Режим чтения
Скачать книгу

Я чувствую себя гораздо лучше, чем мои мертвые друзья читать онлайн - Вивиан Шока

Я чувствую себя гораздо лучше, чем мои мертвые друзья

Вивиан Шока

Маленькая французская проза

Блестяще написанная, по-французски жизнеутверждающая книга с духом свободы, которому позавидовал бы Че Гевара. Чувственно, трогательно, романтично!

Можно ли безнаказанно похитить восемь человек из дома престарелых? Миловидной Бланш, которая вела там литературный кружок, вместе с читателем предстоит узнать эту и множество других тайн романа. Чем закончится побег, а также кто и зачем его устроил? Да и у самой Бланш есть тайна: ее отец ушел из семьи, когда она была совсем маленькой, и произошло это как в стихотворении Жака Превера Утренний кофе. Кто поможет ей справиться с ситуацией, особенно когда ее возлюбленный покидает ее точно так же?

Отличный образец маленькой французской прозы. Удивительная пропорция чувственности, сказочности и реалистичности… Настоящий шедевр.

Вивиан Шока

Я чувствую себя гораздо лучше, чем мои мертвые друзья

Viviane Chocas

Je vais beaucoup mieux que mes copains morts

© Editions Heloise d’Ormesson, 2012. All rights reserved.

© Перевод. Болдина Э. А., 2015

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний РИПОЛ классик, 2015

* * *

Я приближаюсь к тому замечательному периоду, когда даже те, кто не любит меня, покупают мои картины. Иными словами, я чувствую себя гораздо лучше, чем все мои ушедшие друзья. Мое сознание пока еще ясное, но упорствовать не стоит, всему есть предел.

Буду держать вас в курсе.

    Франсуа Морелле, художник, 85 лет, интервью газете «Монд», 6 марта 2011 г.

Посвящается Элен, Клод и Бланш из Аббатства

Часть первая

Она все делает шиворот-навыворот, даже занимается любовью. Это все, о чем она может думать, выгнувшись дугой, выдвинув вверх бедра, с запрокинутой головой и безумным взглядом… Опирающееся на ладони тело – словно шаткий мостик, длинные волосы касаются пола. В этой странной позиции ей не хватает всего нескольких сантиметров, чтобы коснуться языком собственного предплечья, его белой кожи с разветвлением голубых вен. Сдавшись, она мысленно возвращается к нему, к тому, что он делает, к ощущениям, которые он ей дарит. Раскрывшись, словно спелый финик, она улыбается перевернутому миру. Мужская рука скользит по ее телу от талии к лопаткам и, обогнув плечи и ключицы, замирает между грудей. Бланш старательно удерживает равновесие, напрягая мышцы, дыхание ее учащается. Внезапно она чувствует, как внутри живота, обращенного вверх, все начинает таять. Его пальцы там, где надо.

Все произошло неожиданно. Она лениво лежала на полу рядом с мужчиной, когда с удивлением ощутила неудержимое желание выгнуть спину. Она не раз это проделывала во время своих занятий йогой, опираясь сначала на локти, затем на ладони, откидывая голову назад и вставая на мостик. Одно движение – и ты видишь мир в другом ракурсе.

Луч солнца бьет ей в глаза. Нарастающее возбуждение заставляет сердце биться все сильнее. Ее волосы рассыпаются по полу. Бланш закрывает глаза, залитые оранжевым светом, и слегка подается вперед, опираясь на ладони. По спине пробегает дрожь. Он все понимает и отвечает на ее безмолвный призыв. Кровь закипает. Амбра, мускус и ладан – где она это прочла? Давным-давно. Она прикусывает губу, извивается, словно танцующая змея. Он придвигается к ней, прижимаясь губами к ее бархатной коже, только губами, до тех пор, пока возбуждение уже невозможно сдерживать.

Уведи меня за собой, сквозь нежные поцелуи,

Прерывистые вздохи,

По ковру из ладоней и улыбок,

Через коридоры длинных ног и рук,

Уведи меня[1 - Анри Мишо, «Уведи меня», сборник «Ночь шевелится», Галлимар, 1935.].

Бланш, ослабив запястья, падает на ковер. Мужчина бросается на нее, входит в нее, стонет. Их животы, наконец, соприкасаются. Его тяжелое тело словно магнит.

