Режим чтения
Скачать книгу

Красная перчатка читать онлайн - Виталий Гладкий

Красная перчатка

Виталий Дмитриевич Гладкий

Серия исторических романов

Жанну-Луизу де Бельвиль де Клиссон англичане восхищенно называли Бретонской Львицей, а французы – в ужасе – Клиссонской Ведьмой. В 1343 году по приказу короля Филиппа VI муж ее был казнен. Жанна де Бельвиль поклялась отомстить французам. Получив каперское свидетельство от английского короля, она начала нападать на суда Франции и ее союзников. Жанна первой бросалась на абордаж, атаковала и брала приступом прибрежные замки французских дворян. Она превосходно владела саблей и непременно перед сражением надевала красные перчатки. Команды захваченных кораблей и обитатели замков, как правило, поголовно уничтожались. Взбешенный ее действиями, король Франции приказал поймать Клиссонскую Ведьму живой или мертвой. Он послал на борьбу с ней свои лучшие корабли, но корсары Жанны разбили их и потопили…

Виталий Гладкий

Красная перчатка

© Гладкий В. Д., 2013

© ООО «Издательство «Вече», 2014

* * *

Пролог

Лето 1345 года от Рождества Христова не радовало хорошей погодой. Постоянные шторма на атлантическом побережье Франции не давали возможности рыбакам выйти на своих утлых суденышках в море, непрекращающиеся дожди заливали поля, и надежда на богатый урожай таяла, как предутренний туман.

Было голодно и холодно, по городам и весям Французского королевства бродили тысячи нищих и увечных попрошаек. Леса изобиловали шайками разбойников – в основном дезертирами из армии Его Величества Филиппа VI. Рыцари закрылись в своих замках и редко кто из них рисковал заниматься охотой, любимой и весьма полезной во всех отношениях забавой аристократов, из опасения быть растерзанными не дикими зверями, а одичавшим от голода людом. В праздничные дни возле храмов собирались кликуши и дурными голосами пророчествовали: «Быть большой войне! Близится мор и глад! Молитесь во спасение!» Впрочем, никто во Франции и не сомневался, что война с Англией за Фландрию и французские провинции Гиень, Нормандию и Анжу, прежде бывшие во владении английского короля, еще не окончена.

А все начиналось с малого. В 1337 году французский наместник Фландрии арестовал торговавших здесь английских купцов и в ответ получил запрещение на ввоз в Англию фландрской шерсти, что грозило разорением городам, жившим за счет торговли. Получив открытую поддержку со стороны англичан, горожане восстали против французского владычества, и наместнику пришлось горько пожалеть о своей недальновидности.

В этом же году, в ноябре месяце, французский флот напал на английское побережье, после чего английский король Эдуард III объявил войну Франции. По материнской линии он был внуком короля Филиппа IV Красивого и претендовал на французский престол.

В июне 1340 года англичане выиграли морское сражение при Слейсе, в устье реки Шельда, обеспечив себе контроль над проливом Ла-Манш. В этом сражении французская эскадра была подкреплена кораблями, нанятыми у генуэзцев, но это не спасло ее от разгрома. Английский флот, в свою очередь, был усилен легкими фламандскими судами. Французские адмиралы надеялись, что в тесной бухте неприятельский флот не сможет свободно маневрировать. Однако королю Эдуарду удалось перестроить свой флот по ветру и прорвать линию французских кораблей. После победы при Слейсе англичане завоевали господство на море.

Английский экспедиционный корпус высадился во Фландрии, но не смог овладеть крепостью Турне, занятой французским гарнизоном. После этого Эдуард III и заключил перемирие с французским королем Филиппом VI. Это был ловкий тактический ход; английской армии требовалась передышка, и она ее получила.

Впрочем, и французский король не дремал. Королевские вербовщики рыскали по самым отдаленным уголкам Франции в поисках новобранцев, а ремесленники трудились с раннего утра и до позднего вечера, изготавливая оружие для пехоты и рыцарское снаряжение. Война, грозившая затянуться на долгие годы, была неизбежной…

* * *

Капитан небольшого нефа[1 - Неф – торговое и военно-транспортное судно X–XVI вв. Имел округлую форму корпуса и высокие борта, две мачты и латинское парусное вооружение. Позднее парусное вооружение стало смешанным. На сильно приподнятых носу и корме располагались надстройки в несколько ярусов. С XIII века весла сменил руль на корме. Неф широко использовался в торговле на Средиземном море во время Крестовых походов для перевозки пилигримов в Святую землю, а также в ходе Столетней войны (1337–1453 гг.).] под названием «Святая Женевьева» Бартоломью Кривой Глаз придирчиво наблюдал за погрузкой своего судна. Груз был ценный: вино, которым славилась Аквитания, и соль для армии короля Филиппа – продукт еще более дорогостоящий и жизненно необходимый. «Святая Женевьева» пришла в Ла-Рошель три дня назад, и все это время Бартоломью улаживал необходимые формальности с военным интендантом, а также сварливым и придирчивым комендантом порта.

Комендант де Бриссак не без оснований подозревал, что у Бартоломью физиономия в изрядном пуху и веры ему нет. В какой-то мере де Бриссак был прав – Бартоломью Кривой Глаз и впрямь время от времени занимался контрабандой. А что поделаешь? Жить ведь как-то надо! Война между Францией и Англией изрядно порушила морскую торговлю, и арматоры – владельцы грузовых судов – терпели большие убытки. Приходилось рисковать, а значит, кроме матросов держать на «Святой Женевьеве» отряд вольных стрелков – большей частью портовый сброд, уже хлебнувший нелегкой армейской службы и перебивающийся случайными заработками, не гнушаясь воровства и грабежей.

Правда, последние два года дела у Бартоломью пошли несколько лучше – он добился заказов на транспортировку различных грузов от военного ведомства. Сейчас кроме соли и вина для военного ведомства Бартоломью договорился с богатым купцом доставить в Нант некоторое количество дорогой материи.

После смерти в 1341 году бездетного герцога Жана III разразилась война за бретонское наследство между его сводным братом Жаном де Монфором и его племянницей Жанной де Пентьевр, бывшей замужем за племянником французского короля Шарлем де Блуа. В этой войне Монфора поддерживала Англия, а Шарля де Блуа – Франция. Поэтому Бретань, куда после погрузки должна была взять курс «Святая Женевьева», находилась в состоянии войны с французской короной, и бретонский портовый город Нант на данный момент был захвачен армией короля Франции.

Привилегию от интендантства Бартоломью получил скорее всего по той причине, что считался ветераном, а значит, имел некоторые преимущества перед другими арматорами. В битве при Слейсе вражеская стрела попала ему в глаз, да так удачно (если, конечно, считать увечье удачей), что не задела глазного яблока, а лишь пробила череп и пропахала на и так не шибко симпатичной квадратной физиономии ветерана глубокую борозду. Вследствие ранения Бартоломью окривел на левый глаз и был списан из флота Его Королевского Величества подчистую. Теперь увечный глаз утратил зоркость и был полузакрыт веком, поэтому казалось, что Бартоломью постоянно по-заговорщицки
Страница 2 из 24

подмигивает. Однако, несмотря на то что капитан «Святой Женевьевы» смотрел на мир в полтора глаза, его взгляд, казалось, мог проникать и сквозь одежды.

– Стой! – неожиданно загремел хрипловатый бас Бартоломью. – Стой, кому говорю! Это я к тебе обращаюсь, Бельтрам, ржавый якорь в твою луженую глотку! Ну-ка, что ты там прячешь под своим плащом?

Бретонец Бельтрам, командир вольнонаемных стрелков, сделал невинную физиономию и ответил:

– Прости, хозяин. Вот… нашел… – С этими словами он показал Бартоломью большую бутылку темного стекла, изрядно припорошенную пылью.

– Нашел, говоришь? – Бартоломью зловеще прищурился, отчего его глаза, и так небольшие, превратились в две узкие щелки. – Уж не в той ли корзине, что стоит возле мачты?

– Ну… в общем, да… – Стрелок, зная крутой нрав Бартоломью, который мог в ярости и прибить кого угодно, не решился соврать; но сразу же пошел в наступление: – Хозяин, тебе что, жалко бутылки вина? Вон столько бочек загрузили в трюм. Да и запас вина у нас изрядный. Пока не вышли в море, не грех и расслабиться немного.

– Дубина! Дай! – Бартоломью вырвал бутылку из рук стрелка. – В трюме вина Сент-Фуа, Либурна, Фронсака, Бордо, а в бутылке сладкая «Кипрская Нама»[2 - «Кипрская Нама» – самое известное и самое дорогое вино Кипра. Изготавливается из сильно подвяленного прямо на лозе винограда. Очень сладкое, терпкое, душистое. Киприоты верят, что именно его Иисус использовал для бескровной жертвы. Во времена крестоносцев его изготовлением занялись тамплиеры. Они не только усовершенствовали рецепт, но и переименовали вино в честь Великого командора – «Командария».], цены которой нет. Это вино не про твою честь. Понял, болван?

– Да понял я, понял… – огорченно буркнул Бельтрам и поплелся к остальным стрелкам, с вполне понятным интересом наблюдавшим за разыгравшейся сценкой. – Чертов скряга… – злобно прошептал он, когда капитан уже не мог его слышать.

Но Бартоломью Кривой Глаз в этот момент утратил интерес к личности вороватого стрелка. Он остолбенело уставился на захламленный причал, где неожиданно появилось сияюще-ажурное существо женского пола. Судя по пышному платью из итальянского алтабаса[3 - Алтабас – разновидность парчи, плотная шелковая ткань с орнаментом или фоном из золотной волоченой или серебряной волоченой нити (тур.).], расшитому серебряными нитями и украшенному брабантскими кружевами[4 - Брабантские, или брюссельские, кружева(флам. Brabant – провинция в центральной части Нидерландов)получали переплетением нитей без тканой основы.], дама, лавирующая между бочек и тюков с товаром, была аристократкой. Притом очень состоятельной. Она шла не одна: ее сопровождала молоденькая миловидная служанка и носильщик, тащивший вещи.

Остановившись возле трапа «Святой Женевьевы» (при виде дамы все погрузочные работы остановились, как по мановению волшебной палочки), пышно разодетая аристократка посмотрела на Бартоломью и, безошибочно определив в нем начальника, спросила, приятно улыбаясь:

– Мсье, не вы ли капитан этого красивого большого корабля?

У Бартоломью на какое-то мгновение перехватило горло. Пытаясь ответить, он сначала каркнул что-то невразумительное, а затем, все-таки совладав с нервами, поклонился и сказал:

– Именно так… Ваша милость.

Дама достала из красивого бархатного мешочка, украшенного вышивкой, в каком обычно хранили деньги, небольшой бумажный свиток, передала его служанке и приказала:

– Шарлотта, передай это письмо господину капитану.

Бартоломью, наконец полностью пришедший в себя, не дал подняться служанке (судя по одежде, тоже из благородных) на борт по изрядно разбитому трапу. Он быстро, словно помолодел на добрых два десятка лет, сбежал на причал и взял из рук девицы свиток. Развернув его, Бартоломью прочитал: «Капитану “Св. Женевьевы” от коменданта порта Ла-Рошель. Буду вам весьма признателен, если вы возьмете на борт графиню де Грамон и ее служанку. Они следуют до Нанта». И размашистая подпись – де Бриссак; комендант, в отличие от большинства дворян того времени, был грамотным.

Заметив, что капитан недовольно нахмурился, графиня истолковала его состояние по-своему:

– Мсье капитан, вы не сомневайтесь, я хорошо заплачу… – она тряхнула своим мешочком, и раздался мелодичный звон золотых монет.

– Ваша светлость, для меня великая честь – сделать вам одолжение, – ответил Бартоломью. – Но наше путешествие может оказаться небезопасным.

– Вы имеете в виду бури и шторма? – Графиня рассмеялась. – Какая чепуха… Я не первый раз выхожу в море. К тому же ваше судно, насколько меня просветил шевалье де Бриссак, новой постройки и может выдержать любой шторм.

Это было верно. «Святая Женевьева» и впрямь стоила тех денег, которые заплатил за нее Бартоломью. Прежде неф ходил под флагом Венеции, именовался по старинке «галерой», носил другое имя и был захвачен в качестве трофея промышлявшей в Средиземном море шайкой морских разбойников под командованием приятеля Бартоломью. Они служили на одном корабле, участвовали в сражении при Слейсе, но одного списали на берег по ранению, а второй дезертировал из королевского флота и стал пиратом. Впрочем, происхождение золотых шездоров[5 - Шездор, шез – (франц. chaise d'or – «золотой трон»); название французской золотой монеты, чеканившейся первоначально Филиппом IV в 1303 году из чистого золота. На аверсе – изображение короля на троне со скипетром в руке, на реверсе – крест и надпись.], заплаченных Бартоломью за «Святую Женевьеву», тоже было весьма сомнительного свойства. Возможно, потому Кривой Глаз и назвал неф именем святой, почитаемой во Франции, – во искупление прошлых грехов (что, впрочем, не мешало ему грешить и дальше).

– Это так, – не без самодовольства ответил Бартоломью. – Но проблема заключается в другом – в пиратах. После начала войны с Англией они расплодились как навозные мухи. Король Эдуард выдает каперские патенты в больших количествах и кому угодно. Поэтому приходится держаться поближе к берегу, что тоже опасно. Лучше плыть вообще ночью, но тогда рискуешь напороться на мель.

– Ах, каперы, пираты… – графиня легкомысленно отмахнулась, словно прогоняя назойливого комара. – Разве можно сравнить утлые суденышки морских разбойников с вашим нефом? К тому же я вижу, у вас есть хорошая защита… – Она стрельнула глазами в сторону носа судна, где сгрудились стрелки; визит в порт высокородной дамы был для них сродни явлению самой святой Женевьевы.

– Если на нас нападут дьяволы Бретонской Львицы, стрелки не помогут, даже если их будет в три раза больше, – мрачно ответил Бартоломью Кривой Глаз.

– Львицы? – удивилась графиня. – Разве в море водятся львы?

Бартоломью снисходительно улыбнулся: женщина, что с нее возьмешь…

– Так прозвали супругу покойного рыцаря Оливье де Клиссона, ваша светлость. В Англии ее зовут Бретонской Львицей. Мы же называем ее клиссонской ведьмой. Говорят, что она в фаворе у самого короля Эдуарда, который лично выдал ей каперский патент.

– Да-да, теперь я что-то припоминаю… – Графиня озадаченно наморщила высокий лоб.

– Не проходит
Страница 3 из 24

и недели, чтобы она не пустила на дно очередной французский корабль, притом вместе с командой. Львица, в отличие от других каперов, никого не оставляет в живых. Наш пресветлый король – да продлятся годы его жизни! – назвал ее бешеной ведьмой, и он прав. Так что, ваша светлость, нам есть чего опасаться.

– Тем не менее мне срочно нужно в Нант, – твердо заявила графиня де Грамон. – Там меня дожидается муж. Придется рискнуть.

– Что ж, воля ваша… – Бартоломью несколько неуклюже поклонился и сделал приглашающий жест в сторону трапа; при этом он наконец снял свою видавшую виды кожаную шляпу, тем самым показав графине, что имеет некоторое понятие о придворном этикете.

Графиня поднялась на борт без посторонней помощи и с необычайным проворством, чем здорово удивила капитана. Ему приходилось иметь дело с пассажирами слабого пола, но ни одна из дам не могла пройти по шаткому трапу без «ахов» и «охов», притом что их поддерживали служанки или кто-нибудь из команды. Правда, с графинями ему еще не довелось общаться, и Бартоломью мучительно размышлял, как ему справиться со столь сложной задачей. Ведь обслуживать высокородную аристократку – это совсем не то, что какую-нибудь мещанку или худородную дворянку.

Вскоре погрузка закончилась. Все формальности благодаря распоряжению де Бриссака свелись к пожеланию попутного ветра, высказанному удивительно вежливым таможенным досмотрщиком, который даже не поднялся на борт. При этом Кривой Глаз сильно пожалел, что не взял ко всему прочему еще и контрабандный товар – и «Святая Женевьева» покинула Ла-Рошель.

Солнце уже клонилось к горизонту, близился вечер, но обычная вечерняя тишь, когда паруса обвисают как тряпки, развешанные для просушки, к радости Бартоломью, не испортила ему настроения. Подул свежий бриз, и неф, оставив по левому борту остров Иль-де-Ре, где до недавнего времени существовало лишь цистерианское аббатство[6 - Цистерцианцы (лат. Ordo Cisterciensis, OCist), белые монахи, бернардинцы – католический монашеский орден. Вели затворнический образ жизни, в духовной жизни большую роль играл аскетизм. Для цистерцианских церквей характерно почти полное отсутствие драгоценной утвари, живописи, роскошных интерьеров.], а ныне, по случаю войны, в ускоренном темпе строились крепость и форт, довольно споро вышел в Кантабрийское море[7 - Кантабрийское море – так в Испании называют Бискайский залив. Лишь восточная часть моря, непосредственно примыкающая к Стране Басков, называется Бискайским заливом; название происходит от баскской провинции Бискайя.].

Графине де Грамон капитан выделил самое лучше помещение на корме, рядом со своей каютой. Обычно оно пустовало (если на борту не было женщин), и лишь изредка, когда «Святой Женевьеве» приходилось подолгу стоять у причала, дожидаясь прибыльного фрахта, Бартоломью позволял себе немного расслабиться и приводил на судно дорогих шлюх – портовые были слишком уж грязными и потасканными. Капитан общался с ними именно в этом помещении, и все из-за суеверий, свойственных всем морякам; он считал, что присутствие в его каюте падшей женщины принесет беду, ведь женщина на корабле – вообще к несчастью. Однако на борт он брал пассажиров обоих полов, потому что звон полновесных золотых шездоров в его кошельке заглушал голос здравого рассудка.

В связи с этим «дамская» каюта была обставлена с претензией на роскошь. Там находилось удобное широкое ложе, застеленное атласным покрывалом, красивый резной столик, стулья с высокой спинкой и буфет, где Бартоломью держал несколько бутылок дорогого вина и кубки.

А еще в «дамской» каюте стоял табурет с ночным горшком, что делало морское путешествие женщин более комфортным, ведь на судах тех временен не было гальюна – все шло прямо за борт. Для отправления нужды мореплаватели, крепко держась за ванты, усаживались на релинги – ограждения, препятствующие падению за борт. Бартоломью Кривой Глаз слыл приверженцем разных морских новшеств и по примеру испанцев соорудил на «Святой Женевьеве» специальный стульчак, который подвешивался над релингами. Пользование этим открытым воздушным гальюном требовало мужества и ловкости, к тому же сидевший на стульчаке служил мишенью для насмешек и острот своих неотесанных приятелей…

Ночь прошла спокойно, хотя Бартоломью Кривой Глаз и опасался дьяволов Бретонской Львицы. Он уже был наслышан, что «бешеная ведьма» начала нападать на торговые суда и по ночам, ведь штурманы старались прокладывать курс поближе к берегу, избегая не только морских разбойников – рыцарей удачи, но и пиратствующего флота короля Эдуарда. Английские капитаны никогда не упускали возможности поправить свои дела, заполучив ценный приз – судно французского торговца или какого-нибудь нейтрала, не участвующего в войне; деньги не пахнут, а морская бездна хранит тайны не хуже, чем могила на суше.

Каперы Французской Львицы таились в многочисленных бухточках, которыми изобиловал берег Кантабрийского моря. Как им удавалось рассмотреть корабль в кромешной мгле, про то никто не знал, но что в портах Франции у «ведьмы» были свои люди, в этом и арматоры, и капитаны не сомневались. Едва судно выходило в море, сигнальщики пиратов тут же получали об этом известие, а уж вычислить время появления жертвы в определенном месте не составляло особого труда. Юркие суденышки каперов, казалось, поднимались из глубин прямо возле бортов жертвы, и никакая сила не могла остановить орущую на все голоса толпу, вмиг заполнявшую палубу и сражавшуюся с диким неистовством. Спастись мог лишь тот, кто сразу прыгал за борт и пытался под покровом темноты доплыть до берега.

Графиня де Грамон как скрылась в каюте, так ни разу и не вышла на палубу, хотя море оставалось спокойным, небо очистилось от туч и вечер выдался приятным во всех отношениях. Бартоломью очень хотелось пригласить ее на ужин – ведь не каждый день простому капитану торгового судна доводится общаться со столь сиятельной персоной – но ему нечем было угостить графиню. Из-за суеты, связанной с предстоящим выходом в море, повар «Святой Женевьевы» не успел растопить печку, дабы приготовить что-нибудь вкусное, а предлагать графине обычный ужин команды – казалось верхом неприличия.

Мореплавателей того времени привередливыми в отношении пищи назвать было сложно. Сухари, вяленое мясо, сало, крупы, вино, часто дрянное; при хороших обстоятельствах – лук, чеснок, а при плохих – «потаж» (вываренные кости, хрящи), иногда сыр и рыба – вот в основном и весь продуктовый набор. Но плохие времена бывали чаще, чем хорошие, – ни капитан, ни интендантские службы не могли точно определить, сколько времени продлится плавание, потому экономили на всем.

