рознь в Южном Тироле сравнивается с более известным религиозно-этническим конфликтом в Ирландии.

24

Питчер – игрок бейсбольной команды.

25

Салтнер – в традиции Альто-Адидже хранитель, защитник определенной местности, надзирающий за лесами и виноградниками, охраняющий земли от грабителей и диких зверей.

26

Классный, отличный, крутой (англ.).

27

Олух! (нем.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.