Он застегивает джинсы возле приоткрытого окна.

«Мне пора».

Мужчина пересекает комнату, делает шаг к ней и слегка касается большим пальцем ее лба, словно кладет мазок на холст. Палец шершавый, это приятно.

«Пока. Береги себя».

Напутствие попахивает бегством. Бланш скрещивает руки на груди, с сожалением ощущая себя слишком обнаженной, нелепой с головы до пят. Дверь захлопывается за поспешно вышедшим мужчиной.

Все у тебя шиворот-навыворот, недотепа. Отдалась практически первому встречному, гробишь свою молодость среди стариков и отказываешься открывать этот стоящий возле входной двери синий чемодан, в котором, возможно, находится ключ к твоей жизни.

Все шиворот-навыворот, но в сексе твой метод, пожалуй, удачен.

* * *

Она явилась в дом престарелых «Роз», никого не предупредив о своем визите. Но когда жарким июльским утром заведующий отделением психологии, вяло развалившись в своем кожаном кресле перед столом, заваленным бумагами, выслушал ее, не сводя взгляда с зашкаливающего термометра на стене, он понял, что эта девчонка – настоящий подарок небес. В ситцевом платье она выглядела удивительно свежей, а когда рассказывала о своем проекте, ее пальцы шевелились, словно травинки, колышимые ветром, которого им так здесь не хватало. Она положила перед ним листок с отпечатанной биографией, он отодвинул его в сторону и ответил: да, она принята, но ей придется постараться, чтобы привлечь в свою группу как можно больше людей. Он ничего не гарантировал, следовало запастись терпением, но разнообразие типажей, их неоднородность, как и их в большинстве своем беспокойное прошлое, могут стать неплохим полем для экспериментов. Летний период проблем не предполагал: немногие из здешних обитателей стремились уехать из города, поскольку они чувствовали себя спокойнее за толстыми стенами «Роз». Через три улицы от дома престарелых находилась принадлежащая учреждению небольшая квартирка, которую только что покинул психолог-стажер и которой она могла пользоваться за чисто символическую плату: оставалось лишь ее обустроить. «У вас испытательный срок три месяца, можете приступать, когда захотите».

На двери большого зала на первом этаже заведующий вывесил объявление с выведенными ярким фломастером детскими округлыми буквами:

ТВОРЧЕСКАЯ МАСТЕРСКАЯ.

Этим утром, оглядывая маленькую группу, собравшуюся на первое занятие вокруг овального стола, Бланш ощущает легкое расстройство. Подмышками образовались два темных пятна – совсем некстати, – и она некоторое время хранит молчание, пока в комнате не поднимается глухой ропот с вкраплениями явно нетерпеливого покашливания. Она судорожно сглатывает и произносит (несколько высоковато, на ее взгляд):

«Вы позволите к вам присоединиться? Не хочу вас торопить, но раз уж мы здесь собрались, значит… на то есть причины. Лучше будет, если я посижу немного рядом с вами. Да, у другого края стола, кстати, и вы можете сесть посвободнее… Спасибо. Ничего страшного, не беспокойтесь, лимонад не оставляет пятен».

Значит, вот они. Бланш быстро пересчитывает: три, четыре, пять… их девять. Она разочарована, но продолжает приветливо улыбаться. Просто она надеялась, что придет больше народу, по крайней мере, на первое занятие, поскольку ей известно, что со временем всегда отсеивается один-другой. Значит, нужно хорошенько поработать с этими и убедить себя, что в таком месте, непривычном для нее, это уже достижение.

«Вы
Страница 2 из 8

увидите, ничего сложного нет, просто научимся одному небольшому приему, это потребует совсем немного вашего внимания. Ну что, к делу?»

Бланш прекрасно видит, что никто не понимает, о каком деле она говорит, – и опля! Ей приходится придержать за локоть и ласково усадить на место маленького роста старушку, которая уже поднялась со своего стула, встревоженно сжимая в руках золотистую сумочку. Кто-то спросил, как называются ее духи.