Основной пищей на парусниках оставались сухари. Зачастую они были такими твердыми, что их едва удавалось разбить молотком. В зависимости от муки, используемой для изготовления, сухари различались по виду и по вкусу. Хранились они в специальных ларях – раздолье для крыс и червей. Поэтому бывалые матросы советовали новичкам грызть сухари в темноте – чтобы не травмировать незакаленную нервную
Страница 4 из 24

систему. Матросы любили растирать сухари в крошки, смешивали их с салом и медом, разбавляя все это водой. Получалось сладкое кушанье, название которому дали «собачья радость».

Обычно суда бросали якорь у берега, где и готовилась похлебка, там же команде выдавался сухой паек на ужин и на завтрак. Но Бартоломью Кривой Глаз любил побаловать себя горячей едой, поэтому обустроил на нефе открытый очаг с кирпичным подом, засыпанным песком, и навесом от дождя. В большом котле над очагом варилось блюдо из гороха, чечевицы или проса и солонины, а на вертеле запекался приличный кусок мяса для капитана и его ближайших помощников. Бывалый моряк, немало прослуживший в военном флоте, хорошо знал, что похлебка, несмотря на свою дешевизну и примитивность, лучше насыщает бездонные утробы матросов, нежели дорогой сыр и вяленое мясо, считавшиеся деликатесами. А Бартоломью Кривой Глаз слыл очень экономным арматором. Говоря проще – был скрягой.

Он никогда не страдал излишней набожностью; своим богом он считал только Золотого Тельца. Поэтому, получив от графини де Грамон пять золотых монет, капитан пребывал на седьмом небе от счастья: такие деньжищи! Бартоломью рассчитывал получить за свои услуги максимум три шездора, а тут целых пять. Так что радоваться было чему. По этой причине он открыл бутылку лучшего вина и последовал примеру графини – закрылся в капитанской каюте, предоставив управление судном штурману, бретонцу Нуэлю.

Наутро, протрезвев и хорошо выспавшись, Бартоломью позвал повара и заказал ему шикарный обед – двух каплунов. Для себя капитан держал в клетках живность – кур и поросенка.

Когда стол оказался накрыт, он робко постучал в дверь соседней каюты. Отворила ему сама графиня.

– Доброе утро, ваша светлость! – Бартоломью снял черную фетровую шляпу с разноцветными перьями и поклонился с учтивостью, которую трудно ожидать от просоленного насквозь морского волка.

Одежда его заметно отличалась от той, которая была на нем вчера. Капитан щеголял в коротком пурпуэне – куртке из бархата темно-красного цвета, украшенной серебряной вышивкой. Из-под нее выглядывала белая рубаха, тоже вышитая красными и черными нитками; заправленная в короткие широкие штаны, присобранные внизу с помощью шнуров. Длинные шоссы – чулки цвета морской волны – и башмаки черной кожи с большими серебряными пряжками дополняли наряд Бартоломью. В нем он чувствовал себя не очень комфортно, тем более что обувь была тесноватой.

– Если вы не возражаете, мне хотелось бы пригласить вас отобедать вместе со мной, – продолжил капитан, изобразив одну из своих самых приятных улыбок, как ему думалось. При этом на его обветренной, изрядно загоревшей физиономии из-за увечья, вопреки желанию, появилось зверское выражение, от которого приличные дамы обычно шарахались в сторону и старались поскорее убраться с его пути.

Но графиня де Грамон, видимо, сильно проголодалась или была мужественной особой, потому что вовсе не обратила внимания на ужасную гримасу и ответила на приглашение милостивым согласием и обворожительной улыбкой, от чего капитан не только растаял, но вдруг почувствовал голос мужского естества. Он смешался и даже покраснел, хотя на его темной физиономии это никак не отразилось.

Трапезничали в каюте капитана – при всем том, что графиня была женщиной, считать ее падшей Кривой Глаз не имел никаких оснований. Правда, штурман Нуэль недовольно проворчал, узнав о намерении Бартоломью устроить праздничный обед для графини де Грамон в капитанской каюте: «Все они шлюхи, эти высокородные. Ох, дождемся мы беды…»

Оказавшись в каюте капитана, графиня, к большому удивлению Бартоломью, сначала обратила внимание не на стол, хотя тот был сервирован с грубым изыском – насколько хватило фантазии обедневшего дворянчика де ля Роша, одного из помощников Кривого Глаза. Ля Рош, чтобы избежать виселицы за какой-то неблаговидный поступок, временно подался в матросы. Что в нем подкупало капитана, так это его грамотность (Шарль де ля Рош умел с грехом пополам читать и писать, но самое главное – хорошо знал счет), а также жестокость. Когда однажды на «Святой Женевьеве» поднялся бунт, как это обычно бывает, из-за плохой кормежки, помощник, не долго думая, убил двух закоперщиков, сделав это совершенно хладнокровно и мастерски; на чем заварушка и закончилась. Уж что-что, а драться де ла Рош умел и никогда не расставался с мечом, даже на ночлег укладывая его рядом с собой.

– Ах, какая прелесть! – восхищенно воскликнула графиня, разглядывая оружие, развешанное по стенам.

Бартоломью Кривой Глаз был неравнодушен к оружию и всегда старался купить или приобрести каким-либо иным путем (нередко не совсем законным) лучшие его образцы. Один короткий бордосский меч, очень удобный в абордажных боях, влетел ему в приличную сумму, но капитан никогда не жалел о потраченных на оружие деньгах. К этому мечу прилагались еще и уроки фехтования, которые преподал ему странствующий поединщик – итальянский мастер из «Братства святого Марка»[8 - «Братство святого Марка» – знаменитое фехтовальное братство средневековой Европы.]. Кроме того, на стене висел и длинный двуручный рыцарский меч, которым Бартоломью никогда не пользовался – он был слишком тяжел для него. Как он попал к Кривому Глазу, про то история умалчивает, но надпись на клинке «Меч господина Эберхарда из Аахена» намекала, что немецкий рыцарь отдал его не по доброй воле.

Стену украшало новое для того времени оружие – «палица латника», или шестопер, великолепный боевой топор работы миланских оружейников с копьецом на конце и шипом на обухе. Были здесь большой английский лук и колчан, набитый стрелами, нормандский шлем-бацинет[9 - Бацинет – вид шлема XIV века. Представлял собой полусферическую каску, обычно с подвижным забралом и кольчугой.] и дорогие доспехи, явно принадлежавшие какому-то богатому рыцарю, возможно, все тому же Эберхарду из Аахена.

Графиня пришла вместе с девицей, которую Бартоломью Кривой Глаз поначалу принял за служанку, но графиня избавила его от этого заблуждения.

– Это моя воспитанница, баронесса Шарлотта де Туар, – сказала она. – Вы извините ее, капитан, девочка очень стеснительна…

И впрямь, баронесса как присела за стол, так ни разу и не подняла глаз. Правда, ела она за двоих, и руки у нее были большие и крепкие, словно у крестьянки. Девушка в основном помалкивала и лишь стеснительно улыбалась, когда графиня упоминала ее имя.

Впрочем, больше говорил Бартоломью. Он хотел произвести приятное впечатление на своих пассажирок и как-то незаметно свернул разговор на тему, которая больше всего беспокоила его – о каперах, о Французской Львице…

– …Каперам предписывается брать патенты и вносить залог в обеспечение того, что они не будут грабить сограждан и нападать на неприятеля во время перемирия или в нейтральных гаванях. – Прослывший среди моряков немногословным грубияном и забиякой, подогретый добрым вином и приятным женским обществом, Бартоломью витийствовал как настоящий оратор. Он даже сам немного удивился своим столь неожиданно открывшимся
Страница 5 из 24

способностям. – А захваченные призы каперы должны приводить в порт, из которого те вышли. Со своей стороны, местным судам предписано возвращать незаконно захваченные призы их прежнему владельцу. А что творит Львица? Товары перегрузила на свои суда, команду приза – за борт, а само судно – на дно. Это же полный произвол!

– Мсье капитан, по-моему, вы несколько сгущаете краски, – отвечала графиня де Грамон, с удовольствием обгрызая крылышко жирного каплуна. – Насколько мне известно, случаи возвращения судов и груза владельцам можно сосчитать по пальцам. Судейские и прочие власть имущие весьма неохотно расстаются с деньгами, которые упали им в руки буквально с небес.

– Позвольте с вами не согласиться, ваша светлость. Беспристрастие судов гарантирует запрет судьям участвовать в арматорских[10 - Арма?торы – лица, которые снаряжали за свой счет судно и получали часть дохода от захваченных призов (и несли часть риска). Арматор мог быть одновременно капером, имеющим разрешительную грамоту от властей, с одной стороны, позволяющую воевать частному судну, а с другой – ограничивающую круг его целей только враждебными флагами (фр.).] предприятиях.

Графиня рассмеялась:

– Конечно же, королевский суд – самый честный суд… – Бартоломью послышалась в ее голосе злая ирония. – Но разве можно переделать человеческую натуру? – Графиня взяла кубок и отхлебнула несколько глотков вина. – Должна сказать, что законники неплохо живут, хотя наш король не отличается большой щедростью и платит им сущий мизер. Уж не думаете ли вы, что благородные судьи питаются лишь вином, разбавленным водой, и черствым хлебом?

– Согласно ордонансу[11 - Ордонанс – королевский, позднее – правительственный указ (фр.).] за утайку приза, разграбление товаров и жестокое обращение с экипажем назначены строгие наказания, а за незаконное задержание нейтральных судов – возмещение убытков, – не сдавался Бартоломью. – Судьи здорово рискуют, незаконно присвоив себе приз. А что касается каперов, то они должны присягнуть, что не причинят вреда согражданам, друзьям и союзникам.

– Если вы имеете в виду Бретонскую Львицу, то она, судя по вашим словам, приносила присягу королю Англии. Так что ордонанс французского короля для нее – не более чем пустой звук.

– Но ведь в данный момент между Францией и Англией подписан мир!

– Перемирие, мсье капитан, всего лишь перемирие. Это разные вещи. Франция и Англия готовятся к большой войне и стремятся нанести друг дружке наибольший урон, притом исподтишка, пользуясь паузой в военных действиях. К тому же Львица ничем не обязана Франции.

– Попалась бы она мне в руки… – мстительно заявил Бартоломью Кривой Глаз.

– Вы так не любите женщин? – ехидно поинтересовалась графиня.

– Она не женщина, она ведьма, – мрачно ответил капитан. – Когда Львица появилась на море, с той поры у меня пропал сон. И не только у меня…

Бартоломью хотел добавить еще что-то, но тут резко распахнулась дверь и в каюту ввалился штурман Нуэль. Он был сильно взволнован, его большие глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

– Я же приказал меня не тревожить! – рявкнул по привычке капитан, забыв на мгновенье, что сидит в компании женщин.

– Т-там… Т-там… – Не в состоянии закончить фразу, Нуэль тыкал пальцем в сторону небольшого оконца, откуда в каюту вливался золотой солнечный свет.

– Ты что, ядовитую медузу проглотил?! – вызверился на него Бартоломью.

– Нас скоро атакуют! – наконец прорвало Нуэля.

Бартоломью будто кто ударил обухом по голове. Какое-то время он бессмысленно хлопал ресницами, а затем спросил:

– Кто?

– На черном флаге красная перчатка! Пираты!

– Это Львица… – Капитан помертвел, но его замешательство длилось недолго. Вскочив на ноги, он решительно приказал: – Всех к оружию! Поднять паруса на бизань-мачте! Бельтрама ко мне!

– Слушаюсь, капитан! – приободрился Нуэль и хотел покинуть каюту, но не успел.

Едва зашла речь о пиратах, баронесса, воспитанница графини, с нетерпением, свойственным юности, бросилась к окну, дабы посмотреть, что творится за бортом нефа. Оконца в каюте были небольшими, но достаточно прозрачными, дорогие венецианские стекла остались от прежнего владельца «Святой Женевьевы».

В свое время Бартоломью едва не сгубил отнюдь не бескорыстный интерес к тайне изготовления изделий из венецианского стекла, которая могла принести ему баснословные барыши. Триста лет назад бенедиктинские монахи решили делать стеклянные фляги для своего знаменитого ликера. Их опыты по выплавке стекла, обогащенные секретами беглых византийских стеклодувов, привели к невиданному расцвету стекольного ремесла. Приютив византийцев, Венеция не прогадала. Изделия венецианских мастеров вскоре стали цениться на вес золота, приносили немалый доход в казну, и венецианские правители, не желая ни с кем делиться доходами, наложили монополию на производство стекла. Мастеров из острова Мурано, где находилось производство, переманивали в другие страны, суля высокие заработки. В Венеции за разглашение секрета изготовления муранского стекла полагалась смертная казнь, а мастера, которым удавалось бежать с острова в другие страны, таинственным образом погибали в дороге, унося с собой в могилу тайны ремесла.

Одного из таких мастеров удалось сманить и Бартоломью. Темной ночью он вывез его на своей быстроходной галере, предшественнице «Святой Женевьевы», в открытое море, но сторожевые корабли венецианцев не дремали. Кривой Глаз спасся лишь потому, что отменно плавал. Галеру венецианцы отправили на дно, и пришлось капитану какое-то время промышлять на дорогах разбоем, чтобы не умереть с голоду.

Свою главную удачу он нашел зимой, в день памяти святой Женевьевы. Для этого ему пришлось, правда, ограбить епископа. Но, в отличие от многих соотечественников, Бартоломью не страдал религиозностью, поэтому преспокойно перебил стражу, охранявшую возок, а Его Преосвященство раздел догола и пустил прогуляться до ближайшего селения. Сам же, усевшись в возок, отправился в одно укромное местечко, где находилось его тайное убежище.

Тут-то все и случилось. Бартоломью напал на возок епископа (вообще-то, он не знал, кто в нем находится) только по одной причине – ему хотелось есть. А хорошо известно, что богатые господа никогда не отправляются в путь, не прихватив с собой добрый кус жареного или копченого мяса, сыр и несколько бутылок вина. Когда же Бартоломью открыл сундучок, находившийся под сиденьем, то едва не упал в обморок – он был доверху наполнен золотыми шездорами! С той поры его дела пошли на лад.

Но вернемся в каюту капитана «Святой Женевьевы». Едва Нуэль направился к двери, как к нему от венецианского окна стремительно бросилась юная Шарлотта де Туар и ударом ножа отправила несчастного штурмана на тот свет, да так мастерски, что Нуэль даже не успел крикнуть.

Остолбеневшему Бартоломью показалось, что он спит и ему снится кошмарный сон. Но лезвие его собственного бордосского меча у горла, который словно сам прыгнул со стены каюты в руки графини, вмиг вернуло капитана
Страница 6 из 24

к действительности.

– Я Жанна-Луиза де Бельвиль де Клиссон из дома Монтегю, которую все называют Бретонской Львицей! – резко сказала она. – Если вам дорога жизнь, прикажите стрелкам сложить оружие, а матросам спустить паруса! Иначе все они умрут! И вы в том числе!

Бартоломью, к которому вернулась его мрачная решительность, осторожно пожал плечами и ответил:

– Какая разница, когда умирать – сейчас или несколько позже? Бретонская Львица никого не оставляет в живых. Приказ сложить оружие я не отдам. Вдруг какая-нибудь шальная стрела отмстит за меня и пронзит ваше черное сердце, госпожа.

– Дьявол! – сердито воскликнула Жанна де Бельвиль. – Черное сердце… Что вы можете знать обо мне?! Люблю храбрецов, но как это некстати… А если я дам слово, капитан, что оставлю вас в живых?

– Все равно я своих парней не предам! – с вызовом ответил Бартоломью, который уже попрощался с жизнью, а потому полностью потерял страх. – На мне и так полно грехов, и этот точно будет лишним.

– Что ж, коли так… – Жанна де Бельвиль мигнула баронессе, и на голову Бартоломью опустился пернач.

Удар был не очень сильный – как раз такой, после которого человек впадает в беспамятство; юная особа знала толк в оружии и владела им в совершенстве. Капитан упал, и Жанна де Бельвиль приказала:

– Свяжи ему руки, Морис, да покрепче! И пора переодеваться.

Баронесса обернулась молодым человеком. Когда тот связал руки капитану «Святой Женевьевы», а затем снял женское платье, то на нем оказался черный хаубергон – кольчужная рубаха до колен.

– Сними со стены шлем и надень, – распорядилась Жанна де Бельвиль. – Он должен быть тебе впору.

Юноша повиновался.

Тем временем и предводительница пиратов разоблачилась. Она оказалась в мужском, как и на Морисе, черном хаубергоне, только с кольчужным капюшоном. Освободившись от платья, Жанна де Бельвиль достала из сумки красные боевые перчатки из прочной оленьей кожи с длинными – до локтей – манжетами и натянула их на руки.

– Возьми лук и стрелы, сын! – приказала Жанна де Бельвиль.

Сама она вооружилась топором, взяла в руки сарацинский щит со стены, а бордосский меч подвесила к узкому поясу. После этого предводительница пиратов подошла к окошку и стала наблюдать за действиями своих людей.

Небольшую флотилию Бретонской Львицы составляли три юркие и быстроходные португальские одномачтовые каравеллы. Это были обычные рыболовные суда, совсем крохотные по сравнению с нефом, переделанные под нужды пиратов. Лишь поодаль и сзади, по правому борту «Святой Женевьевы», следовало большое каперское судно-матка – раундшип английской постройки – круглой формы, с высокими надводными бортами и сильно приподнятыми носовой и кормовой частью. Форма обеспечивала ему малую осадку, удобную для каботажных плаваний, но в открытое море выходить на нем было рискованно. Зато раундшип мог подниматься по рекам.

Как и все торговые суда Северной Европы в ту пору, раундшип вполне годился для боевых действий. На полуюте и полубаке размещались боевые платформы для стрелков, на мачте – марс в виде круглой корзины. На корабле стояла новинка – руль с пером, оказавшийся гораздо надежней широких рулевых весел, с которыми тяжело управляться при бортовой качке. Но самое главное: на мачте раундшипа развевался большой черный флаг с нарисованной красной перчаткой – знак того, что судно является флагманским кораблем пиратской флотилии Бретонской Львицы.

Пиратские каравеллы быстро догоняли неуклюжий тихоходный неф, на палубе которого царила суета. Бельтрам даже надорвал голос, отдавая приказания своим стрелкам, и теперь лишь хрипел. Его подчиненные были опытными, закаленными в битвах воинами, но одна мысль о том, что им придется сражаться с дьяволами Львицы, приводила их в трепет. Тем не менее они прекрасно отдавали себе отчет, что ни о какой сдаче в плен не может идти и речи – им придется сражаться до конца, каким бы тот ни был.

Приготовлениями к отражению атаки пиратов вместо капитана руководил Шарль де ля Рош.

Этот молодой дворянин прошел все стадии обучения, предполагавшие получение благородного рыцарского звания. Но одного дворянского происхождения было далеко недостаточно; требовалось с юных лет готовиться к перенесению воинских трудов. Долгими испытаниями на низших степенях кандидату в рыцари следовало доказать, что его мужество и доблесть в состоянии поддержать честь и славу сословия, в которое он желал вступить.

Сначала де ля Роша отдали на воспитание старому рыцарю, тот и начал преподавать мальчику премудрости воинской науки. По прибытии в замок патрона юноша получил звание пажа: он сопровождал рыцаря и его супругу на охоте, в путешествиях, на прогулках, был на посылках и даже прислуживал за столом. Помогая камергеру, юный Шарль обязан был зимой устилать комнату своего воспитателя соломой, а летом – тростником, содержать в порядке его снаряжение, готовить все необходимое для омовения. Ему довелось усмирять непокорных коней, бегать в тяжелых латах, бросать дротики, учиться владеть копьем и мечом. Он выучился играть в шахматы и петь под аккомпанемент лиры песни любви и военной славы.

Так протекала его жизнь до того времени, когда он стал оруженосцем одного из бретонских баронов. У оруженосца появилось гораздо больше обязанностей, чем у пажа. Он должен был в полночь обходить все комнаты и дворы замка, облачать рыцаря в доспехи, поддерживать стремя, подавать ему наручи, перчатки, шлем, щит, копье и меч. На турнире и в бою оруженосец внимательно следил за действиями своего рыцаря: подавал ему новое оружие, отражал коварные удары сзади или сбоку, поднимал его, если рыцарь падал с коня…

Все это оказалось напрасным. Шарль де ля Рош так и не стал рыцарем: барон, у которого он служил, погиб в бою, его замок был захвачен, слуги убиты – за исключением де ля Роша: его барон послал за подмогой. Возвратившись с отрядом стрелков, юноша увидел на месте замка лишь закопченные стены, а во внутреннем дворе гору трупов.

Какое-то время бывший оруженосец, чтобы выжить, служил наемником, затем, разочаровавшись в этом нелегком воинском ремесле, приносившем в основном тяготы и лишения, которые нельзя было окупить мизерным жалованьем, начал разбойничать, сколотив шайку из бродяг. А когда за ним начали охотиться не только люди Шарля де Блуа, – де ля Рош «окучивал» владения графа, потому что тот был виновен в гибели его покровителя – но и стража короля Франции, он подался в торговый флот, благо мало кого волновало прошлое матросов. Служба на судах того времени была не мед, и охотников прозябать в тесных и вонючих трюмах, недоедать и недосыпать находилось немного, потому что в любой момент на корабль мог обрушиться шторм или могли напасть пираты.

В какой-то мере де ля Рошу повезло – его взял помощником Бартоломью Кривой Глаз, хотя в морском деле дворянин мало что смыслил. В свое время, когда и тот, и другой разбойничали, им приходилось встречаться, поэтому капитан доверял Шарлю де ля Рошу всецело, тем более что бывший оруженосец был храбр, отменно владел любым оружием и мог хорошо
Страница 7 из 24

управляться с буйным отрядом вольных стрелков, не признававших даже Бельтрама.

– Что трясешься, как собачий хвост! – рявкнул де ля Рош на одного из стрелков. – Не дрейфь, мы не дадим им забраться на борт!

На высоченный борт нефа и впрямь подняться было нелегко, тем более под обстрелом и на полном ходу.

– Мсье Жильбер, готовьте горшки с земляным маслом! – скомандовал де ля Рош, обращаясь к невзрачному человечку в изрядно засаленной одежде.

За мсье Жильбером, алхимиком, уже несколько лет гонялась святая инквизиция. Он был весьма полезным человеком для Бартоломью, потому как знал секрет горючей смеси; ее заливали в горшки, поджигали и бросали на неприятельские суда, которые шли на абордаж. За это Кривой Глаз прощал ему все: и беспробудное пьянство, и воровство (несмотря на астенический склад, Жильбер ел за двоих и часто без зазрения совести запускал руку в кладовую судового баталера[12 - Баталер – (фр. batailleur – вояка) – в морском флоте лицо младшего командного состава, ведающее на корабле или в части продовольственным и вещевым снабжением.]), и даже трусость. Алхимик боялся штормов, грозы, всякой нечисти, в том числе и морского змея, который якобы топит корабли и пожирает матросов, хотя Бартоломью никогда не доводилось видеть это мифическое страшилище за всю свою жизнь.

– Где Нуэль? И где, наконец, капитан? – спросил запыхавшийся Бельтрам; он мотался по обширной палубе нефа, как заведенный.

– Где, где… – пробурчал де ля Рош. – В своей каюте. Графиню и ее служанку ублажает.

– Пора бы ему уже и появиться на палубе.

– Пора. Иди и зови.

– А почему я?! – окрысился Бельтрам; он боялся, что несдержанный на руку капитан может попробовать на прочность его челюсть.

– Потому что я приказал! – отчеканил Шарль де ля Рош, одарив Бельтрама жестким взглядом.

Крыть было нечем, и Бельтрам, тяжело вздохнув, начал подниматься по трапу к кормовым надстройкам. Войти в каюту капитана он не успел: отворилась дверь и стрела, посланная изнутри, пробила наемнику горло. Бельтрам упал на палубу, несколько раз дернулся в конвульсиях и затих. Де ля Рош остолбенел – какого дьявола?! Неужто капитан сошел с ума?

Ответ на его мысленный вопрос последовал незамедлительно – из каюты капитана выскочили два воина в черном одеянии, явно не принадлежавшие к команде «Святой Женевьевы». Один из них начал стрелять из лука, да так метко, что каждая его стрела находила цель. Второй сбежал по трапу вниз и обрушил на голову первого попавшегося стрелка боевой топор.

Матросы пытались противостоять воину в черном хаубергоне с капюшоном, но его прочный сарацинский щит хорошо держал удары однолезвийных кракемартов – мечей с кривыми клинками, которыми обычно вооружали морских солдат, а страшный топор кромсал их с такой ловкостью, будто был в руках искусного мясника. Раздались предсмертные вопли, и кровь щедро обагрила палубу.

Тем временем каравеллы подошли вплотную к бортам нефа с обеих сторон. Полетели абордажные крючья на веревках, и пираты принялись шустро подниматься по ним наверх. Лучники «Святой Женевьевы» начали обстреливать абордажные команды, но стрелки пиратов тоже не дремали – и началось обычное в таких случаях взаимное уничтожение.

А что же Жильбер? Удивительно, но, трусливый в мирных обстоятельствах, алхимик проявлял чудеса героизма. Он начал собственноручно бросать горшки с зажигательной смесью на палубы каравелл, и вскоре одна из них запылала голубоватым пламенем. Пираты пытались потушить огонь подручными средствами, но вода его не брала; горючая жидкость протекла в трюмы. Вскоре каравелла превратилась в большой костер, а пираты стали прыгать в воду, чтобы не сгореть заживо.

Несколько вольнонаемных попытались сразить стрелами лучника в черных одеждах, который бил их на выбор, как куропаток, но не тут-то было. Лучник спрятался в капитанской каюте и время от времени постреливал оттуда, прикрываясь дверью как щитом. Что касается второго воина, то он продолжал весьма успешно орудовать своим страшным оружием, и под ударами его топора пало около десятка матросов и стрелков.

Шарль де ля Рош замешкался в некоторой растерянности; он не знал, что делать – командовать стрелками и матросами или сразиться с неизвестным воином в черном. Наконец он решился – смельчак с топором был куда опасней пиратов, которыми занимались стрелки.

Де ля Рош выхватил меч и принял боевую стойку. Воин уже изготовился нанести первый удар, но вдруг топор застыл на полпути – знакомый голос окликнул помощника капитана по имени:

– Шарль де ля Рош?! Что вы здесь делаете, дьявол вас побери?!

Упади сейчас у ног де ля Роша звезда с неба, и то он не так удивился бы. Перед ним стояла сама Жанна де Бельвиль, жена Оливье де Клиссона, друга барона, у которого он был в услужении! Они вместе с бароном часто гостили в замке де Клиссон, и сеньора Жанна была с ним очень любезна, по-матерински добра. Де ля Рош играл вместе с ее детьми в разные игры, и это были веселые, незабываемые моменты, которые скрашивали нелегкую жизнь юного оруженосца.

Первой оправилась от удивления Жанна де Бельвиль.

– Спрячьте меч в ножны и отойдите в сторону! – приказала она непререкаемым тоном. – Я дарю вам жизнь! Даю слово!

Де ля Рош повиновался; правда, без особой охоты. Бывшему оруженосцу доводилось видеть учебные бои Жанны де Бельвиль с рыцарями – многим из них потом приходилось считать синяки от ударов и охать, когда им накладывали повязки с целебной мазью. Доставалось и ей – поединки проходили безо всяких скидок на женский пол и хрупкость мадам Жанны; госпожа де Клиссон была бесстрашна, стремительна в движениях – иногда казалось, что она была сделана из железа. Поэтому, при всей его выучке, шансы выстоять против предводительницы пиратов у Шарля де ля Роша были мизерными.

Наконец абордажные команды оказались на палубе нефа и началась кровавая рубка. В основном она шла между пиратами и стрелками, которые отчаянно боролись за свою жизнь. Что касается матросов, то оставшиеся в живых предпочли бегство и посыпались в воду, как горох из рваного мешка. Часть из них погибла от стрел пиратов-лучников, но некоторым все же удалось добраться до недалекого берега.

Вскоре все было кончено. Бросив на палубу окровавленный топор, Жанна де Бельвиль устало приказала де ля Рошу:

– Идите за мной.

Тот молча повиновался, и вскоре они оказались в каюте капитана. Бартоломью Кривой Глаз уже очнулся, но в его голове все еще гудели шмели, и он пока мало что соображал.

Сын бесстрашной воительницы, увидев де ля Роша, с удивлением воскликнул:

– Шарль? Вы ли это?

– Морис?! – Де ля Рош растерялся. Мог ли он подумать, что малыш, которого качал на руках, окажется таким грозным и метким стрелком? Ведь Морису де Клиссону сейчас не более пятнадцати лет, хотя он здорово подрос и выглядит гораздо старше. И этот неоперившийся птенец сражался лучше многих профессиональных стрелков? Непостижимо!

– Морис! Развяжи руки мсье капитану! – приказала Жанна де Бельвиль и села.

Бартоломью поднялся с помощью подростка и начал растирать затекшие кисти рук.
Страница 8 из 24

Наверное, вертикальное положение тела способствовало прояснению в его изрядно травмированных мозгах, потому что он вспомнил все и теперь старался обрести необходимое мужество, чтобы встретить свой смертный приговор как подобает старому воину – без страха и упрека.

Понимая его состояние, Жанна де Бельвиль улыбнулась, затем выражение ее лица снова стало строгим, даже жестоким.

– Мсье капитан! – сказала предводительница пиратов. – Я предлагаю вам выбор: встать под мое знамя или отправиться рыбам на корм. Хорошо подумайте, прежде чем отвечать. На этот раз снисхождения не будет.

Капитан молчал. Он не мог поверить, что отделается так легко. С другой стороны, ему совсем не хотелось опять подвергать себя большому риску и хоронить свою мечту стать всеми уважаемым и богатым арматором. Ведь большинство пиратов кончали свою скоротечную и бестолковую жизнь на мачте корабля или на виселице.

– Я знаю о вас почти все, мсье Бартоломью… – Жанна де Бельвиль достала из своей сумочки свернутый в трубку листок пергамента. – Это копия заочного приговора некоему разбойнику, который ограбил и едва не лишил жизни испанского епископа Пере де Нарбонна, гостя архиепископа Бордо… Я не слышу ответа! – повысила голос Жанна де Бельвиль.

– Да… Я согласен… – Бартоломью едва опять не потерял сознание от большого душевного напряжения.

В этот момент капитану хотелось упасть на колени и просить Жанну де Бельвиль о снисхождении. Он уже стар для боевых действий, у него один глаз почти ничего не видит, он готов помогать ей, лишь бы не болтаться по морю в хлипкой пиратской посудине. Но Бартоломью знал, что ответом ему будет удар мечом, который держал в руках вмиг помрачневший Морис де Клиссон.

– Принесете мне присягу… но несколько позже. А пока вы так и остаетесь в должности капитана «Святой Женевьевы», однако команда у вас будет новая. Вам нужно будет отвести неф в одну укромную бухту… Теперь вопрос к вам, Шарль де ля Рош: вы готовы отомстить тем, кто сделал вас изгоем, кто лишил вас надежды на рыцарские шпоры?

– Готов! – в глазах де ля Роша появился опасный блеск; Жанна де Бельвиль затронула больную струну в его душе и разожгла огонь мщения, который уже несколько лет тлел угольком внутри молодого человека, обжигая сердце.

– Что ж, для вас… и еще для кое-кого я сделаю исключение из общего правила… – сказала вдруг охрипшим голосом предводительница пиратов; при этом ее лицо сделалось мрачнее грозовой тучи. – А теперь за дело! Капитан!

– Слушаюсь, ваша светлость!

– Займитесь уборкой судна. Мертвые тела – за борт, палубу отмыть начисто. Де ля Рош! Мои люди взяли в плен алхимика Жильбера – да, да, мне известно, кто он и чем занимается! – так проследите, чтобы его не обижали. Определите мсье Жильбера в ту каюту, которую занимали мы с Морисом, и хорошо накормите.

Бартоломью и де ля Рош, поклонившись, вышли.

– Морис! – обратилась Жанна к сыну. – Проследи за ними. Если заподозришь, что они замышляют недоброе, убей их…

Оставшись в одиночестве, Жанна де Бельвиль налила полный кубок вина и выпила его одним духом. На ее бледном лице проступил румянец, но глаза предводительницы пиратов оставались пусты и безжизненны, словно их присыпали пеплом. Она вспоминала…

Глава 1

Свадебный пир

Большой шмель деловито копошился на красной головке клевера. Он словно знал, что за ним наблюдают, поэтому не торопился улетать, а принимал разные красивые позы, как паж во время рыцарского турнира. Девочка лет двенадцати спряталась в высокой траве, которая росла у источника, и с восхищением наблюдала за ним. Она находилась совсем близко от кустика клевера, где позировал шмель, поэтому различала каждую ворсинку на упитанном брюшке насекомого.

Но вот шмелю, видимо, надоело долго топтаться на одном месте, он басовито загудел и исчез в небесной синеве. Девочка проводила его взглядом, а затем улеглась на спину и начала следить за россыпью белых тучек. Они были как челядь в замке ее отца, сеньора Мориса IV де Бельвиля де Монтегю: одни бежали по небу быстро, а другие еле ползли, как сонные мухи. Вот тучки объединились в единое целое и на голубом полотнище появился рыцарь на громадном коне, у которого почему-то было шесть ног. Спустя какое-то время его сменил пастух на ослике с отарой овец, а затем и вовсе тучки превратились в птичий двор с наседками и цыплятами.

Вокруг девочки загадочно шумел лес Броселианд. Вековые дубы окружали небольшую поляну и, казалось, нашептывали древние баллады про короля Артура и рыцарей Круглого стола, совершавших свои подвиги в Броселианде. Здесь жил знаменитый волшебник Мерлин. Могила его находилась неподалеку от источника; оттуда можно было попасть в Долину-без-возврата, куда фея Моргана ссылала рыцарей, не верных своим дамам сердца…

Тут сердце девочки тревожно забилось, и она подумала: «Почему это старый Гумберт решил именно сегодня отправиться на прогулку в лес Броселианд? Похоже, к нам едут какие-то важные гости…» – вспомнила она суету с раннего утра в замке Бельвиль и загадочную ласку матери, Летисии де Бельвиль, в девичестве де Пасеней, отличавшейся суровым нравом; ее даже отец побаивался. Мать обняла дочь, поцеловала и сильно прижала к своей груди, а когда уходила из спальни, глаза ее увлажнились. «Но тогда почему меня удалили?» – подумала девочка. Это оставалось загадкой.

Приезд гостей для Жанны, так звали девочку, всегда был не очень приятным событием. Все дело заключалось в одежде – она предпочитала мужское платье. Возможно, виной тому оказался отец – тот ждал сына-первенца, а родилась дочь. Девочка появилась на свет крепенькой, жена по какой-то причине больше не беременела, и Морис де Бельвиль обратил весь пыл своего мужского сердца на шуструю малютку. Он решил воспитать ее как настоящего рыцаря.

Жанну посадили на коня, едва ей исполнилось пять лет. Росла она и наливалась силой быстро, и уже к десяти годам управлялась с оружием не хуже отцовского оруженосца. Сеньор Морис тренировал дочь с утра до вечера, почти каждый день. Но самое главное – ей это нравилось. Когда Жанна в охотничьем азарте мчалась за оленями по заповедным лугам, у отца сердце замирало. Ее конь летел, как птица, и брал такие высокие препятствия, что бывалые наездники лишь крутили головами в удивлении и восхищении…

– Мадмуазель Жанна, ау!

Задумавшаяся девочка от неожиданности вздрогнула; это был голос старого Гумберта. Он вместе с четырьмя стрелками хлопотал возле костра, на котором жарились два больших глухаря – попутная охотничья добыча. Стрелки сопровождали Жанну из-за того, что в лесу Броселианд нередко можно было встретить браконьеров, не упускавших случая проверить кошельки путешественников. Впрочем, по дороге через лесные дебри из-за разбойников редко кто ездил, разве что отряд во главе с рыцарем; все больше предпочитали объездные пути. Гумберт тоже не рискнул углубляться в чащу и устроил пикник практически на опушке леса.

Гумберт был учителем Жанны. Он оказался в замке Бельвиль по настоянию матери, сеньоры Летисии. Ей не очень нравилась настойчивость мужа в физическом
Страница 9 из 24

воспитании дочери. Сама она тоже могла дать отпор кому угодно, ведь во время отсутствия в замке мужа сеньора Летисия обязана была защищать его с оружием в руках вместе с отрядом бретонских стрелков, вассалов дома де Монтегю. Но Жанна, как казалось матери, чересчур увлеклась воинской наукой в ущерб тому, что необходимо для хорошо воспитанной сеньоры. Этот пробел нужно было срочно исправлять, и в замке появился мсье Гумберт.

В свое время он был слугой Гильома де Машо, каноника кафедрального собора в Реймсе, и даже намеревался стать монахом, но его сгубила пытливость и тяга к знаниям, которая не ограничивалась чтением церковных книг. Он разошелся во мнениях по какому-то религиозному вопросу со своим господином, весьма ученым каноником, который был, ко всему прочему, известным композитором и поэтом, а потому, как многие творческие люди, обладал противоречивым чтобы не сказать скверным характером. И пришлось Гумберту бежать в Бретань, дабы его не достали солдаты святой инквизиции. Бретонцы относились к инквизиции весьма прохладно, и Морис де Бельвиль принял Гумберта в своем замке без лишних расспросов.

Поначалу Жанна отнеслась к учителю холодно; он был помехой в ее тренировках с оружием и частыми выездами на охоту. Но когда до нее дошло, что быть образованной – значит иметь еще одно преимущество перед мужчинами, отдававшими предпочтение военным играм и пирам, девочка накинулась на книги со страстью изголодавшегося нищего, которому подали кусок свежего хлеба. Кроме того, Гумберт оказался великолепным рассказчиком, поэтому тоскливые осенние и зимние вечера стали для Жанны окном в волшебный мир.

– Сеньора, где вы? Пора трапезничать. Дичь уже готова.

– Иду! – откликнулась Жанна и сглотнула голодную слюну; лишь теперь она вспомнила, что утром съела лишь кусочек сыра.

Глухари оказались восхитительными – жирными, ароматными. Девочка уплетала мясо за обе щеки, но уши держала открытыми – Гумберт по просьбе стрелков рассказывал историю Бретани:

– …Были у Бретани и другие имена. Когда-то она была Летавией, а во времена Юлия Цезаря стала называться Арморикой. О том, как Бретань получила свое нынешнее название, существует интересное предание. В 361 году от Рождества Христова правитель Британии Максимиан Цезарь решил отправиться в завоевательный поход. Снарядив флот, он высадился в Арморике, где ему пришлось сражаться с местными жителями-язычниками. Победа была скорой. После этого он позвал к себе одного из всадников, Конана Мериадека, и сказал: «Мы подчинили себе одно из самых сильных королевств Галлии. Может, нам удастся точно так же завоевать и другие земли. Но я должен продолжать править Британией, поэтому завоеванные земли будут принадлежать тебе. Я отнял у тебя родину, так пусть эта земля будет новой Британией, а ты станешь ее королем.

Так Арморика стала называться Бретанью – маленькой Британией, а управлять ею стал Конан Мериадек, – тут Гумберт приложился к кубку и сделал на одном дыхании поистине богатырский глоток.

Жанна улыбнулась – ее учитель был не дурак хорошо выпить. Ей часто приходилось тайком спускаться в винный погреб, чтобы принести Гумберту доброго вина, иначе у старика начинало портиться настроение, а в таком случае новых интересных историй от него не дождешься.

– Уф! – Гумберт вытер тыльной стороной руки губы и продолжил: – Поскольку солдатам Конана предстояло навсегда поселиться в Арморике, решено было, что каждый из них женится на девушке из Британии, чтобы дети солдат не смешались в будущем с галлами. Конан послал гонцов на остров к Дионоту, королю Корнубии, который правил в отсутствие Максимиана. У Дионота была дочь Урсула, которая очень нравилась Конану. Когда Дионот выслушал послов, он ответил, что выполнит просьбу Конана, и созвал в Лондон одиннадцать тысяч девушек из знатных семей и шесть тысяч простолюдинок. Те вскоре отправились на кораблях за море. Но не суждено им было больше увидеть землю – поднялся встречный ветер и большая часть флота затонула, а случайно уцелевшие суда течением вынесло к диким берегам. Всех, кто сошел на берег, встретили дикари, проживавшие в тех землях, – гунны и пикты. Ужасная смерть ожидала выживших…

Жанна, обладавшая живым воображением, невольно вздрогнула и почувствовала, как по спине побежали мурашки. Ей стало жалко несчастных девушек, и она едва не всплакнула, да вовремя вспомнила, что такая слабость в присутствии мужчин непозволительна. Жанна прикусила нижнюю губу и стоически выдержала искус пустить слезу.

– Конан и его воины тяжело пережили весть о гибели Урсулы и остальных девушек, – продолжал свой рассказ Гумберт. – С надеждой получить жен из Британии пришлось расстаться – слишком мало девушек осталось на острове. Но не хотел Конан, чтобы бритты смешались с язычниками-галлами и забыли свой родной язык. По его приказу все галльские мужчины были убиты, а их женщины стали женами или служанками бриттов. Но чтобы они не научили детей своей речи и не передали им языческую веру, каждой из этих женщин отрубили язык. Поэтому потомки Конана и его солдат и говорят по сей день на языке бриттов, который называют бретонским. До самой своей смерти Конан правил Бретанью и охранял ее от вражеских набегов. По приказу Конана в каждом городе были возведены церкви, и завоеванная страна уже ни в чем не уступала Британии.

Девочка для пробы слегка прикусила себе язык – ай! больно! – и с неожиданной горячностью воскликнула:

– Убить было мало этого негодяя Конана! Он сукин сын, изверг!