«Это „Дух времени“ Нины Риччи. Вам они нравятся? Нет, я не знала, что эти духи поступили в продажу в тысяча девятьсот сорок восьмом году, шестьдесят лет назад, и… надо же, вам тогда было тридцать два года. Какая память! Вам такие подарили на день рождения вашей дочери, флакон украшали два вычурных голубя… Знаете, я не уверена, что вам так уж нравятся эти духи».

Бледное с желтизной лицо остается непроницаемым. Взгляд пристальный, упрямый. У Бланш пересыхает во рту. Минуточку. Кто позволил тебе так беспардонно вторгаться в личное пространство этой женщины? Ты в своем уме? Посмотри на них: они ждут, чтобы ты установила правила, и без промедления. С возрастом у людей не прибавляется терпения. Не думай, что они доверятся тебе просто так, это самая необычная публика, какая у тебя только была раньше. Выражайся яснее, иначе в следующий раз тебя встретит пустой зал. И на что ты тогда будешь жить? Живо начинай все сначала.

«Вы правы, мы приступим прямо сейчас, сообща. Не уходите, прошу, здесь нет ничего сложного. Очередность не имеет значения. Я начала с вас, мадам, совершенно случайно. Это мог быть вон тот месье или вообще кто угодно. Понимаю, мы еще не знакомы. Творческая мастерская – нечто новое для вас, да и мне нужно понять, как лучше вести себя с вами. Не волнуйтесь, у нас есть еще время до обеда. Да, я в этом уверена».

Только сейчас Бланш замечает в их взглядах какую-то детскую беззащитность.

«Постарайтесь мне довериться. Я пока этого не вижу: мадам так встревожена, что вцепилась в руку месье. Поверьте, у вас все получится. До вас? Да, я уже этим занималась. Неоднократно, да. Спасибо, мне очень приятно, что я хорошенькая, да, я выгляжу моложе. Мне чуть больше: двадцать семь. Нет, работала в основном с детьми, с молодежью тоже, парнями и девушками, да. Последнее место… в Сен-Сен-Дени. Да, там все было по-другому, более шумно, весело, нет, зачем вы так говорите… Мастерская остается мастерской. Смысл в том, чтобы заставить работать нашу голову. Будем писать в тетрадях, немного снимем напряженность. Это такие приемы, и повторяю, вы увидите, как быстро ими овладеете. Какова цель этих занятий?..»

Только без паники: они боятся в тысячу раз больше тебя.

«Повторяю, вам не о чем тревожиться. Эти занятия служат для… Непросто все объяснить в двух словах. Вы сами постепенно поймете, для чего это нужно. А пока есть одна идея… Давайте послушаем истории, которые каждый из вас расскажет. Это может быть любой случай из жизни, какое-то событие, ничего из ряда вон выходящего. Следующий этап состоит в том, чтобы понять, какая эмоция лучше всего соответствует каждой из этих историй. Ну, например, радость, гнев, грусть или страх…»

Разве обязательно выговаривать слова, как дебилка?

«Хитрость в том, что можно использовать только одно слово, чтобы, в некотором роде, описать общую атмосферу. Не гримасничайте, у вас все получится».

Прямо напротив нее в инвалидном кресле сидит женщина, само воплощение гримасы. В ту самую секунду, когда она просит их не гримасничать, Бланш молит небеса, чтобы тщедушная старушка в сиреневой блузке в мелкий горошек не приняла это на свой счет. Ее зовут Од. Первое, что бросается в глаза, это перечеркивающие ее лицо широкие резинки, которые крепятся к какому-то железному механизму, охватывающему уши. Когда Од улыбается, – а делает она это очень часто, – резинки опасно натягиваются, но стоит ей опустить уголки губ, как зеленоватые полоски ослабевают и свисают под подбородком, открывая щеки, порозовевшие от трения. Как раз сейчас Од смеется, и ты не совсем понимаешь почему, но за столом явно царит всеобщее оживление. Следует воспользоваться моментом, чтобы ускорить процесс, так сказать, подсечь рыбу. Давай поднажми, расстарайся.

«Мадам Сюзетт Периго любезно откликнулась на мою просьбу и рассказала о своей бывшей работе. Браво, это смелый поступок. Теперь поразмышляйте несколько секунд над ее рассказом, соберите свои ощущения в маленький мешочек, завяжите его и в последнюю секунду произнесите одно слово. Одно единственное! Но будьте внимательны: это слово должно выражать какую-то эмоцию. Таково правило».