– Ах, как нехорошо, сеньора… – Гумберт сокрушенно покачал головой. – Даме ругаться вообще неприлично, а в мужском присутствии – тем более. Государственных мужей нельзя судить по общечеловеческим законам.

В голосе Гумберта Жанне послышалась ирония. Она хотела возразить ему, но тут раздался треск ветвей, и стрелки мигом похватали свои луки. На поляну выехал паж Мориса де Бельвиля в сопровождении двух стрелков.

– Сеньора! – обратился он, соскочив с коня и куртуазно расшаркавшись перед Жанной, что на траве оказалось совсем непросто. – Ваш отец, достопочтенный сеньор Морис, просит вас срочно возвратиться в замок.

Сердце девочки вдруг затрепетало в груди, как заячий хвостик; Жанна почему-то испугалась. Она бросила тревожный взгляд на Гумберта, и тот ободряюще подмигнул ей. Немного успокоившись, девочка села на коня и вскоре кавалькада уже мчалась галопом по луговине, потому как путь до замка был неблизкий…

– Вот и твоя пора пришла, девочка… – Летисия де Бельвиль пыталась скрыть грусть, но это ей плохо удавалось. – Одевайся… – Мать хлопнула в ладоши и в комнату Жанны две служанки внесли платье и украшения.

– Куда, зачем? – спросила трепещущая девочка.

Жанна уже догадалась, для чего предназначалось новое красивое платье, о котором она даже не знала. Портному замка были хорошо известны ее размеры, поэтому платье оказалась как раз впору.

– Не притворяйся дурочкой! – вдруг рассердилась мать. – Все ты уже знаешь! К нам пожаловал твой будущий супруг, виконт Жоффрей де Шатобриан. Виконт очень приятный во всех
Страница 10 из 24

отношениях молодой человек, к тому же он богат и знатен.

– Но я не хочу замуж! – воскликнула бедная Жанна и из ее глаз полились слезы, что случалось очень редко.

Она плакала не потому, что выходит замуж, а из-за того, что ее вольной жизни пришел конец. Свободу юная Жанна ценила гораздо выше разных дорогих нарядов и побрякушек.

– Глупое дитя… – Сеньора Летисия смягчилась и обняла дочь. – Это твоя большая удача, ты еще этого не понимаешь. Твоя… и дома Монтегю. Мы сейчас из-за войны находимся в стесненных обстоятельствах, поэтому деньги, которые виконт уплатит за тебя, придутся кстати. Отец как раз подписывает необходимые документы, так что твоя судьба уже решена. Воля отца – закон! Поэтому поторопись. Познакомишься с женихом, пока идут приготовления к церемонии бракосочетания и брачному пиру. И не вздумай проявить свою обычную строптивость! Ты опозоришь не только себя, но и всю нашу семью. Тем более что виконт прибыл с родителями и большой свитой, состоящей из рыцарей и знатных дворян.

Жанна горько всхлипнула и покорно отдалась в проворные руки служанок…

Церковная церемония прошла для Жанны словно во сне. Ее впервые всенародно назвали полным именем, словно какую-то солидную мадам, – Жанна-Луиза де Бельвиль Дама де Монтегю! Она мало что соображала и механически повиновалась командам распорядителя, которые тот шептал ей на ухо. Правда, Жанна уже успела выяснить, что ее жениху девятнадцать лет, и это ее немного утешило; хотя Жоффрей де Шатобриан и казался ей старым, но не настолько, как она предполагала.

Затем начался пир, что очень воодушевило многочисленных гостей, уставших от длинной и нудной церемонии. Ведь кроме свиты жениха на бракосочетание к Морису де Бельвилю пожаловали не только родственники дома Монтегю, но и многие знатные бретонцы, замки которых находились неподалеку. Но сеньора Мориса это несильно волновало – семья де Шатобриан не пожалела денег на выкуп невесты, так что расходы на брачный пир по сравнению с остальной суммой оказались мизерными.

Жанне приходилось бывать на пирах, но те не были такими богатыми и пышными, как тот, что устроил отец для любимой дочери. В одном конце длинного церемониального – рыцарского – зала замка Бельвиль, на возвышении, под роскошным балдахином, сидел сеньор Морис, мать и родители Жоффрея. Вдоль стен были установлены столы, за которыми располагалась свита жениха и менее важные гости. Ближайший к возвышению стол по правую руку от хозяина замка считался самым почетным, за ним в гордом одиночестве томились жених и невеста. На галерее, в другом конце зала, едва поместились все музыканты; кроме вассалов дома Монтегю там находились и люди де Шатобирана, в длительном путешествии скрашивающие жизнь своих господ.

На столы накрывали старшие слуги замка. За бархатной ширмой, расшитой серебряными нитями, возле галереи, находились двери, ведущие на кухню, в кладовую, погреб и буфетную. Рядом с ними поставили сервировочные столы. Хозяину замка и невесте с женихом полагалась отдельная тарелка с едой каждому. Остальным угощение ставилось на стол в большой миске, и гости либо ели из общей тарелки, либо перекладывали часть на свои тренчеры[13 - Тренчеры – хлеб из ржаной муки в качестве тарелок: большие буханки хлеба нарезались крупными ломтями, в середине ломтя делали небольшое углубление для еды. Обед простого человека состоял из одного или двух таких «блюд»-тренчеров; знатному вельможе подавали целую стопку. После пира остатки тренчеров раздавали беднякам.]. Обычно несколько участников пира пользовались и общим кубком, но на этот раз прижимистая сеньора Летисия наступила на горло своей песне и выставила на стол все фамильное серебро. Всей церемонией управлял дворецкий, ему подчинялся распорядитель обеда – обер-церемониймейстер, взятый на три дня у доброй подруги сеньоры Летисии, вдовой графини Иоланды де Монфор.

Когда гости собрались в зале, только хозяин замка присел за стол. Все остальные отправились мыть руки к чаше для омовений, причем мажордом, резчик и виночерпий шли первыми, через плечо у них были перекинуты полотенца и салфетки.

После этого начался ритуал дегустации. Поклонившись три раза, резчик приблизился к сеньору Морису. Опустившись на колени, он открыл и пододвинул к нему солонку и отрезал по маленькому кусочку от белого хлеба и от тренчера для снятия пробы. Одновременно обер-церемониймейстер и виночерпий поднесли сеньору чашу для омовения рук, перед этим попробовав воду и поцеловав полотенце, которым ему предстояло пользоваться.

К этому времени первая перемена блюд уже находилась на сервировочных столах, ими занимался мажордом, следя за тем, чтобы все яства отведали главный повар и дворецкий из-за опасения отравления.

Сразу по окончании дегустации гости расселись по своим местам, и вперед выступил умелый резчик мяса. Он гордился скоростью и ловкостью своей работы. Дегустировать оставалось только напитки. Проба и подача эля[14 - Эль – напиток, полученный исключительно в результате брожения без хмеля. При производстве эля обычно использовали мед и растительные компоненты, обладающие тонизирующим, легким наркотическим и афродизиакальным действиями, специи.] и вина должна была совпасть по времени с подачей первого мясного блюда.

Жанна следила за церемонией во все глаза. Никогда прежде ей не приходилось видеть ничего подобного. Откуда старому дворецкому, дядюшке де Сувре, который еле передвигал ноги, стали известны такие церемониальные тонкости? Раньше Жанна за ним ничего подобного не замечала. Обычно старик садился за стол сразу после того, как хозяин замка занимал свое место и, выпив кубок-другой вина, засыпал, подперев подбородок кулаком. Практически он был членом семьи, потому что служил еще при отце Мориса де Бельвиля. А сегодня дядюшка де Сувре слово помолодел на добрых два десятка лет. Он везде успевал и даже раздавал зуботычины нерадивым слугам, разбалованным неспешной и простой провинциальной жизнью, которая царила в замке Бельвиль.

Когда накрыли столы для третьей перемены, пышная процессия слуг в ярких нарядах внесла в зал десять больших серебряных блюд с запеченными и красиво украшенными лебедями. Одно такое блюдо поставили перед новобрачными, и Жанна долго не решалась притронуться к мясу – вместо резчика разделить лебедя на порции должен был жених.

– Не желаете ли, сеньора, отведать? – тихо спросил Жоффрей, указывая глазами на блюдо.

– Да… – после некоторого колебания ответила Жанна.

До этого они почти не разговаривали: Жанна стеснялась, а виконт не знал, о чем можно говорить с такой малявкой. Он злился на родителей, которые устроили этот брак, но ничего поделать не мог – дом Монтегю был весьма уважаемым в Бретани, хотя и не принадлежал к высокородной знати.

Жоффрей быстро и аккуратно отрезал несколько кусков от лебедя, что предполагало известную сноровку в таких делах (похоже, он был заядлым охотником), и положил на тарелку перед невестой. Жанна благодарно кивнула и, отбросив чинность, жадно вгрызлась в аппетитный кусок, даже не посолив его. Она сильно проголодалась,
Страница 11 из 24

поэтому боялась, что забыла тонкости застольного этикета. Жених одобрительно хмыкнул и последовал ее примеру.

Тем временем вино сделало свое дело, и пир стал шумным и веселым. Утратившие чопорность сеньоры, бароны, виконты и мессиры[15 - Мессир (от др.-фр. sire – господин, лат. senior – старейший, почетнейший) – в Средние века почетный титул.] жаждали развлечений, и они их получили. Ради дочери Морис де Бельвиль расстарался и пригласил самых известных во всей Бретани комедиантов во главе с жонглером по имени Тибо. За короткое время он сумел из музыкантов дома Монтегю и тех, кто прибыл вместе с Шатобрианами, составить неплохой оркестр, и песни о любви наполнили старинный зал, подняв настроение гостей и хозяина замка.

Сам мэтр Тибо играл на виоле; его смычок так и порхал над струнами. Ему подыгрывали два актера – один на жиге, второй на рюбере. Двухструнный смычковый жиг не требовал большого мастерства; он вел «высокую» партию. А однострунный рюбер был предназначен для басовой партии.

Жанна сидела и дивилась: как это отец умудрился сохранить в тайне приготовления к свадебному пиру? Теперь ей стала понятна причина большой охоты, которую устроил сеньор Морис ни с того ни с сего и которая закончилась два дня назад; в охоте принимала участие и Жанна, притом самое деятельное. Охота длилась больше недели в отдаленных лесах, и, похоже, все это время мэтр Тибо упражнялся с музыкантами замка Бельвиль, а портной шил свадебное платье.

Теперь вся пойманная дичь присутствовала на пиршественных столах, гости ели да нахваливали – повар в замке и впрямь был великим мастером своего дела. Только блюд из птиц насчитывалось около двух десятков! А еще была оленина в разных видах, кабаньи окорока, рыбные блюда… Различные виды сыра и сырные пироги чизкейки (дань английской моде, издревле присутствующей в Бретани) подавали, как и оленину, только самым знатным и уважаемым гостям. Лимоны и севильские апельсины, очень дорогие привозные изюм, инжир, финики и чернослив…

У сеньора Мориса имелись и свои виноградники, но он предпочитал дорогие вина Эльзаса, а также «клареты»[16 - Кларет – общее название красных бордоских вин в Западной Европе.] Бордо и вина Бургундии. Он был верным приверженцем девиза: «Чем больше пьешь вина, тем собственная жена кажется красивее, друзья – вернее, будущее – надежнее, а окружающие – терпимее». Ему хотелось, чтобы свадьба любимой дочери стала для всех памятным и приятным во всех отношениях событием.

Когда мэтр Тибо закончил свои вокальные упражнения, наступил черед танцам – пока слуги готовили столы к следующей перемене блюд. Рыцарский зал замка Бельвиль был достаточно просторным для подобных увеселений, места всем хватало, но танцевала в основном молодежь. Первую пару составили жених и невеста. Жанна с удивлением и радостью почувствовала твердую руку Жоффрея и его умение правильно исполнять нужные па, что рыцарям того времени было не очень свойственно. Куртуазные века закончились, и мужчин больше привлекал звон оружия, азарт рыцарских турниров и сражений.

Гости постарше и некоторые молодые люди решили заняться разными играми. Синьор Морис лишь недовольно поморщился, когда ему высказали такое пожелание – игры, тем более на деньги, нередко приводили к ссорам и дракам, которые часто заканчивались кровопролитием. Но делать было нечего: желание званого гостя – закон для хозяина. Принесли несколько столов для игры в шахматы, наборы для «табличек» и «тремереля»[17 - Таблички – аналог современной игры триктрак. Тремерель – разновидность триктрака, где игра велась тремя костями.], шахматную доску с фигурами – и подогретые вином игроки затеяли азартные сражения.

«Тремерель» и «таблички», весьма популярные не только в домах дворян, но и в трактирах, как игры азартные подлежали особым запретам. «В чьем доме будут играть в триктрак и тремерель, того ждет наказание в 60 сольдо[18 - Сольдо – разменная итальянская серебряная монета. Чеканилась с конца XII века.] штрафа». Так гласил один из ордонансов.

Нарекания вызывали и шахматы в связи большим количеством ссор, возникавших между благородными людьми. Епископ парижский Од де Сюлли при Филиппе-Августе запретил священнослужителям играть в шахматы и даже держать их у себя. Людовик Святой хотел наложить штраф на всех, кто играет как в шахматы, так в «таблички» и «кости». Но привычка сильнее всяких наказаний, и бесконечно возобновляющиеся запреты не останавливали рьяных игроков.

Шахматы были гордостью владельца замка Бельвиль. Они достались ему от деда, участника крестового похода; это был его воинский трофей. «Королей» и «королев» в золотых коронах, украшенных крохотными бриллиантами, четыре «скалы», «слонов» и множество мелких «павлинов» искусные мастера-сарацины вырезали из слоновой кости и черного агата, а шахматная доска была окантована золотом и изготовлена из ценных пород дерева и перламутра.

Сеньор Морис де Бельвиль не находил себе места. У него вдруг появилось плохое предчувствие. Он вспомнил, что в прошлом году неподалеку от замка ему повстречались тинкеры[19 - Тинкеры – люди, которые издавна кочевали по британским землям, занимаясь кузнечным делом, торговлей и гаданием; цыгане.], как он думал – выходцы из Византии. Но оказалось, он ошибался. Встреченные им оборванцы объявили себя христианами из какого-то Малого Египта; они спасались во Франции от преследований сарацин. Почти у всех этих «египтян» уши были проколоты, и в каждом висело серебряное кольцо, а то и два; они рассказали сеньору Морису, что на их родине это знак благородного происхождения.

Мужчины «египтян» были очень смуглыми, с вьющимися волосами. Что касается женщин, то это были чистые ведьмы – черные и страшные, с татуированными лицами. Их волосы свисали, как лошадиные хвосты, одежда состояла лишь из ветхого покрывала, сделанного из очень грубой ткани и завязанного через плечо при помощи тесьмы или веревок, а под этой пародией на одежду только и было, что убогая сорочка. Более бедных созданий сеньору Морису еще не приходилось видеть. Тем не менее «египтяне» сумели завладеть не только вниманием хозяина замка Бельвиль, но и его кошельком. Это случилось настолько неожиданно, что он не сразу и опомнился.

А началось все с того, что одна из этих страшных женщин, древняя старуха, вдруг сказала ему на ломанном бретонском языке: «Господин! Над твоим домом кружит черный ворон. У тебя есть юная дочь и ей грозит беда». Сеньора Мориса так зацепили ее слова, что он тут же пристал к ней с расспросами, как репей к длинному военному плащу. В конечном итоге старуха начала ему гадать – понятное дело, недаром.

Поначалу он не верил ее россказням, но когда она привела несколько фактов из его прошлой жизни, о которых не знала даже его всеведущая жена, сеньор Морис, что называется, проникся. Потом из всего сказанного старой колдуньей он вспомнил лишь то, что его дочь в следующем году выйдет замуж, и поначалу жизнь Жанны будет легкой и приятной, но затем на нее обрушатся большие беды. Какие именно, гадалка не сказала, но на прощанье утешила расстроенного отца тем,
Страница 12 из 24

что его внуки будут занимать видные посты и станут богатыми. Из-за этой последней фразы он и расстался со своим кошельком.

Предсказания старой прорицательницы начали сбываться спустя полгода. Дом Монтегю не думал и не гадал, что у Жанны попросит руки виконт Жоффрей де Шатобриан. Это была большая удача для семьи. Конечно, ранние замужества во Франции не поощрялись – невесте должно было быть не менее четырнадцати лет, но Бретань уже закусила удила и неслась к независимости во всю прыть, поэтому законы короля Филиппа VI на бретонской территории игнорировались. Тем более, что род Брианов, чей замок в Бретани стал центром баронии Шатобриан, являлся очень знатным и уходил корнями в XI век. Родовой герб Жоффрея де Шатобриана украшали золотые сосновые шишки и девиз: «Я сею золото». За военные доблести в Седьмом крестовом походе король Людовик Святой пожаловал барону Жоффруа де Шатобриану герб с золотыми лилиями.

Сначала сеньор Морис де Бельвиль был на седьмом небе от счастья – его любимая голубка попадет в достойную семью. Да и сам жених производил благоприятное впечатление и не был замечен в распутстве и кутежах, чем немало грешили бретонские дворяне. Посещение проституток считалось нормальным явлением, не требующим сокрытия. Наоборот, молодой мужчина, не появлявшийся в публичном доме, порождал кривотолки, его могли заподозрить в том, что он болен или слишком стеснен в средствах. Но Жоффрей де Шатобриан все эти глупые условности отмел напрочь. Он был очень целомудренным юношей. А тех, кто пытался злословить на его счет, быстро ставил на место, благо оружием владел превосходно, несмотря на юный возраст.

В общем, спустя какое-то время после тайного сговора насчет брака дочери и Жоффрея де Шатобриана хозяин замка Бельвиль вдруг вспомнил гадалку, которая предупреждала, что судьба Жанны будет нелегкой. И теперь на свадьбе он маялся в ожидании грядущих бед, хотя понимал, как это глупо – торжество шло гладко, ничто не предвещало неприятностей.

Неожиданно в зале раздался шум, крики, что-то упало… Сеньор Морис похолодел – гвалт поднялся в той стороне, где собрались любители азартных игр! Он поторопился к месту событий и увидел, что сильно повздорили двое шахматистов – шевалье Раймон де ля Шатр, вассал сеньора Мориса, и Жерар де Гито, представитель семейства Шатобрианов. Их крепко держали за руки, но они умудрялись и в таком положении поносить друг друга на чем свет стоит.

«Я так и знал! – мысленно, в полном отчаянии, возопил отец Жанны. – Я так и знал! Теперь дуэли не избежать… И она состоится здесь, сейчас». Примириться, тем более оставить выяснение отношений на будущее, никто из поссорившихся не захочет, это не принято.

Однако, вместо того чтобы сокрушаться по поводу предстоящей дуэли, неуместной на свадебном пиру, собравшиеся в зале оживились, весело загомонили, а некоторые дамы даже зааплодировали. Ведь не каждый день можно созерцать такое развлечение, тем более что дуэлянты должны были драться не учебным – тупым – оружием, а боевым.

Но тут радостное предвкушение схватки гостям подпортил сам сеньор Морис. Грозно нахмурив брови, он сказал:

– Поединок до первой крови! Тому, кто ослушается, не жить! – и в подтверждение своих слов приказал замковой страже приготовить луки.

Пришлось смириться. Все знали, что сеньор Морис слов на ветер не бросает и назад их не берет. Гости понимали хлебосольного хозяина; ему не хотелось омрачать свадебный пир похоронным молебном.

Поединщики решили сражаться на мечах. Из защитного облачения были выбраны хаубергоны с капюшонами. Дополнительной защитой служил металлический щит-баклер круглой формы, совсем маленький – его называли «кулачным щитом».

Двор замка Бельвиль был достаточно просторным для подобных игрищ. На улицу вынесли скамьи для особо почтенных гостей, отыскался и герольд, – вернее, ученик герольда – который хоть и был здорово навеселе, но правила поединков помнил. Впрочем, собравшиеся и так их хорошо знали: поединок происходит только между равными, он служит способом отмщения за нанесенное оскорбление и не может быть заменен чем-либо другим, но вместе с тем он не вправе заменять органы судебного правосудия, служащие для восстановления или защиты нарушенного права… И самое главное – нельзя бить лежащего.

По сигналу герольда поединщики сошлись. Жанна мысленно поставила себя против Раймона де ля Шатра, который всегда был очень любезен с ней и часто демонстрировал ей оригинальные фехтовальные приемы. Девочка пожалела его противника; шевалье де ля Шатр великолепно владел полуторным мечом-бастардом. В свое время он был наемником, а затем бродячим поединщиком, бретёром, предоставлявшим услуги своего меча всем желающим. Эту тайну знали немногие, в том числе и сеньор Морис. Де ля Шатр был обедневшим дворянином, дальним родственником дома Монтегю, и сеньор Морис помогал ему, чем мог. Но, конечно же, взять его на полное обеспечение он не имел возможности. Поэтому де ля Шатр часто предпринимал «путешествия» за опасными для жизни приключениями, которые приносили ему кое-какой доход, ведь дорогие доспехи рыцаря и его боевой конь, стоившие больших денег, а также кошелек принадлежали победителю.

Как оказалось, и де Гито кое-что смыслил в поединках на мечах, судя по шраму на его лице. Но все равно Раймон де ля Шатр оказался проворней. В какой-то момент поединка он, распластавшись над землей, произвел атаку с низкой стойки и поразил де Гито в бедро. Это был необычный по тем временам прием. Удар мог быть выполнен лишь длинным мечом-бастардом с его остроконечным, зауженным клинком. Де ля Шатр сильно рисковал, потому что мог нарваться на мощный ответ с высокой стойки, от которого не спас бы и хаубергон.

Жерар де Гито упал на одно колено, а де ля Шатр крикнул:

– Сдавайтесь!

– Никогда! – Жерар де Гито взревел, как раненый бык, встал на ноги и обрушил на своего соперника град таких сильных ударов, что разрубил пополам его щит.

– Остановитесь! – сеньор Морис вклинился между противниками. – Вы забыли, что поединок до первой крови!

– К дьяволу! – зарычал де Гито и попытался оттолкнуть хозяина замка Бельвиль.

– Не сметь! – вскричал подбежавший к поединщикам Жоффрей де Шатобриан; он обхватил де Гито за плечи и воркующим голосом проговорил: – Опомнитесь! Шевалье, вы рискуете оскорбить сеньора Мориса и нарушить правила поединка! Не омрачайте мне свадебное торжество, очень прошу вас.

– Лучше смерть, чем позор! – продолжал яриться Жерар де Гито.

– Я готов принести свои извинения, – миролюбиво молвил Раймон де ля Шатр и опустил меч. Он был удовлетворен; ранение противника – его победа. А большего ему и не нужно, ведь оружие и защитное облачение по условиям поединка забрать себе он не мог.

Жерар де Гито глубоко вздохнул, стараясь совладать с эмоциями, глянул на свою рану и мрачно ответил:

– Извинения принимаю. Но мы еще встретимся, шевалье.

– Всегда к вашим услугам. – И Раймон де ля Шатр отсалютовал мечом.

Свадебный пир продолжился выступлением комедиантов. Они ставили пьесу, которая называлась «Игра
Страница 13 из 24

о Робене и Марион»[20 - «Игра о Робене и Марион» – пьеса Адама де ла Аля, возможно, первая нерелигиозная пьеса европейского театра. Была написана около 1285 года в Неаполе для двора графа Артуа.] с песнями и танцами. Гости, можно сказать, были полностью удовлетворены зрелищами, которые им довелось увидеть, не говоря уже о просто превосходных яствах и напитках. Лишь де Гито злобился на всех и вся из-за своего поражения, да сеньор Морис де Бельвиль никак не мог избавиться от мрачного предчувствия, хотя улыбался и даже пытался шутить.

Глава 2

Беглец

Площадь около наиболее чтимой в торговом мире Великого Новгорода церкви Святого Иоанна, что на Опоках, полнилась народом.

С берега, на котором стояла церковь всего в нескольких десятках сажен от реки Волхов, открывался великолепный вид на центральную часть города. На противоположном берегу реки возвышались каменные стены Детинца – Новгородского кремля, за которыми виднелись главы Софийского собора, Евфимьевой башни и звонницы. Проезжие (или Водяные) ворота Детинца выходили к мосту через Волхов, поставленному на «клетях» – опущенных в воду срубах, наполненных камнями. Мост соединял Детинец и всю Софийскую сторону с Торговой, на которой, во главе моста, стояла каменная башня с воротами. От моста к воротам Детинца шли низкие деревянные ряды-балаганы, где сидели торговцы всякой мелочью. Обычно во время осады мост и ряды уничтожались, но лето 1343 года пока не предвещало нападения внешних врагов, и в Новгороде шла обычная размеренная жизнь.

Правда, смута среди новгородского люда в начале года шла, и немалая. Она была связана с тем, что Господин Великий Новгород, образно выражаясь, уселся между двумя стульями, стараясь опираться на Литву против Москвы и на Москву против Литвы. Новгородские старейшины понимали, что покровительство Литвы обеспечивало им в какой-то степени независимость от великого князя Московского, но в то же время именно через Москву новгородцы получали многие товары и съестные припасы.

В таком положении долго оставаться было трудно, тем более что Новгород посадил у себя на княжение Наримонта, сына великого литовского князя Гедимина, и дал ему в потомственный удел Ладогу и Карелию. Река Волхов стала как бы границею между двумя неприятельскими станами: половина жителей Новгорода восстала на другую половину. Одни были за союз с великим князем Московским, другие – с Гедимином. На обоих берегах Волхова засверкали мечи и копья. К счастью, взаимные угрозы не закончились кровопролитием, и вскоре «зрелище ужаса обратилось в картину трогательной братской любви», как написал на бересте безвестный инок монастыря, основанного Антонием Римлянином на правом берегу Волхова.

Река Волхов, вытекающая из недалекого от города озера Ильмень, делила Новгород на две части. Правая, по восточному берегу, называлась Торговой, потому что здесь находился главный городской Торг. Левая, по западному берегу, звалась Софийской; с той поры, конечно, как там была построена соборная церковь Новгорода – храм Святой Софии. На Торговой стороне возвышалась «степень» – помост, вокруг которого собиралось новгородское вече; с этого помоста старшины обращались с речами к народу. Возле «степени» находилась вечевая башня, где висел колокол; его звон созывал новгородцев на вече. Внизу башни помещалась вечевая канцелярия, там сидели дьяки и подьячие, записывавшие постановления народных собраний и составлявшие грамоты по поручению веча и старейшин.

На торговой площади, в Великом ряду – постоянные лавки и амбары, с торгом перед ними, где с возов продают товары со всех концов обширных новгородских владений. У храма стоят городские весы, здесь собирают «весчее» – сбор за взвешивание товара; эти весы – гарант правильности взвешивания и приносят немалый доход церкви Святого Иоанна. Весь торг шумит и галдит, полный бойкого делового оживления; тут и торговцы-разносчики, и праздные гуляки, и дети, с любопытством рассматривающие важных заезжих иноземных купцов, и городская стража…

Неподалеку от городских весов, за столами-прилавками с маленькими весами для взвешивания монет, расположились менялы. Они высматривают людей, особенно иностранцев, с увесистыми кошельками, как коршуны добычу. Кроме новгородских гривен – увесистых серебряных слитков, на прилавках менял можно увидеть и редкие, а оттого очень ценные в Новгороде золотые и серебряные европейские монеты – большинство их прибыло в Новгород в кошельках ганзейских купцов…

Как раз о Ганзе[21 - Ганза, Ганзейский союз – торговый и политический альянс городов и гильдий Северной Европы XIII–XVII вв., защищавший торговые интересы своих членов, простиравшийся от Балтийского моря до Северного. В разное время в Ганзу входило более 200 европейских городов из 10 различных государств.] и шел разговор между богатым новгородским купцом Милятой Добрыниным и боярином Остафием Дворянинцем. Оба принадлежали к новгородской знати. Купцы Добрынины имели обширные вотчины под Архангельском, в Устюге и Сольвычегодске. Они занимались торговлей пушниной и солеварением. Варка соли была делом очень прибыльным. И все равно соли не хватало, поэтому ее в большом количестве везли из-за рубежа. Главными поставщиками столь ценного продукта были ганзейские купцы; но они торговали не своей солью, а в основном вывезенной из Франции и Испании.

Добрынины были столь богаты и славны, что с ними почитали за честь породниться не только бояре, но и князья. К слову, и Остафий Дворянинец имел виды на дочь Добрынина; у него как раз подрос и вошел в нужную для брачного союза пору сын Варфоломей. Остафия несколько раз избирали тысяцким и даже однажды посадником – четыре года назад. Именно под его руководством началось строительство каменных укреплений на Торговой стороне. А когда его избрали посадником, Остафий изгнал из Великого Новгорода сборщиков дани великого князя Московского и Владимирского Семена Иоанновича, сына князя Иоанна Данииловича Калиты; он правил в Новгороде с 1320 по 1340 год.

Боярин тоже был далеко не бедным; в перерывах между занимаемыми им общественными должностями он торговал с Ганзой. В какой-то мере Остафий и Милята были соперниками, потому что и Дворянинец торговал мехами. Но Остафий продавал в основном беличьи шкурки и не в таких больших количествах, как купцы Добрынины. Кроме того, он менял мед и воск на товары ганзейских купцов – сукно, железо, медь и вино. А еще Остафий на свой страх и риск снаряжал собственные суда для того, чтобы торговать с Заонежьем, а также городами Западной Европы – напрямую; так было гораздо прибыльней.

Остафий Дворянинец жаловался:

– Где это видано, што мы должны ответ держать за ограбление немецких купцов где-то в Варяжском море?! У Ганзы достаточно сил, штоб самим справиться с пиратами, а не перекладывать свою вину на чужие плечи. Торговые законы гласят, што в случае нарушения одним из купцов правил торговли предъявлять иск следует только виновному лицу. Но ить я ничего не нарушил, а мои кочи[22 - Коч – старинное поморское парусно-гребное судно XI–XIX вв. Коч имел
Страница 14 из 24

характерные обводы для ледового плавания, был оснащен мачтой, навесным рулем и веслами. Длина судна 10–15 м, ширина 3–4 м, осадка 1–1,5 м.] с товаром арестованы в Любеке[23 - Лю?бек – город на севере Германии (юго-восток федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн). Порт на Балтийском море вблизи устья реки Траве. В истории известен как крупнейший центр Ганзейского союза.]. Ну и зачем тогда мы подписывали договор с немецкими купцами в 1338 году? На договоре поставили свои печати самые богатые и уважаемые купцы Ганзы – посол от Любека Маркворт фан Косфельде и посол от Готланда Венемер фан Эссен. И што? А ничего.

Милята Добрынин сокрушенно покачал головой и ответил:

– Сушший разор… Ну дык и мы не лыком шиты. – Тут он подмигнул боярину. – Третьего дни немецкий мастерманн[24 - Мастерманн – купец Ганзы, заключавший сделки от своего имени; кроме мастерманна в торговых операциях принимали участие купцы-комиссионеры, действующие от имени поручителя, и молодые купцы-подмастерья.] завез на Готский двор много ценного товару. Обратись к посаднику, а я поддержу, и этот товар будет конфискован в твою пользу – до выяснения причин ареста твоих судов или на покрытие убытков.

– А ежели ганзейцы снова уйдут из Новгорода? – сомневался боярин. – Они вполне могут устроить нам очередную торговую войну. Боюсь, посадник не согласится поддержать мою просьбу. Это же какой урон будет для торговли…

В торговых договорах оговаривалось, что во время войны купцам гарантировался «чистый путь», то есть свободное движение по торговым путям. Тем не менее на практике всякий раз с началом войны объявлялась торговая блокада. Иногда конфликты возникали и непосредственно между жителями Великого Новгорода и иноземными купцами, что нередко вело к приостановлению торговли.

В периоды особенно острых противостояний ганзейские купцы закрывали церковь и свои дворы, – Готский и Немецкий – забирали свое имущество, казну, архив и покидали Великий Новгород. Ключи от дворов они передавали на хранение особо доверенным лицам, высшим церковным иерархам – архиепископу Великого Новгорода и архимандриту Юрьева монастыря. В свою очередь новгородцы стремились задержать ганзейцев в городе до удовлетворения своих требований.

Купец хитро осклабился и сказал:

– Торговля с Новгородом для Ганзы – золотое дно, курица, которая несет золотые яйца. Ты думаешь, они зарежут ее собственными руками? Как бы не так! Все их выступления – это всего лишь игры. Штоб сбить цены на наши товары и получить полную свободу в торговле, желательно, беспошлинную. Поэтому нужно бить их по рукам – а еще лучше по башке – как можно чаще и больней. Так што не дрейфь, посадник будет на твоей стороне. Обещаю…

Милята Добрынин не мог признаться Остафию, почему так старается сделать ему большое одолжение – все-таки в купеческом сообществе он по праву пользовался большим уважением и серьезными связями. Просто среди бояр и именитых купцов давно шли разговоры, что пора нынешнего посадника сменить. И лучшей кандидатуры на этот пост, чем Остафий Дворянинец, нельзя было сыскать. Конечно, такие намерения держались в секрете, ведь еще существовало вече, которое нужно убедить, что Остафий – именно тот, кто нужен Великому Новгороду. А быть в дружеских отношениях с посадником дорогого стоит. Поэтому Милята уже мысленно подбирал ходоков из уважаемых купцов к посаднику, чтобы уговорить того пойти на крайние меры и прикрыть на время торговлю с Ганзой; ведь конфискацией товаров у одного мастерманна дело точно не обойдется – на Ганзу многие купцы имели зуб.

Ганза стремилась всеми силами ограничить контакты Новгорода с другими возможными покупателями с Запада, поэтому запрещалось перевозить новгородские товары на кораблях Ганзейского союза. Дело иногда доходило до того, что пираты и ганзейцы вместе грабили суда новгородцев. Немцы вывозили из Новгорода сотни тысяч беличьих шкурок, помимо большого числа соболей, куницы и бобра, и новгородцы теряли до половины дохода от торговли пушниной.

Поговорив еще немного, боярин и купец разошлись по своим делам. Впрочем, у Остафия в голове была лишь одна забота – как вызволить кочи и свой товар. Поэтому на торге он долго не задержался и направился домой.

Усадьба Остафия Дворянинца находилась на Плотницком конце и занимала большую площадь. Ее окружал крепкий высокий тын. Массивные, широкие ворота вели во двор, замощенный дубовыми плахами. В рубленом двухэтажном доме на каменном фундаменте, с сенцами и крыльцом, жил Остафий с семьей. Горница соединялась сенями с повалушей – пристроенной к дому холодной кладовой. Кроме дома, в усадьбе имелись еще и рубленые избы, в которых боярин поселил челядь и прислугу.

На подворье стояли две конюшни, в которых содержались лошади служебные и выездные, повить для сена и несколько хлевов; но основная часть скота и прочая живность, в том числе пернатая, содержалась в загородном поместье. Для хранения снеди и вин Остафий построил два просторных каменных погреба – один под домом, другой отдельно. Во втором погребе был обустроен ледник. А еще во дворе стояли добротные амбары для разного рода запасов, и в дальнем конце, за огородами, среди фруктового сада, – баня с предбанником. Все постройки и даже ворота украшала богатая резьба, на которую новгородские ремесленники были большие мастера.

Но оставим пока боярина и постараемся отыскать его младшего сына, непутевого Вышеню. Вообще-то, у него было два имени: православное Юрий, и второе – дань древней вере – Вышеня; предусмотрительный Остафий Дворянинец страховался на все случаи жизни и не забывал старые обычаи. Сын его родился в месяце жнивне – в августе, покровителем которого был Дажьбог[25 - Дажьбог, Даждьбог – один из главных богов в восточнославянской мифологии, бог плодородия и солнечного света.] – Вышень.

Вышене минуло восемнадцать лет, и он успел заслужить недобрую славу записного драчуна и бездельника. В данный момент отрок развлекался в обществе таких же великовозрастных балбесов из боярских семей, как и сам, – компания играла в «свайку» возле ворот Ганзейского Немецкого двора.

Двор включал в себя сложенную из камня двухэтажную церковь Святого Петра, служившую также товарным складом, больницу, кладбище, жилые и хозяйственные постройки, и был огорожен тыном из очень толстых бревен. Особую популярность Ганзейскому двору приносило немецкое пиво. Дубовые ворота, окованные железом, запирались на ночь. Ночная и дневная стража обычно состояла из двух вооруженных солдат-кнехтов, в качестве которых часто выступали молодые купцы-подмастерья, охранявшие церковь (новгородцам доступ в нее запрещен был даже днем), а внутри двора на ночь спускали огромных сторожевых псов.

Срок пребывания для немцев в Новгороде был ограничен полугодом, соответственно торговавшие здесь купцы делились на «зимних» и «летних» гостей. Многие из молодых купцов проживали в новгородских семьях – для обучения русскому языку. В связи с этим пришлось даже внести изменения в устав Немецкого двора. Дело в том, что в Новгороде процветала игра в кости, и часто
Страница 15 из 24

немцы, играя вместе с русскими, проигрывались до нитки. Поэтому в устав записали пункт, по которому купцам запрещались азартные игры под угрозой штрафа в пять марок[26 - Марка – первоначально единица веса серебра или золота в средневековой Западной Европе, приблизительно равная 8 унциям (249 г). Позднее марка стала использоваться как денежная единица в Англии, Шотландии, Германии и скандинавских странах (лат.).]…

Свайку – кованый гвоздь весом около пяти фунтов[27 - Фунт – русская единица веса, равная 409,5 г.] – бросал в толстое железное кольцо Бориска Побратиловец. Бросать свайку нужно было так, чтобы она упала в центр кольца или, воткнувшись в землю, оттолкнула бы его на некоторое расстояние.

– Эх, голова садовая! – с досадой воскликнул Бориска.

Он с такой силой бросил свайку, что гвоздь стал «редькой» – влез в землю по самую головку. Теперь, чтобы его вытащить, придется копать землю, а значит, подвергнуться шуточкам друзей.

– Вишь-ко, шильце к бильцу подползло! – расхохотался третий участник игры, Семка Гостятин. – Не тюрюкай тюрю, проползай в пору!

Придется взять щепку или что-нибудь другое для раскапывания земли вокруг гвоздя. В конечном итоге Семка будет сегодня в выигрыше. Если, конечно, его не обойдет Вышеня Дворянинец, у которого точный глаз и сильная рука.

Площадка, на которой они расположились, была в самый раз для игры в свайку – совершенно ровное место с мягкой землей, поросшей густой невысокой травкой. Немцы специально выращивали эту траву вокруг тына; ее даже косили хитро устроенной косой – она брала не под самый корень, а лишь сбивала верхушки, чтобы высота травы не превышала пяди[28 - Пядь – древнерусская мера длины, изначально равная расстоянию между концами растянутых пальцев руки – большого и указательного.]. Получался плотный красивый газон, издали похожий на зеленый бархат.

Продолжить игру им не довелось. Со скрипом отворились ворота и к мальчикам направились два стражника.

– Пошёль вон! – сказал один из них и с силой толкнул первого попавшегося.

Им оказался Вышеня Дворянинец, который стоял ближе всех к воротам. Он обладал горячим, даже буйным, нравом, и когда его наказывали за разные проделки, грозился, что уйдет в ватагу ушкуйников – речной вольницы Великого Новгорода.

Недолго думая, Вышеня развернулся и влепил немцу такого крепкого леща, что тот превратился в живую свайку – воткнулся головой в землю.

– Шайзе[29 - Шайзе – ругательство (нем.).]! – в ярости вскричал другой стражник и выхватил меч из ножен с явным намерением зарубить нарушившего договор обидчика, ведь жителям Новгорода запрещалось даже приближаться к стенам Немецкого двора.

– Дай! – крикнул Вышеня, выхватил из рук растерявшегося Бориски гвоздь, который тот только что выкопал, и метнул его в сторону стражника, находившегося в пяти шагах от него.

В тот же миг раздался дикий вопль – свайка острым концом вонзилась точно в глаз немцу. Он выронил меч, упал на землю и начал кататься по траве, зажимая кровоточащую глазницу рукой. За стеной Немецкого двора залаяли псы, поднялся переполох, и Вышеня крикнул:

– Ходу!

Юноши помчались в сторону церковного сада и вскоре скрылись среди густого кустарника, служившего живой изгородью…

Остафий Дворянинец сидел в горнице и ужинал. Перед ним стояла большая плоская тарелка с половинкой онежского лосося – самой вкусной из всех рыб, тем более что кухарка готовила его с разными пахучими травками. А еще на столе присутствовал жбан немецкого пива – подношение от ганзейцев. Немцы всегда чуяли, куда ветер дует в новгородских делах, и старались задобрить будущих правителей заранее. А уж Дворянинца – тем более; вес у него в делах Хольмгарда, как иноземцы называли Великий Новгород, был немалый.

Услышав шорох за простенком, Остафий сказал:

– Это ты, Варфоломей? Ходь в горницу, откушаем чем Бог послал.

Скрипнула дверь и на пороге встал не старший сын боярина, а младший – непутевый Вышеня. По его виду Остафий понял, что малец опять влип в какую-то скверную историю.

– Говори, – приказал боярин, требовательно глядя на сына.

Он точно знал, что Вышеня не соврет. При всей буйной натуре тот никогда не опускался до лжи, а уж с отцом – тем более.

– Я, кажись, немчина пришиб, – тихо молвил Вышеня, опустив голову.

– Што-о?! – Остафий вскочил на ноги. – Ты в своем уме али шутишь так плохо? – боярин мысленно ужаснулся.

Даже за увечье придется платить большую виру[30 - Вира – штраф за убийство по древнерусскому и древнегерманскому праву.], а уж если Вышеня и впрямь убил ганзейца… Это выльется в сорок гривен, не меньше. А может, присудят выплатить и двойную виру – немцы заставят. «По миру пустят ганзейцы, ей-ей!» – вспомнил Остафий арестованные в Любеке кочи с товаром. Нет, не бывать этому!

– Ты уверен, што до смерти? – упавшим голосом спросил боярин.