Почему они снова обеспокоенно заерзали…

«Скоро обед. Поняла. С кухни доносится звяканье посуды. Да, я слышу. Я не так давно среди вас, но уже заметила, что в столовой недовольны, если вы приходите раньше. Вам это известно, Виктор, – простите, я могу называть вас по именам?»

Будь осторожна. Они из другого поколения.

«Поскольку обращения „мадам“, „мадемуазель“ кажутся мне несколько пафосными. К тому же нас не так много. Ну, что насчет имен? Спасибо, так мне будет намного легче. Да, я улыбчива, мне об этом часто говорят».

Давай продолжай, ты вся вспотела, бедняжка, и дело не только в жаре. Расчувствовалась слишком быстро, а сейчас не время для сантиментов: ты должна привести их к конечной цели до того, как закончится сеанс. Иначе ты их потеряешь.

«Сюзетт, я напомню суть вашей истории: начиная с четырнадцати лет, вы служили домработницей в Жуэнвиле в семье торговцев углем. Вы вели хозяйство, стирали белье… Хочу задать вам один вопрос: какие чувства внушали вам люди, у которых вы провели всю юность?»

Выражайся яснее: у Сюзетт умственное развитие двенадцатилетней девочки.

«Простите. Я хотела спросить, любили ли вы их? Вы ничего об этом не сказали. Только что мы вместе с вами вошли к этим торговцам углем, открыли дверь их дома, послушали их разговоры, а когда описывали свою хозяйку, вы упомянули о такой детали: по пятницам готовилась тушеная треска с картошкой… И женщина, с криком раздавая указания, плевалась на вас кусочками чеснока… Скажите, Сюзетт, что вы чувствовали в этот момент? Вас не выводило это из себя?»

Поймай их взгляды и больше не отпускай.

«А теперь скажите по очереди всего одно слово, одно простое слово. Что первое приходит вам в голову? Не стесняйтесь. Если вам это поможет, добавьте красок в образы, которые у вас возникают. Но помните наше правило: следует выбрать только одно слово, наилучшим образом выражающее то, что вы чувствуете. Самое точное слово… Так-так! Вы сказали: когда думаю о них, я говорю: „Фу, невежды!“ Хорошо. Это уже что-то. Но подумайте еще. Нет, Од, вам необязательно мять руку Габриэля. Вы сказали, что они были… приличными людьми. А вы, Станислас? Чуть громче, пожалуйста, вы очень представительный мужчина, но вас почти не слышно. Что они не делали того, что подобает. Это так, но внимание, вы произнесли целую фразу… Да, да, я слушаю вас, Станислас: нечто подобное испытываешь, когда люди совершают подлость, изменяют своим убеждениям. Возможно. Вы говорите, что думаете о плесени? Что добавил Виктор? Что Сюзетт пугалась, когда хозяйка принималась кричать. Рене вам отвечает, что нет, это не совсем так, в этот момент она чувствовала не страх, а нечто другое. Да, это непросто
Страница 3 из 8

сформулировать, согласна, что бы вы там ни бормотали сквозь зубы… Да, и утомительно тоже, но осталось уже недолго, и… что? Саша, что вы сказали? Я не уверена, что правильно расслышала. Поскольку ваш рот, э… внезапно искривился. Я услышала…

Отвращение.

Надо же. Такого я не ожидала. Даже не знаю почему. Отвращение. Сильное слово. Я, скорее, думала о гневе. А вы подтверждаете: отвращение. И это слово вас устраивает. Всех. Единогласно. Ладно. Меня немного беспокоит, что мы начали с этого, мне не хотелось вызывать у вас подобные эмоции… Простите, мне очень жаль, это глупо, я немного робею. Сердце заболело, Габриэль? Видимо, от волнения. Извинения приняты, Станислас, у всех людей бывает отрыжка. Вы говорите, что пора идти на обед. Прямо сейчас?»

Они думают только о еде. Твои словесные игры отвлекли их всего на пять минут.

«Хорошо. Тогда встаем и… идем в столовую.

Хоп! Мне очень жаль, но на этот раз графин с лимонадом опрокидываю я. Идите, я сама все уберу. Спасибо, Сюзетт, вы были неподражаемы. Итак, сегодня мы работали над эмоциями. И нам удалось ухватить одну из них: отвращение.