– Не знаю… Мне кажется, он может умереть. Свайка попала прямо в глаз. Кровишши было…

– Опять в свайку играли возле Немецкого двора?! А я предупреждал – не ходите туда!

– Виноват… прости меня…

– Ладно, виниться будешь опосля. Ну-ка, расскажи без утайки.

Вышеня выложил, как все произошло, словно на духу. На какое-то время в горнице воцарилась мертвая тишина – Остафий лихорадочно соображал. Ему не хотелось терять даже гривну, а тут целых сорок. Или восемьдесят. Нет, никогда! Выход есть – «дикая» вира. Пусть платит община. С миру по нитке, голому портки…

– Так кто был с тобой, говоришь? – спросил боярин.

– Бориска Побратиловец и Семка Гостятин.

Остафию стало немного легче; отцы обоих входили в число трехсот «золотых поясов» – наиболее влиятельных родов Великого Новгорода. Значит, виру можно раскинуть на троих… или вообще вопрос замять, если получится. Но это не решало главную проблему: боярин не хотел, чтобы его сын, даже такой беспутный, прослыл убийцей.

– Они не проболтаются? – строго спросил он сына.

– Никогда! Мы поклялись держать язык за зубами.

– По городу с утра шатался?

– Нет. Почти весь день упражнялся с Истомой. Тока к вечеру вышел…

Истома был холопом Дворянинца. Вышеня знал, что отец часто поручал ему разные рисковые дела, о которых не принято говорить вслух, а то и шепотом. Истома был быстр, как белка, и опасен, как рысь. Вышеня с ним дружил (если можно представить дружбу между боярским сыном и холопом), потому что Истома показывал ему разные «подлые» приемы драки и владения ножом – уж чем-чем, а этим простонародным оружием холоп владел как никто другой.

– Тебя многие видели?

– Из знакомых – никто.

– Это любо… – Боярин огладил бороду, подстриженную коротко – на иноземный манер. – Тебе нужно уехать из Новгорода. Немедля! И надолго. Притом не по водному пути – там будет слишком много любопытных глаз – а по суше. Мало того, все будут знать, што ты уехал еще вчера. Запомни это! А с твоими друзьями я поговорю.

– Зачем ехать?! Куда? – всполошился Вышеня.

– Затем, что так надо! А куда – скоро узнаешь. Ужинай борзо и собирайся! А я тем временем распоряжусь, абы седлали коней и приготовили харч. С тобой поедет Истома…

Лишь когда Новгород оказался далеко позади,
Страница 16 из 24

Истома перестал отшучиваться (он вел себя достаточно вольно не только с дворянским сыном, но и с самым Остафием) и наконец сказал, куда они держат путь – на Онего. Вышеня знал, что на Онежском озере есть земли, принадлежащие отцу, но никогда там не бывал. Да и вообще, туда ездил только Истома, в основном зимой, по санному пути. Оттуда он пригонял добрый десяток саней, груженных копченой и вяленой рыбой, а ближе к весне – кипы беличьих шкурок и другие меха. Онежская белка «шёневерк», как ее называли иноземцы, стоила больших денег, и отец имел на ней хорошую прибыль.

Сам же боярин по поводу своей вотчины на Онежском озере был удивительно немногословен. В нежелании отца распространяться на тему Онеги Вышеня заподозрил какую-то тайну. Однажды он прямо спросил его об этом. Отец грозно нахмурил брови и коротко ответил: «Не твоего ума дело!»

– Держи уши на макушке, – предупредил Истома боярского сына. – Места здесь глухие, разбойные. Того и гляди попадем в переделку.

Вышеня лишь пренебрежительно хмыкнул; несмотря на юный возраст он мало чего боялся. С младых ногтей его натаскивали отменно владеть любым оружием, ведь сын тысяцкого, командовавшего новгородским ополчением, должен стоять супротив вражеской рати, если придется, рядом с отцом.

Истома настолько хорошо знал дорогу, что и в темноте легко держал нужное направление. Лошадей отец дал весьма видных, ведь путь предстоял нелегкий и дальний. Те, кто знал толк в коневодстве, были бы в восхищении от их статей.

В XIV веке русское коннозаводство из-за нашествия монголов было разорено, поэтому почти полностью прекратилось поступление благородных и очень дорогих восточных жеребцов-производителей, которые назывались «фарь». Не желая походить на быстрых татарских наездников, русские князья и бояре предпочитали ездить на грубых и медлительных лошадях.

Но наступали новые времена и представление о боярской лошади – тяжелой и неповоротливой – начало меняться. Одним из первых, кто по достоинству оценил преимущество легких татарских лошадей, стал Остафий Дворянинец. Он взял и соединил резвость лошадей приволжской вольницы – разбойников, которые называли себя татарским словом «кайсаки», то есть наездники – с выносливостью немецких клепперов. Получились невысокие, но очень быстрые, выносливые и красиво сложенные лошади для тяжеловооруженных всадников.

Именно такими были жеребчики под Вышеней и Истомой. Их обучили не пугаться диких зверей (для этого в конюшне Дворянинца стояли клетки с волками и медведями) и, если придется, сражаться с ними зубами и копытами. Это свойство лошадей из конюшни тысяцкого уже успели оценить многие видные люди Великого Новгорода, и те продавалась по очень высокой цене, почти сравнимой с теми деньгами, которыми редкие любители расплачивались за персидских жеребцов.

– А што, боярин, не пора ли нам немного перекусить и маненько отдохнуть? – спросил Истома, когда они удалились на весьма приличное расстояние от Новгорода. – Знаю тут пещерку одну, в ней и лошади поместятся.

Небо уже посветлело и раннее утро разлило над озером, мимо которого они проезжали, большой жбан белого тумана.

– Согласен! Пора, – радостно ответил Вышеня. – Я голоден, как волк. – Он и впрямь сильно проголодался; после разговора с отцом ему кусок в горло не лез.

Пещерка действительно была хороша – просторная, защищенная от ветра и влаги густым кустарником у входа. Правда, увидев посреди нее большое черное пятно пепла, Вышеня немного встревожился, но Истома успокоил его:

– Не боись, боярин. Ужо извини – эту пещеру знаю не только я. Место ведь проходное. Мне вот тоже приходилось здесь несколько раз костры жечь. Но края тут дикие, и летом по бездорожью сюда трудно добраться. Ты уж сам в этом убедился. Вот зимой – другое дело. Да и какая надобность по лесам и болотам плутать? Так и сгинуть недолго.

– А вдруг разбойники? Вишь-ко, пепел-то свежий.

– Однако ты глазастый, боярин, – с уважением сказал Истома. – И то верно – пепел точно не прошлогодний… – Он взял щепотку пепла, растер между пальцев, понюхал. – Дней десять назад костер горел. Ну дак нам-то что? Ежели и останавливались какие люди здесь, то ныне они далеко. Располагайся, боярин, а я пока лошадок обихожу да сушняк для костра соберу…

Подкрепившись, решили немного поспать. Вышеня уже с трудом держал глаза открытыми, так сильно тянуло его после сытной еды в сон. Уснули оба в один момент, едва легли на постель из веток, срезанных Истомой. Лошади стояли здесь же; они задумчиво жевали сочную траву (труды все того же Истомы) и с вожделением косились на саквы с овсом, – запас на всякий случай – лежавшие рядом с тугими переметными сумами, в которых хранились продукты.

Проснулся Вышеня от того, что его кто-то грубо пнул под ребра. Он подскочил как ошпаренный и хотел схватиться за меч, но вместо него оказалось пустое место.

Пещера полнилась народом, разбойным с виду. При виде ошеломленного лица юноши все дружно заржали.

– А птенчик-то с норовом, – вполголоса сказал разбойник, заросший черной бородищей по глаза. – Чай, богатенький. Одежонка справная. Интересно, што там у него в мошне?

– Убери руки, Ворон, – вдруг раздался хорошо знакомый Вышене голос Истомы. – А то как бы чего не вышло, – голос доносился из дальнего конца пещеры, терявшегося в темноте.

– Кто там такой храбрый? – с деланным спокойствием спросил разбойник, судя по всему, атаман шайки, но острый кадык на его длинной шее начал бегать вверх-вниз.

Подручные Ворона, поначалу несколько опешившие, схватились за оружие. Оно было у них очень разношерстным. У одного – большой тевтонский меч, совершенно бесполезный в тесноте пещеры с ее низким потолком, у второго – рогатина, у третьего – дубина, окованная железом, у четвертого сулица – метательное копье, а у остальных – ножи, топоры и кистени. У некоторых имелись и луки, но они, за отсутствием налучий, висели не у пояса, а за спиной.

– Это я, Ворон, – ответил Истома и показался на освещенном месте, готовый в любой момент спрятаться в глубокой нише.

Разбойники подбросили в затухающий костер несколько сухих веток, языки пламени поднялись высоко, и теперь пещера предстала перед глазами собравшихся во всей своей дикой красе. Порода, в которой образовалось естественное углубление, изобиловала включениями слюды, и ее крохотные пластинки заиграли-засияли, будто драгоценные камни. Разноцветные зайчики запрыгали по человеческим лицам в безумном хороводе, подчиняясь игре повелителя огня, древнего бога русичей Сварога.

– Истома?! – удивился Ворон. – Ты што здесь делаешь?

– То же самое и я хочу спросить у тебя, – дерзко ответил холоп Остафия Дворянинца. Истома стоял с луком в руках, и его стрела метила точно в сердце атамана разбойников. А уж стрелял он, как говорится, дай бог каждому; Вышеня это точно знал.

Видимо, и Ворону было известно это мастерство Истомы, потому что он осторожно сказал:

– Ты это… лук-то опусти. А то, неровен час, не удержишь тетиву…

– Всяко может случиться, – невозмутимо подтвердил Истома. – Скажи своим людишкам, абы вышли из пещеры.
Страница 17 из 24

Надыть поговорить…

Разбойники негодующе зашумели.

– Цыц! – рявкнул на них Ворон. – Пошли все прочь!

Ворча, словно голодные псы, у которых отняли кость с мясом, разбойники удалились. Они хорошо знали буйный нрав своего предводителя, а потому даже не подумали ему перечить – себе может выйти дороже.

– Ну? – требовательно сказал Ворон.

– Меч парню отдай, – молвил ему в ответ Истома, все так же держа атамана разбойников на прицеле.

– Вона лежит… – буркнул Ворон, и Вышеня с быстротой куницы вооружился.

– А вот теперя мы и погутарим… – Истома опустил лук, подошел к Ворону и прошептал ему на ухо несколько слов.

Мрачное лицо атамана разбойников разгладилось, он заулыбался, что еле угадывалось из-за буйной поросли, и сказал:

– Так енто же другое дело… Значитца, ты сын тысяцкого Остафия Дворянинца? – спросил он у Вышени.

«Зачем сказал?!» – мысленно вознегодовал Вышеня, бросив злой взгляд на Истому. Но тот лишь ободряюще опустил веки; мол, так надо.

– Да, сын, – сухо ответил Вышеня.

– Надо же… – Ворон покачал головой. – Мы с твоим батюшкой – ого-го… – но тут же, спохватившись, умолк, и его странное и многозначительное «ого-го» осталось недоговоренным, – Однако, – продолжил он, – нам бы тоже надо схорониться в пещерке. Отдохнуть, откушать дичины… Не возражаешь? – спросил он Истому.

– Милости просим. Ты тока предупреди своих татей, штоб вели себя благоразумно.

– Не сумлевайся, они у меня смирные… – Ворон рассмеялся.

Его примеру последовал и Истома.

«Неужели Истома был разбойником?! – думал Вышеня со страхом. – А если он и теперь состоит в шайке? Да уж, удружил мне отец… Што дальше-то будет?»

Вопреки его страхам и опасениям, разбойники вели себя тихо и мирно. О них много чего было говорено в Новгороде, и Вышеня представлял их монстрами, в которых нет ничего человеческого. Но глядя, как они суетятся возле костра, где запекался добрый кусок лосятины, слушая их шутки-прибаутки, боярский сын с удивлением понял, что разбойники ничуть не хуже отцовских холопов.

В какой-то мере они походили на ушкуйников. Только те были более ухоженными да и одежонка на них была получше. Что их роднило, так это свободное поведение. Они совершенно раскованно смеялись, шутили, а когда попробовали хмельного ставленого мёда, которым угостил их Истома с согласия Вышени (отец был весьма предусмотрительным и приказал дать беглецу баклагу горячительного напитка), то и вовсе развеселились. Откуда-то появились гусли и разбойники складно запели былину про знаменитого новгородского купца Садко и его встречу с морским царем:

– Ты гой еси, Садко, купец богатыя!

Ты веки, Садко, по морю хаживал,

А мне-то, царю, дань не плачивал.

Да хошь ли, Садко, я тебя живком сглону?

Да хошь ли, Садко, тебя огнем сожгу?

Да хошь ли, Садко, я тебя женю?

Когда дошло до ответа Садко морскому царю, разбойники начали петь совсем не то, о чем говорилось в былине. Вышеня засмущался; ему никогда не доводилось слышать таких острот и такого вычурного мастерского сквернословия, хотя промеж себя новгородский люд грешил матерщиной, и боярский сын поневоле запоминал разные обороты.

Грамоту, как и былины, знали не все бояре Новгорода, но Остафий Дворянинец давно уяснил, что умение читать, писать и знать, откуда пошла земля Русская, очень помогает и в общественной жизни, и в торговых делах. Поэтому для своих сыновей он нанял учителя, да не простого, а иностранца.

Правда, при этом Остафий запретил детям рассказывать, кто их обучает, что было большой загадкой. Мсье Адемар (так звали учителя) всегда ходил в черном, был замкнут, нелюдим. Он очень редко появлялся на улицах Новгорода, в таком случае надевая одежду простолюдина и стараясь отмалчиваться, когда к нему обращались, – мсье Адемар неважно владел русским языком, хотя обучался быстро и даже выучил словечки, которые не произносят в приличном обществе. В основном мсье Адемар обучал арифметике, читать и писать на латыни, а также немецкому и французскому языкам.

Первое время учеба у Вышени шла туго, а что касается старшего брата, Варфоломея, так у того она вообще не задалась. Варфоломей больше любил махать мечом и упражняться в конной выездке, все его мысли были связаны с воинскими доблестями, ожидавшими его впереди, как он мечтал.

Кроме всего прочего, мсье Адемар, уже в частном порядке, начал преподавать и историю. Он рассказывал о рыцарях-крестоносцах, о том, как они дрались с сарацинами, чтобы освободить Святую землю от неверных. О неведомых землях и чужих странах, где всегда стоит лето и где водятся диковинные животные, похожие на зверя Индрика из русских былин, который всем зверям отец и живет на Святой горе, ест и пьет из синего моря и никому обиды не делает.

Рассказчиком мсье Адемар был превосходным, особенно когда речь заходила о рыцарях. В такие моменты в его голубых глазах загорался фанатичный огонь, который завораживал Вышеню. И постепенно у него начала появляться мечта – когда-нибудь увидеть все то, о чем говорил мсье Адемар. А поскольку в заморских землях знание чужих языков обязательно, Вышеня, прежде отлынивавший от занятий, как и его брат Варфоломей, приналег на учебу со всей юношеской страстью.

Что касается русских былин и сказок, то в этом вопросе не было равных матери, которая знала их наизусть. Особенно хорошо они слушались и запоминались в зимние вечера, когда на улице вьюжило, а в печке горел огонь. Вышеня смотрел на пламя, брызжущее искрами, и ему казалось, что в печке происходит действо, о котором рассказывает мать. Нарисованные огненными языками диковинные звери и птицы, благородные витязи, побеждающие разную нечисть, хитрые и коварные враги земли Русской возникали перед его взором и тут же исчезали, уступая место другим персонажам, а он сидел, как завороженный.

Ходил Вышеня и в церковную школу, где старый дьяк Киприан учил детей русской грамоте и письму. Поначалу для Вышени казалось легкой игрой выводить буквы на длинной вощеной дощечке с бортиками. Буквы были вырезаны и заполнены воском. Чего проще – веди писалом по резьбе – и все дела, а когда дощечка исписана, загладь воск лопаточкой, что на конце писала, и пиши по-новой. Но когда начали упражняться в письме на бересте, Вышеня приуныл. Это уже был нелегкий труд, потому что для написания буквы на куске бересты приходилось прилагать гораздо больше усилий, чем на вощеной дощечке.

Но и это еще было полбеды. Настоящие страдания начались тогда, когда дьяк Киприан заставил учить священные тексты и разные молитвы. Унылое, монотонное бубнение буквально сводило Вышеню с ума. Живой и неусидчивый по натуре, он не мог выдержать многочасовых бдений над молитвословом под присмотром дьяка и сбегал с занятий. Разозленный дьяк называл его безбожником, хотя это было совсем не так – Вышеня в Бога верил и чинно-благородно посещал вместе с отцом все церковные службы.

Правда, после того как в усадьбе Дворянинца появился Истома, вера Вышени в то, что написано в Библии, несколько поколебалась. Истома был язычником, хотя и скрывал ото всех, что поклоняется древним богам, только не от Вышени –
Страница 18 из 24

они чересчур часто и подолгу общались. Истома не склонял Вышеню в старую веру, но иногда у него получались такие удивительные штуки, что холоп казался мальчику колдуном.

Что касается мсье Адемара, то однажды тот неожиданно исчез. Когда встревоженный Вышеня спросил, куда девался учитель-иностранец, отец нахмурился и коротко ответил: «Уехал». Всем своим видом он дал понять сыну, что дальнейшие расспросы на эту тему неуместны…

Когда с завтракам было покончено и из-за дальних лесов уже показалось солнце, разбойники легли спать, а Истома начал прощаться.

– Рад был нашей встрече, – проникновенно признался Ворон, и они обнялись. – В жизни всяко быват, поэтому, ежели што, милости просим…

– Благодарствую за хорошую компанию, добрую дичину и за теплые слова, – ответил Истома, загадочно улыбаясь. – Ты прав, судьба-судьбинушка – хитрая баба, за нею нужон глаз да глаз. Поживем – увидим…

Разбойники не отстали от своего атамана, тепло проводили нечаянно встреченных путников, и вскоре Вышеня с Истомой рысили по узкой, изрядно заросшей дороге, больше похожей на звериную тропу.

Вышеня долго крепился, но затем все-таки спросил:

– Откуда знашь этого Ворона?

– Оттуда… – буркнул Истома, но сразу же спохватился, сообразив, что его ответ попахивает грубостью и хамством. – В жизни разные повороты случаются, боярин. Вот как на этой дорожке. Пока она ровная и даже без колдобин, но примерно через два поприща[31 - Поприще – верста; старорусская путевая мера. В XIV веке 1 поприще равнялось 1131 м.] пойдут такие страшные обрывы, што впору повернуть обратно. Ан, нельзя. Нам нужно тока вперед.

– Ты был разбойником? – прямо спросил Вышеня.

– Нет, до этого я ишшо не опускался, – спокойно ответил Истома. – Было дело, однажды я примкнул к ватаге ушкуйников и ходил в походы под началом Ворона. Это, конешно, тайна, но тебе я ить скажу: Ворон, как и ты, боярского рода.

– Не может быть!

– Ох, боярин, еще как могеть…

– Но почему?…

– Мало ли недругов у твоего отца? – вопросом на вопрос ответил Истома.

– Хватает… – Вышеня помрачнел; он понял, что Истома не склонен рассказывать историю жизни атамана разбойников.

– То-то же… Вот и у Ворона их было больше, чем надыть.

Тут Вышеня хотел спросить, что подразумевал Ворон, когда сказал ему: «Мы с твоим отцом – ого-го…», да вовремя прикусил язык. В жизни отца было много разных тайн, это Вышеня давно уяснил, но копаться в них, тем более с помощью холопа, ему не хотелось. Пусть все будет как есть…

Солнце поднялось выше и начало припекать, что редко бывает на севере. Сонно покачиваясь в седле, Вышеня думал лишь об одном – как там его друзья-товарищи Бориска Дворянинец и Семка Гостятин и не потащили ли их к посаднику, чтобы привлечь к ответу? Мысли Вышени, несмотря на красоты окружающей природы, были мрачными и безысходными – хоть в омут головой. Несмотря на свой юный возраст, парень понимал, что возврата к прежней вольной и беззаботной жизни уже не будет.

Глава 3

Засада

Виконту Жоффрею де Шатобриану семья выделила укрепленную усадьбы – манору, без привычного для Жанны донжона[32 - Донжон – главная башня в европейских феодальных замках, находилась внутри крепостных стен, в самом недоступном и защищенном месте.], как в замке Бельвиль, но с высокими оборонительными стенами и двумя угловыми башнями.

Усадьба представляла собой длинный двухэтажный дом с хозяйственными пристройками. На первом этаже дома находились гостевые комнаты, просторный зал с невысоким потолком, рядом с ним – кухня и подвал. На втором этаже тоже был зал примерно таких же размеров и большая гардеробная; здесь Жоффрей обустроил для себя и молодой жены просторную спальню, слуги повесили тяжелые ковры-занавеси, и получилось отдельное помещение.

Свадьба для Жоффрея де Шатобриана вылилась в немалые деньги; Жанна даже жалела бедного муженька. В те времена женитьба была делом весьма обременительным. Невесте требовалось огромное количество предметов туалета: одежды из парчи и шелка, диадема и пояс из золота, шпильки из серебра и тому подобное. А еще ей нужны были расшитые каменьями кошельки, нож с рукояткой, украшенный резьбой, резные игольницы с эмалью, часослов с богатыми миниатюрами в переплете с позолотой, камеристка, сопровождающая при выходах, конюший, прокладывающий дорогу в толпе, капеллан, чтобы служить по утрам мессу, горничная, повар…

Но и это еще далеко не все. Когда Жанна родила своего первенца, которого назвали на английский манер Джеффри, и хозяйство супругов де Шатобриан начало разрастаться, ей потребовался дворецкий и эконом. Ну и, конечно, как обойтись без добротной мебели: красивых резных кресел, длинных столов, шкафов для посуды?..

Нужно сказать, что Жанна тяготилась своими обязанностями хозяйки маноры. Постоянно быть на виду, развлекать многочисленных гостей, в основном обедневших дворян, слетавшихся в богатую усадьбу Шатобрианов, чтобы подкормиться. Слушать дурацкие песенки свиты и менестрелей было ей невмоготу. Она сама себе казалась мухой, попавшей в свежий мед – и сладко, и вкусно, но выбраться никак невозможно.

Единственным сто?ящим развлечением для молодой супруги Жоффрея де Шатобриана поначалу были лошади. Обычно дамы выбирали себе для прогулок дженетов – небольших спокойных лошадок. Но только не Жанна. Ее любимцем стал молодой рысак-палфрей[33 - Палфрей – верховая лошадь, которую дрессировали специально для дамской езды.] по имени Фалькон. Жеребец был потрясающе быстр, и за Жанной никто не мог угнаться. Фалькон летел во всю прыть: наверное, ему, как и его хозяйке, скорость доставляла истинное наслаждение.

А спустя год, после того как Жанна родила второго ребенка (девочку, которую назвали Луиза), у нее появилось время заняться тем, что она больше всего любила – упражнениями с оружием.

Однажды – совершенно неожиданно – в маноре Шатобрианов появился Раймон де ля Шатр. Жанна очень обрадовалась дорогому гостю, который не спешил покидать гостеприимных хозяев. Потом он признался Жанне, что его послал сеньор Морис де Бельвиль, дабы он служил в качестве телохранителя молодой хозяйки – времена стали смутными.

Правда, Жанну несколько удивило, что де ля Шатр – непоседа, каких поискать – вдруг превратился в одного из тех дворянчиков, полных бездельников и прихлебателей, что окружали Жоффрея. Мало того, по натуре бретёр, он вел себя тише воды, ниже травы. Разгадка его поведения оказалась совершенно тривиальной – Раймон де ля Шатр к тому же скрывался в маноре Шатобрианов от мести графа Робера д'Артуа, убив в поединке его лучшего друга и наперсника. Граф д'Артуа находился в дружеских отношениях с Филиппом Валуа, претендовавшим на корону Франции, поэтому бедняга де ля Шатр бросился к сеньору Морису де Бельвилю за помощью, а тот в свою очередь отослал его к Шатобрианам.

Вышло все как в сказке: и волки сыты, и овцы целы. Жанна получила надежного друга и телохранителя, а де ля Шатр – великолепное убежище. Уж где-где, а в маноре искать бретёра вряд ли кто догадается, да и связываться с виконтом себе дороже – вес Шатобрианов во Франции был
Страница 19 из 24

не меньшим, чем вес семейства д'Артуа.

Для тренировок Жанна приказала отгородить высоким забором часть двора, и когда гости играли в мяч, де ля Шатр преподавал ей науку убивать. Она уже изрядно повзрослела и превратилась из нескладного худого подростка в превосходно сложенную молодую женщину. Ее платье скрывало железные мышцы, которые виконтесса тренировала совершенно необычайным способом. Ускакав в лес, она снимала одежду, и в одном трико, тесно облегающем ее гибкое тело, начинала лазать по деревьям, используя только силу рук. Лесничий Шатобрианов, однажды нечаянно подсмотревший «упражнения» госпожи, был ошеломлен – она буквально летала среди ветвей, перескакивая с ветки на ветку, как обезьяна.

Но и это было еще не все. В одной из комнат дома лежали два тяжелых металлических шара, и каждое утро, до прогулки с девушками в лес, Жанна упражнялась с ними. Первое время ей было и трудно и больно, но спустя полгода шары в ее руках уже порхали.

Раймон де ля Шатр оказался великолепным учителем. Он показывал приемы фехтования не только с мечом и щитом, но и с мечом и дагой – кинжалом для левой руки, а также с другим оружием: коротким немецким мечом брайтсаксом, дюсаком – венгерской саблей… Больше всего Жанне нравился топор. Особенно с шипом на обухе, которым легко пробивался любой шлем. Поначалу все топоры казались ей слишком тяжелыми, но затем она нашла орудие по руке, приноровилась, и успехи не замедлили сказаться. В фехтовании им Жанна иногда брала верх даже над де ля Шатром, который просто пугался хищному блеску в глазах своей ученицы и ее звериной грации.

Что касается супружеской жизни, то Жанна так и не смогла приноровиться к повадкам мужа. Для Жоффрея охота и рыцарские поединки были смыслом жизни; он даже к собственным детям относился с меньшей любовью, чем к лошадям, не говоря уже о своих ловчих соколах. Всеми хозяйскими делами ведала Жанна, виконта они мало интересовали. Тем не менее к жене он испытывал добрые чувства, никогда не позволял грубостей, оставался на удивление верен и благочестив. И все равно любви как таковой между ними не было. Существовали лишь некоторая привязанность и долг.

В принципе, Жанна жила счастливо, особенно с того момента, как в маноре появился Раймон де ля Шатр. Спокойная жизнь в провинции ее вполне устраивала. Так жили многие французские дворянки того времени. Стоило ли сетовать на отсутствие неких возвышенных чувств между мужем и женой, если жизнь была безбедной, сытой, в которой существовало множество других радостей, забот и забав…

В один из ясных весенних дней Жоффруа де Шатобриан, забрав с собой всю свою свиту, отправился на турнир, а Жанна, обрадованная возможностью быть предоставленной самой себе, заставила прислугу заниматься разными делами и выехала на прогулку вместе с де ля Шатром.

Они ехали медленно, никуда не торопясь и перебрасывались шуточками. С шевалье виконтесса чувствовала себя свободно и раскованно. Ему уже было много лет по ее понятиям, – около тридцати – поэтому он казался Жанне добрым дядюшкой.

– …Один скупой рыцарь решил сэкономить на трубадуре и пел под окнами Прекрасный Дамы до тех пор, пока она, утомившись швырять в него цветочные горшки, сама не выбросилась с балкона, – лукаво поглядывая на де ля Шатра, рассказывала Жанна одну из смешных рыцарских историй, бытовавших среди женской половины маноры Шатобрианов.

Де ля Шатр не остался в долгу:

– Ах, эти женщины… Они так требовательны к мужчинам, что те не знают, как им угодить – как вести себя, что говорить и что надевать. Мне довелось слышать страшную историю, как один храбрый рыцарь, не успев выехать на поле брани, тут же упал замертво. Оказалось, отважного сеньора хватил удар, когда ему сказали, что белый плащ с серебряной каймой, который был на нем, в этом сезоне уже не в моде.

– Бедные мужчины… – Жанна изобразила на своем свежем личике напускное страдание. – Как они мучаются от дамских капризов… – Тут она лукаво улыбнулась, а затем продолжила, нахмурив брови: – Моя дуэнья тоже как-то рассказала мне страшную историю о том, как один храбрый рыцарь так смачно делился со старым боевым конем подробностями своих любовных подвигов, что бедное животное не выдержало и само пришло на живодерню. – Жанна звонко расхохоталась.

Ее поддержал и де ля Шатр. Он тоже был в прекрасном настроении. Его вполне устраивала должность наставника в военном деле, хотя беспокойная бродячая натура шевалье постоянно напоминала о себе, особенно в тоскливые зимние вечера. Раймон де ля Шатр относился к Жанне с душевным трепетом, хотя и не знал, почему. Она не была похожа на других женщин. С виду цветочек, – скорее нераспустившийся бутон, – юная и нежная, она превращалась во время учебных поединков в львицу. Ее изящные руки становились железными, удары с каждым занятием все коварней и опасней, а передвигалась она с такой скоростью, что даже он, опытный и искушенный боец, не всегда успевал уследить за ее перемещениями.

– Скажите, шевалье, – если, конечно, это не секрет – почему вы до сих пор не женаты? – неожиданно спросила Жанна.

По ее вдруг посерьезневшему личику де ля Шатр понял, что отшутиться не удастся. Нужно или сказать правду, или уклониться от ответа, что было неприлично, или, что еще хуже, – соврать. Он выбрал первое. Ему не хотелось выглядеть в глазах дочери своего покровителя, сеньора Мориса де Бельвиля, лжецом.

– Вам не доводилось слышать историю рыцаря Ульриха фон Лихтенштейна? – спросил шевалье.

– Нет, – с некоторым удивлением и заинтересованностью ответила Жанна.

– Странно… Он сочинял прекрасные любовные песни и входил в число лучших миннезингеров прошлого века.

– Увы, мне его произведения неизвестны… – Жанна пожала плечами; она любила музыку, но слабо в ней разбиралась.

– Была у рыцаря одна особенность, – продолжил де ля Шатр. – Ульрих фон Лихтенштейн был богатым господином из Штирии[34 - Герцогство Штирия – одно из территориальных княжеств Священной Римской империи и коронная земля Австро-Венгрии.] и почитателем женщин, какого свет не видывал. Так вот, уже в юности он влюбился в одну знатную даму, постоянно крутился возле нее и, бывая в качестве благородного пажа в ее покоях, всегда выпивал воду, в которой та мыла руки.

Когда кавалера Ульриха в Вене посвятили в рыцари, он посчитал, что пришло время предложить даме сердца, как это было принято тогда, свою службу. Но рыцарь не имел возможности так легко приблизиться к ней, как паж, поэтому ему пришлось искать посредника. Посредничество взяла на себя его тетка – подруга дамы. Рыцарь Ульрих направлял даме песни собственного сочинения; та принимала их, даже хвалила, но всегда отвечала, что господин Ульрих пусть даже не мечтает, что его услуги будут приняты. Другими словами, госпожа уверенно следовала правилам флирта: отталкивать, но при этом и поощрять, дабы несчастный влюбленный постоянно терзался сомнениями.

Однажды госпожа заявила тетушке: «Если бы твой племянник и был равен мне по рангу, все равно он мне не нужен, потому что у него очень некрасиво выпирает верхняя
Страница 20 из 24

губа». Дело в том, что природа наградила рыцаря Ульриха фон Лихтенштейна толстой верхней губой, по размеру в два раза больше нормальной.

Когда тетушка передала ему эти слова, бедный Ульрих приказал запрячь коня и поскакал в Грац. Там он разыскал лучшего лекаря и предложил большие деньги, чтобы тот помог ему. Операция прошла успешно, от большой губы не осталось и следа. Несчастный пациент полгода провел в Граце, пока рана полностью зажила. За это время от него остались кожа да кости. Он не мог ни есть, ни пить: что бы он ни брал в рот, его сразу же тошнило, потому что губу смазывали неприятной зеленой мазью.

Весть об операции дошла и до дамы. Она написала тетушке о том, что рада увидеть подругу. «Можешь привезти с собой и племянника, – милостиво разрешила дама, – но только для того, чтобы я могла увидеть его исправленную губу; ни для чего другого». Так закончилась большая любовь рыцаря Ульриха фон Лихтенштейна.

– Простите, мсье Раймон, но какое отношение имеет эта история к вам? – спросила Жанна.

– Самое непосредственное. В свое время и я имел неосторожность влюбиться, и у меня был объект женского рода для обожания и почитания, и я вел себя почти так же глупо, как рыцарь Ульрих фон Лихтенштейн.

– И чем закончилось ваше увлечение?

Де ля Шатр саркастически хохотнул:

– В 1310 году мне довелось принять участие в Лионской войне. Когда я возвратился в свое поместье, то обнаружил, что объект моего преклонения – дама, чей платок я всю войну носил возле сердца – вышла замуж за богатого барона. Вот такая незамысловатая история приключилась с вашим покорным слугой, который с той поры перестал заниматься глупостями, связанными с женитьбой. В мире есть много других интересных вещей, уж поверьте мне, сеньора.

– Может, вы и правы… но мне кажется, что у вас все еще может измениться.

– Не исключаю такой возможности. Но только в том случае, если стану богатым. А это, сами понимаете, вряд ли возможно. И потом, уж не прикажете ли мне жениться на простолюдинке?

– Нет, нет, что вы! И в мыслях ничего подобного не было. – Тут Жанна пришпорила коня и уже на скаку прокричала: – Что-то мы застоялись на одном месте! Вперед!

– Ах, милое дитя! – невольно вырвалось у шевалье. – Ничего-то ты еще не знаешь о превратностях жизни… – Он пустил коня рысью, потому что угнаться за резвым жеребчиком виконтессы не имелось никакой возможности. – Однако простолюдинки чертовски хорошо смыслят если не в высокой любви, то в плотских утехах точно… – пробормотал себе под нос де ля Шатр, и на его длинном, резко очерченном лице появилась сальная улыбка.

Упоение полетом – а иначе стремительный бег ее скакуна никак нельзя было назвать – вызвало на щеках Жанны густой румянец. Она ликовала – свобода! По сторонам мелькали редкие деревья, из-под копыт жеребца разбегалась и разлеталась разная мелкая живность, а однажды на ее пути попалась даже семейка диких свиней, и Жанна закричала: «Ого-го! Прочь с дороги!» Полосатые поросята порскнули во все стороны, а ошеломленный кабан-секач с испугу присел на задние конечности и даже не подумал проявить свою обычную боевитость.

Так она неслась добрых полчаса, пока вместо редколесья и кустарников на ее пути не поднялся сплошной стеной густой лес. Остановив коня, Жанна развернула его и послала вперед неспешным шагом – он был взмылен, ему нужно было немного отдохнуть от бешеной скачки…

В былые времена сосновые и буковые леса покрывали почти всю Францию. Но к началу XIV века их обширное выкорчевывание коренным образом изменило внешний облик поселений и окружавший их ландшафт – прежде крохотные поляны, пригодные для строительства, расширились, воды отступили, равнины протянулись до холмов и болот. Население росло, и чтобы прокормить большее количество людей, требовалось увеличивать площадь обрабатываемых земель. Поэтому многие леса пошли под топор.

Для крестьян и вообще мелкого трудового люда лес был источником дохода. Туда выгоняли пастись стада, там набирали осенью жир свиньи – главное богатство бедного крестьянина: тот забивал животных после откорма на желудях, и это сулило ему на зиму средства к выживанию. Дома, орудия труда, очаги, печи, кузнечные горны существовали и действовали только благодаря дереву и древесному углю. В лесу собирали дикорастущие плоды, которые служили основным подспорьем в рационе сельского жителя, а в голодные времена давали ему шанс продержаться до нового урожая. Там же заготовляли дубовую кору для дубления кож, золу кустарников для отбеливания или окраски тканей, но особенно – смолистые вещества для факелов и свечей, а также мед диких пчел. Кроме того, лес снабжал мясом, шкурами и мехами.

Правда, существовали суровые законы и обычаи, ограничивавшие права крестьян на пользование древесиной и плодами, а охота предназначалась лишь для влиятельных персон. Поэтому браконьерство часто оставалось для простолюдинов единственным способом выжить. Однако в случае поимки браконьеров отправляли в тюрьму, а разбойников могли и вздернуть на ближайшем дереве без лишних разговоров.

Именно такая компания собралась в лесу, который принадлежал Шатобрианам, – браконьеры и разбойники, что называется, в одном флаконе. Они явно кого-то поджидали. Один из них забрался на дерево и вглядывался вдаль, благо шайка расположилась на краю леса, дальше тянулось редколесье и поля.

– Ну что там, Жакуй? – время от времени нетерпеливо спрашивал его верзила с темным лицом в шрамах, одетый в невообразимые лохмотья – вожак шайки. Его звали Бешеный Гиральд. Несмотря на непрезентабельную одежду, он вооружился не дубьем с металлическими шипами, а настоящим рыцарским мечом. Каким образом тот к нему попал, оставалось лишь гадать, но, похоже, судьба прежнего владельца меча, оказалась незавидной.

Остальные вооружились хуже своего предводителя, но тем не менее представляли для путника грозную силу, даже если тот будет в компании. Вместе с Жакуем, торчавшим на дереве, словно ворон, их насчитывалось пятеро.

Неожиданно в глубине леса раздался треск сучьев, и чуткий разбойник по прозвищу Бернар Рваный Нос всполошился:

– Лесничие!

– Остынь, – насмешливо сказал Бешеный Гиральд. – Лесничие далеко отсюда. Сегодня они собрались в таверне старой ведьмы Бернадетты, чтобы почтить святого Губерта, которого считают своим покровителем.

– Но день святого Губерта приходится на позднюю осень, по окончании охоты на оленей! – возразил Бернар Рваный Нос. – А сейчас лето.

– Дурачина… – Вожак шайки снисходительно ухмыльнулся. – Лесничие уже давно постановили отдавать почести святому Губерту каждый месяц. Чтобы он не оставил их в своих милостях.

– Просто они собираются раз в месяц, чтобы обсудить свои дела и наметить планы на будущее, – рассудительно сказал Плешивый Арну, который был старше остальных разбойников минимум вдвое. – А заодно и хорошо выпить.

– Знаем мы их планы… – мрачно пробурчал Гастон Отшельник. – Охота на нашего брата – вот их главный план. – Он принюхался. – А все-таки к нам кто-то едет. Я чую запах лошадиного пота. Это точно
Страница 21 из 24

не лесничий.

– Ты чертовски догадлив, – ответил Бешеный Гиральд и хохотнул. – Это наш друг и покровитель. Прошу любить и жаловать… – И он эффектным движением указал на кусты, откуда сначала высунулась лошадиная морда, а за ней показался и сам всадник, облаченный в броню и топфхельм – немецкий шлем полностью скрывающий лицо. – Ваша милость, мы готовы! – бодро отрапортовал он рыцарю.

– Только не упустите! – Голос рыцаря прозвучал из-под шлема глухо, словно из склепа. – И запомните: мне он нужен пусть и раненым, но живым. Живым! – его одежда и доспехи были зеленовато-серого цвета, незаметного на фоне леса, а черный щит не имел обязательного для рыцарей изображения герба.

– Не сомневайтесь, мсье, исполним все в лучшем виде. Наш Гастон – стрелок, каких поискать. Сшибет с коня, как еловую шишку. А как насчет… м-м… денежек?

Рыцарь достал из сумки увесистый кошелек, тряхнул им – раздался звон серебра.

– Будет дело – будут деньги, – веско сказал он по-прежнему загробным голосом.

Разбойники повеселели, зашевелились. Только Плешивый Арну посматривал на рыцаря с подозрением – ему пришлось в свое время повоевать, и он знал, что рыцари честны только между собой, и то не всегда, а простолюдинов держат за собак. Разве можно держать слово, даденное животному?

– И еще одно условие, – продолжил рыцарь. – Даму не трогать ни в коем случае! Только связать, если будет брыкаться.

– Вижу! – вдруг крикнул дозорный Жакуй.

– Сколько их? – спросил Бешеный Гиральд.

– Один… Одна! Это женщина.

– Пропустить! – скомандовал рыцарь.

Жанна промчалась вихрем мимо сидевших в засаде, и те лишь облизнулись, узрев ее свежее румяное личико. Затем потянулось ожидание.

– Видимо, она сегодня без сопровождения… – наконец не выдержал и высказал общее мнение Бешеный Гиральд.

– Нет! Такого не может быть! – резко ответил рыцарь.

И тут, словно в подтверждение его слов, снова раздался крик Жакуя:

– Рыцарь! Близко!

Гастон Отшельник хищно ухмыльнулся и попробовал тетиву большого тисового лука; она ответила ему басовитым гудением…

Де ля Шатр неожиданно встревожился. Жанна уже скрылась вдали, его жеребец по-прежнему шел рысью, но дурное предчувствие заставило рыцаря дать ему шпоры, и курсер прибавил ходу. Однако так быстро, как палфрей Жанны, он, конечно же, скакать не мог – был для этого слишком тяжел.

Своего курсера – боевого рыцарского коня – Раймон де ля Шатр воспитывал лично, не доверяя столь серьезное дело даже своим преданным конюхам. В бою или во время рыцарского поединка жеребец де ля Шатра становился чистым зверем: дико ржал, крушил копытами всех подряд и кусался, словно лев. Видимо, ему передалось настроение хозяина, и он тоже почувствовал неладное, потому что мышцы его вдруг напряглись, а бег стал мощным и угонистым.

Когда из зарослей вылетела стрела, де ля Шатр уже был готов к чему-то подобному. Крохотная, но густая рощица на невысоком холмике, практически на опушке леса, еще издали привлекла его внимание – лучшего места для засады и желать нельзя. Рыцарь мигом закрылся щитом, но немного не успел: стрела вонзилась в хаубергон, который шевалье никогда не снимал по привычке записного бретёра. Он сам часто убивал с помощью ухищрений и коварства, готовый в любое время дня и ночи к неожиданностям, в том числе и к удару из-за угла.

Вторая стрела уже звякнула наконечником о баклер и отлетела от него, как горох от стенки. Щит де ля Шатра, изготовленный искусными мастерами Толедо, отличался большими размерами; кроме того, металл на нем был особенный, очень прочный – его не брала никакая стрела.

– Эхей! – азартно вскричал де ля Шатр и, вместо того чтобы умчаться подальше от этого места, направил курсера прямо в рощицу. Стрела, застрявшая в хаубергоне, лишь оцарапала его тело и придала рыцарю больше злости.

Разбойники не ожидали такого поворота событий. Конь де ля Шатра, проломив грудью весьма слабую естественную защиту шайки в виде кустарника и нескольких молодых деревьев, сразу же сшиб на землю стрелка, Гастона Отшельника.

Затем в дело вступил меч рыцаря. Сначала под его ударами пал Плешивый Арну, вооруженный копьем, и де ля Шатр напал на Бешеного Гиральда. В рощице размахнуться было негде, и сражающиеся постепенно выкатились на открытое место.

Гастон Отшельник все-таки смог подняться, но его лук сломался под копытами жеребца, и он взялся за моргенштерн – увесистую дубину с шипами. Бернар Рваный Нос пытался достать рыцаря коротким копьем, а Бешеный Гиральд рубился с де ля Шатром на мечах. Он и впрямь словно взбесился: на его толстых губах пузырилась пена, в глазах плескалось безумие, а руки не знали устали.

В какой-то момент де ля Шатр перебросил меч в левую руку и выхватил из-за пояса «скорпион» – тройной кистень, к трем цепочкам которого были прикреплены железные шары с шипами. От этого редкого оружия защититься было очень трудно. Одно из «жал» кистеня оплело меч Бешеного Гиральда, а два других попали в голову и грудь. Раненый вожак шайки уже падал, когда де ля Шатр резким движением выдернул оружие из его рук.

Такой поворот событий заставил опешить двух разбойников, остававшихся на ногах. Они уже вознамерились дать деру, как неожиданно на шевалье напал рыцарь со щитом без герба. Он подкрался сбоку, и казалось, его мощное копье пронзит де ля Шатра, как иголка глупую бабочку. Но нападающий не учел того, что шевалье был без тяжелого рыцарского снаряжения.

Де ля Шатра словно смело с седла, и копье врага пронзило пустоту. Конь неизвестного рыцаря налетел на курсера, и жеребец шевалье тут же показал свой норов. Он дико заржал и вцепился зубами в шею противнику. Коварный рыцарь с трудом оторвался от жеребца де ля Шатра, развернулся, взял копье под мышку и вознамерился повторить нападение. Де ля Шатр беспомощно ворочался на земле; спрыгнув с коня, он подвернул ногу и теперь пытался подняться, чтобы забраться в седло. Шансов против копья у него не было никаких…

Глава 4

Обитель изгнанников

К Онежскому озеру они добрались поутру, на десятый день. Стояло полное безветрие. Казалось, зеркальная озерная гладь дымится – густой туман клубился над водой, поднимаясь к небу.

– Старые люди бают, што на древнем языке Онего значит «дымящееся озеро», – сказал Истома. Он почему-то чувствовал себя не в своей тарелке: что-то беспокоило его, но что именно, Истома не мог бы дать отчет даже самому себе.

Вышеня забрался на высокий камень, чтобы лучше видеть, и залюбовался потрясающим по красоте пейзажем. Туман постепенно таял. Перед взором молодого человека словно разворачивалась дорогая персидская шаль с вытканными на ней узорами. Прозрачная вода, отражая небо, блистала начищенным серебром, в ней очень четко отражались мрачные прибрежные скалы и зубчатые верхушки елей, а чуть поодаль водная ткань, на которую уже упали первые солнечные лучи, светилась чистым золотом.

Неожиданно послышались глухие отдаленные раскаты грома – один за другим, почти непрерывно. На Онего быстро надвинулись серые грозовые тучи. Вскоре они закрыли небесную голубизну, и озеро потемнело, стало похожим
Страница 22 из 24

на железо после ковки. Как ни странно, дождя не было.

И тут Вышеня вдруг заметил сине-черную тучу, внутри которой клубились темно-оранжевые вихри. Она неслась поперек движения грозовых облаков. Казалось, вот-вот страшная туча опустится ниже и сметет смерчем все на земле.

А на берегу стояла тишина, – ни ветерка, ни дуновения, – мертвый штиль. Вода у берега по-прежнему оставалась зеркально-гладкой и чистой, но в полусотне саженей от каменной глыбы, на которую забрался Вышеня, по озеру пошли огромные волны с белыми барашками. Сильный ветер сдувал с них пену и рвал в клочья остатки густого тумана.

Перед глазами боярского сына предстала ужасная картина. По озеру под всеми парусами шел корабль, похожий на поморский коч, только с двумя мачтами. Он пытался убраться подальше от берега, чтобы его не выбросило на камни, торчавшие из воды, как зубы огромного василиска-дракона, но странная буря вместе с течением тащили его обратно, несмотря на усилия искусного кормчего. В какой-то момент сильный порыв ветра сорвал один парус, и корабль лишь чудом остался на плаву. Он вздыбился на высокой волне и начал заваливаться на левую сторону. Не растерявшаяся команда в полном составе быстро перебежала на правый борт, и корабль выровнялся, а затем начал потихоньку удалятся от опасного берега.

Вышеня облегченно вздохнул, а Истома сокрушенно покачал головой.

– Эк, не повезло! – сказал он и сплюнул. – Тьфу!

– Почему «не повезло»? – удивился Вышеня. – Корабль ушел от берега, люди спаслись…

– Потому, што нам нужно было попасть именно на этот коч! Таперича жди, кады он вернется.

– А зачем его ждать?

– Затем, што нам нужно на островной погост[35 - Погост – здесь: небольшое селение.]! Там для тебя наиболее безопасное место. – Истома повздыхал немного с огорчением, а затем сказал: – Садись на коня, боярин, поищем крышу над головой. А то, чую, дождь будет.

– Но тучи ведь уходят, – показал Вышеня на небо, где через прорехи в сплошном облачном покрове начало проглядывать солнце. – Да и Онего успокаивается.

– Это все видимость. Посмотришь, погодя час-другой. У Онего нрав как у взбалмошной боярышни: глядишь, стоит вёдро, а поднял башку второй раз – гроза заходит. Так что поторапливаться надыть…

Добротно срубленная изба стояла в небольшом, но глубоководном заливе. Вымощенная каменными плитами дорожка вела на самый настоящий причал – дубовые сваи, дощатый настил и толстые кованые кольца для канатов. Похоже, здесь была стоянка того корабля, который сумел уклониться от бури.

Изба оказалась просторной, с деревянным полом, неожиданно высоким потолком и дверями в человеческий рост. Поэтому рослому, несмотря на молодые годы, Вышене не пришлось нагибаться, как в отчем доме, где стояли низкие «поклонные» двери – чтобы гость невольно кланялся хозяевам и божнице с образами.

Убранство избы было простым, как в отцовской охотничьей заимке: стол, широкие скамьи с подголовниками, служившие полатями, большой сундук с запасом харчей и разной житейской необходимостью на всякий случай. Но больше всего удивил Вышеню очаг. Вместо привычной для любого русского человека печи в избе стоял большой камин с вертелом для жарки дичи и дымоходом, тогда как большинство новгородских изб обычно топилось «по-черному». Пепел в камине был свежим, значит, коч и впрямь дожидался их прибытия. А может, его команда просто охотилась в окрестных лесах и теперь везла свою добычу на острова.

– Впечатляет? – спросил Истома, заметив удивление Вышени.

Похоже, холоп уже бывал здесь, и не раз, потому что первым делом по-хозяйски разжег камин, положил туда сухие дрова. А затем достал из сундука котелок, налил в него воды, подвесил над огнем и бросил в воду добрый кусок лосятины, подаренный им в дорогу разбойниками.

– Ну… – коротко ответил Вышеня и начал было расспросы, но Истома лишь отмахнулся; позже, мол.

– Для начала сварим хлёбово, – сказал он и откупорил кувшин, запечатанный смолой, найденный в сундуке. – А што, боярин, как насчет «королевской водицы»? Ух, крепка… Но для сугрева и поднятия настроения – само то. Подставляй чару!

– Што это? – с подозрением спросил Вышеня, понюхав прозрачный напиток, от которого разило таким крепким спиртным духом, что боярин даже поморщился.

Истома весело рассмеялся:

– Аквавита[36 - Аквавита – вода жизни; винный спирт (лат.).] называется. Лекарство от всех недугов, в том числе и от душевных. Сарацины придумали.

Вышеня отхлебнул добрый глоток и закашлялся так, что даже слезы выступили.

– Ты рыбку-то пожуй, – посоветовал Истома. – Это с непривычки. Я сам, когда первый раз выпил с жадности полкружки, думал, помру… Ну как, бодрит?

– Угу, – ответил сквозь зубы молодой боярин, грызший вяленую рыбу прямо со шкуркой, благо она была тонкой, почти без чешуи.

У Вышени от одного глотка словно огонь пробежал по жилам. Он если что и пил раньше, так только мёды, больше похожие на квас, нежели на спиртное. Спустя небольшой промежуток времени молодой боярин почувствовал, что его ноги будто отделились от тела и стали непослушными. Не дожидаясь, пока сварится похлебка, он буквально рухнул на лавку и мигом уснул…

Прибытия коча, который должен был переправить их на остров, им пришлось ждать почти три недели. За это время Истома развил бурную деятельность. «Попользовался чужими гостинцами – восполни, – сказал он нравоучительно, указывая на сундук, откуда они брали продукты. – Для добытчиков это закон».

Спустя два дня им здорово повезло – они уполевали крупного лося. Пока мясо, нарезанное на длинные тонкие полоски, подвяливалось, а затем и коптилось, Истома обрабатывал лосиную шкуру – соскоблил мездру и посыпал с изнанки сухой глиной, чтобы она вобрала в себя весь оставшийся жир. Затем он сколотил раму, натянул шкуру для просушки и установил под навесом. «Не с пустыми руками в гости придешь, боярин, – приговаривал довольный Истома, любуясь своей работой. – Твои будущие охранители любят разные меха. А еще будет целый короб вяленого мяса; ведь все здесь не оставишь, только небольшой запас. Порадуешь их…».

Таких лосей Вышеня еще не видывал, хотя с отцом охотился на них не раз и не два. Обычно у лосей шерсть грубая, буровато-черная, а у этого она была коричневой, с темными подпалинами, мягкая, с густым подшерстком. «Древний зверь, – охотно объяснил Истома. – Такие водятся только здесь. Вишь, какая громадина. Весу-то у него поболе, чем у обычных. Повезло нам, боярин. Такая удача неспроста…».

Вышеня тоже не бездельничал. Он ловил рыбу. Это занятие оказалось таким увлекательным, что иногда парень забывал даже о еде. Истома сказывал, что в Онего водится форель, сомы и «княжеская» рыба – стерлядь и лосось. Лосось и стерлядь Вышене не попадались – они ходили дальше от берега. А вот другой рыбы было очень много, притом разной, – куда больше, чем в Волхове: ряпушка, сиг, хариус, корюшка, щука, елец, чехонь, плотва…. Только закинул крючок с наживкой – и сразу тащи.

Пришлось для вяления рыбы сделать сушилку – чтобы лесные звери и птицы не попользовались дармовщиной. Для этого поодаль от избы забили в землю два
Страница 23 из 24

десятка кольев квадратом, заплели их не очень густо лозой на высоту в полтора человеческого роста, накинули крышу из коры. Получился овин, который вскоре наполнился связками рыбы. Истома лишь покрякивал от удовольствия, наблюдая, с каким азартом Вышеня пополняет рыбные запасы. Можно было даже не ходить на охоту, кормиться одной рыбой. Но природа будто нарочно подсовывала временным отшельникам все новые и новые дары.

Неподалеку от избы оказалось множество аппетитных полян, сплошь заросших ягодниками – клюквой, морошкой, голубикой, брусникой, земляникой, малиной… Здесь кормились глухари, и Вышеня с Истомой просто не могли не воспользоваться засидкой с естественными ягодными приманками. Приготовленное Истомой мясо глухаря с грибами под кисло-сладким бруснично-малиновым соусом было потрясающе вкусным.

Вышеня учился у отцовского холопа разным премудростям и только диву давался – откуда Истома все это знает?! «Поживешь с мое, боярин, помотаешься по свету, ежели придется, много чего узнаешь, – отвечал Истома. – Конешно, если проявишь любопытство и приложишь руки. Ведь оные предназначены не токмо для того, штоб мечом да ложкой махать».

– А почему сундук не на полу стоит, а закопан в землю почти по крышку?» – удивлялся Вышеня.

– Сам не кумекаешь?

– Не-а…

– Дак землица-то под полом мерзлая, потому харч в сундуке долго хранится, не плесневеет и не гниет…

Но вот пришел день, когда на горизонте показались паруса коча.

Ночь перед этим выдалась бессонной. Ближе к утру лошади подняли переполох – начали ржать и бить копытами. Коновязь была рядом с избой – напротив входа, и когда Вышеня с Истомой, похватав оружие, выскочили наружу, то едва не столкнулись с… медведем. Хорошо, что это был пестун – молодой зверь. Он испугался больше, чем люди, заорал по-медвежьи и с такой прытью рванул в лесную чащу, что хруст валежника был еще долго слышен. А Истома и Вышеня, возвратившись в избу, хохотали до колик в животе, потешаясь и над незадачливым воришкой, и над своим страхом. В общем, ни о каком сне речь уже не шла, и они стали готовить завтрак…

Корабль пришвартовался очень точно, что говорило о сноровке кормчего. Истома поймал чалку и быстро закрепил ее, привязав к кольцу. Матросы бросили сходни, и на причал сошел высокий черноволосый муж. Он был одет в русскую одежду, но та сидела на нем не очень ловко, будто с непривычки.

– Приветствую вас, мессир! – Истома поклонился. – А мы уж заждались.

– Голубь принес мне весть. Мы ждали вас, но вы прибыли не вовремя, – ответил черноволосый и острым взором, как мечом, полоснул по Вышене. – Ты бы язык-то придержал, – он говорил с едва заметным иноземным акцентом.

«Кто этот человек?» – с удивлением подумал Вышеня. Отец никогда не рассказывал о нем. Он не был похож ни на вепса, ни на корела, разве что немного смахивал на свея[37 - Свеи – шведы. Вепсы – финно-угорский народ.]. И то больше мощной статью, нежели внешним обликом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/vitaliy-gladkiy/krasnaya-perchatka-10991546/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Сноски

1

Неф – торговое и военно-транспортное судно X–XVI вв. Имел округлую форму корпуса и высокие борта, две мачты и латинское парусное вооружение. Позднее парусное вооружение стало смешанным. На сильно приподнятых носу и корме располагались надстройки в несколько ярусов. С XIII века весла сменил руль на корме. Неф широко использовался в торговле на Средиземном море во время Крестовых походов для перевозки пилигримов в Святую землю, а также в ходе Столетней войны (1337–1453 гг.).

2

«Кипрская Нама» – самое известное и самое дорогое вино Кипра. Изготавливается из сильно подвяленного прямо на лозе винограда. Очень сладкое, терпкое, душистое. Киприоты верят, что именно его Иисус использовал для бескровной жертвы. Во времена крестоносцев его изготовлением занялись тамплиеры. Они не только усовершенствовали рецепт, но и переименовали вино в честь Великого командора – «Командария».

3

Алтабас – разновидность парчи, плотная шелковая ткань с орнаментом или фоном из золотной волоченой или серебряной волоченой нити (тур.).

4

Брабантские, или брюссельские, кружева(флам. Brabant – провинция в центральной части Нидерландов)получали переплетением нитей без тканой основы.

5

Шездор, шез – (франц. chaise d'or – «золотой трон»); название французской золотой монеты, чеканившейся первоначально Филиппом IV в 1303 году из чистого золота. На аверсе – изображение короля на троне со скипетром в руке, на реверсе – крест и надпись.

6

Цистерцианцы (лат. Ordo Cisterciensis, OCist), белые монахи, бернардинцы – католический монашеский орден. Вели затворнический образ жизни, в духовной жизни большую роль играл аскетизм. Для цистерцианских церквей характерно почти полное отсутствие драгоценной утвари, живописи, роскошных интерьеров.

7

Кантабрийское море – так в Испании называют Бискайский залив. Лишь восточная часть моря, непосредственно примыкающая к Стране Басков, называется Бискайским заливом; название происходит от баскской провинции Бискайя.

8

«Братство святого Марка» – знаменитое фехтовальное братство средневековой Европы.

9

Бацинет – вид шлема XIV века. Представлял собой полусферическую каску, обычно с подвижным забралом и кольчугой.

10

Арма?торы – лица, которые снаряжали за свой счет судно и получали часть дохода от захваченных призов (и несли часть риска). Арматор мог быть одновременно капером, имеющим разрешительную грамоту от властей, с одной стороны, позволяющую воевать частному судну, а с другой – ограничивающую круг его целей только враждебными флагами (фр.).

11

Ордонанс – королевский, позднее – правительственный указ (фр.).

12

Баталер – (фр. batailleur – вояка) – в морском флоте лицо младшего командного состава, ведающее на корабле или в части продовольственным и вещевым снабжением.

13

Тренчеры – хлеб из ржаной муки в качестве тарелок: большие буханки хлеба нарезались крупными ломтями, в середине ломтя делали небольшое углубление для еды. Обед простого человека состоял из одного или двух таких «блюд»-тренчеров; знатному вельможе подавали целую стопку. После пира остатки тренчеров раздавали беднякам.

14

Эль – напиток, полученный исключительно в результате брожения без хмеля. При производстве эля обычно использовали мед и растительные компоненты, обладающие тонизирующим, легким наркотическим и афродизиакальным действиями, специи.

15

Мессир (от др.-фр. sire – господин, лат. senior – старейший, почетнейший) – в Средние века почетный титул.

16

Кларет – общее название красных бордоских вин в Западной Европе.

17

Таблички – аналог современной игры триктрак. Тремерель – разновидность триктрака, где игра велась тремя
Страница 24 из 24

костями.

18

Сольдо – разменная итальянская серебряная монета. Чеканилась с конца XII века.

19

Тинкеры – люди, которые издавна кочевали по британским землям, занимаясь кузнечным делом, торговлей и гаданием; цыгане.

20

«Игра о Робене и Марион» – пьеса Адама де ла Аля, возможно, первая нерелигиозная пьеса европейского театра. Была написана около 1285 года в Неаполе для двора графа Артуа.

21

Ганза, Ганзейский союз – торговый и политический альянс городов и гильдий Северной Европы XIII–XVII вв., защищавший торговые интересы своих членов, простиравшийся от Балтийского моря до Северного. В разное время в Ганзу входило более 200 европейских городов из 10 различных государств.

22

Коч – старинное поморское парусно-гребное судно XI–XIX вв. Коч имел характерные обводы для ледового плавания, был оснащен мачтой, навесным рулем и веслами. Длина судна 10–15 м, ширина 3–4 м, осадка 1–1,5 м.

23

Лю?бек – город на севере Германии (юго-восток федеральной земли Шлезвиг-Гольштейн). Порт на Балтийском море вблизи устья реки Траве. В истории известен как крупнейший центр Ганзейского союза.

24

Мастерманн – купец Ганзы, заключавший сделки от своего имени; кроме мастерманна в торговых операциях принимали участие купцы-комиссионеры, действующие от имени поручителя, и молодые купцы-подмастерья.

25

Дажьбог, Даждьбог – один из главных богов в восточнославянской мифологии, бог плодородия и солнечного света.

26

Марка – первоначально единица веса серебра или золота в средневековой Западной Европе, приблизительно равная 8 унциям (249 г). Позднее марка стала использоваться как денежная единица в Англии, Шотландии, Германии и скандинавских странах (лат.).

27

Фунт – русская единица веса, равная 409,5 г.

28

Пядь – древнерусская мера длины, изначально равная расстоянию между концами растянутых пальцев руки – большого и указательного.

29

Шайзе – ругательство (нем.).

30

Вира – штраф за убийство по древнерусскому и древнегерманскому праву.

31

Поприще – верста; старорусская путевая мера. В XIV веке 1 поприще равнялось 1131 м.

32

Донжон – главная башня в европейских феодальных замках, находилась внутри крепостных стен, в самом недоступном и защищенном месте.

33

Палфрей – верховая лошадь, которую дрессировали специально для дамской езды.

34

Герцогство Штирия – одно из территориальных княжеств Священной Римской империи и коронная земля Австро-Венгрии.

35

Погост – здесь: небольшое селение.

36

Аквавита – вода жизни; винный спирт (лат.).

37

Свеи – шведы. Вепсы – финно-угорский народ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.