Это пришло само собой, замечательно. Не забывайте свои тетради и ручки.

Отвращение.

Вам уже лучше, вы уверены?

Прошу вас, не называйте меня „мадам“. Мы увидимся с вами во вторник, если пожелаете. Вторник и четверг, в десять часов, в этом же зале. Я буду ждать вас здесь. До свидания. До свидания».

Бланш ловит взглядом свое отражение в настенном зеркале: вид изможденный. Словно она только что вернулась с соревнований по триатлону.

* * *

Следует признать, что она не совсем ясно излагала свои мысли по телефону:

«Сорок три пиццы с не слишком мягким тестом, и в то же время не слишком жестким. С помидорами, сладким перцем и чоризо[2 - Чоризо – испанская сырокопченая колбаса. – Примеч. перев.]. Все это хорошенько поперчить. Но чтобы было не слишком остро. Сладкий перец нарезать тонкими ломтиками, и главное – снять с него кожицу. Так он лучше переваривается. Вы должны быть здесь ровно в половине восьмого. Опаздывать ни в коем случае нельзя».

Голос девушки колебался между небрежной уверенностью и началом безумной паники. Смутившись, он чуть не повесил трубку.

«Пицца должна быть теплой, я рассчитываю на вас, не знаю, как вы это сделаете, но, думаю, это выполнимо, правда?»

Он промолчал. На короткое мгновение она, казалось, испытала облегчение.

«Мне нужно подумать о дополнительном блюде, – продолжила она своим учительским тоном, – я пока не решила: быть может, рис с морепродуктами, хотя нет, это будет слишком, рис и пицца, лучше подойдет суп. До или после, или же какой-нибудь салат. Это должно всем понравиться, правда?»

Он не ответил, она снова заговорила:

«Значит, сорок три пиццы, это будет основное блюдо. В девятнадцать часов ровно, лучше прибыть раньше, чем опоздать. В четверг вечером на ресепшен. Спросите Бланку».

Она нервно засмеялась, затем сглотнула. Невыносимо.

«Я рассчитываю на вас».

После этого – мертвая тишина на другом конце провода. Он слышал, как она нырнула под воду. Через десять секунд он решил, что потерял ее. Утонула. «Я рассчитываю на вас». Вновь раздавшееся в трубке дыхание сродни крику о помощи, решать ему, захочет он его услышать или нет. Понять, что некая Бланка, голос которой хрипит, взмывая вверх под воздействием стресса, собирается идти ва-банк. Она действительно нуждается в помощи. Ей необходимо, чтобы задуманная операция удалась, и успех ее зависит от сорока трех круглых, похожих на солнце, пикантных, теплых и хрустящих пицц, которые должны стать незабываемыми. Он отвечает, что заказ принят.

«Как вы сказали? Бланка? Пфф, даже не знаю».

За приемной стойкой цвета незрелого миндаля вздыхает девушка с длиннющими лакированными ногтями. На полках громоздятся стопки журналов: «Пари матч» и «Мадам Фигаро». В холле слышатся гитарные аккорды и дробные удары кастаньет, распространяемые репродукторами из-под потолка, вскоре к ним присоединяется мужской голос, исполняющий песню в стиле фламенко. Девушка отодвигает пальцем куклу Барби в кружевном наряде, еще раз сверяется с расписанием на неделю, ведя по списку ярко-красным ногтем.

«Так, пицца, пицца… Думаю, это может быть только она. Идите по главному коридору, после постера с Пикассо свернете налево, в сторону столовой. Там спросите Бланш».

С облегчением вынырнув из облака удушливого аромата духов, он торопливо шагает по коридору. Время поджимает: пицца, сложенная в четырех грилях грузовика, может пересушиться.

Шелковистые светлые волосы, белокожее тело под открытым платьем на бретельках. И длинные кисти рук, соединившиеся в едином жесте: она подносит ко рту нечто похожее на стручковый перец из его родных мест, между Луоссоа и Эспелетом, в стране Басков, блестящий, словно смазанный оливковым маслом, горький на языке, взрывающийся огнем в горле. Зубы девушки впиваются в кожицу двух зеленых стручков, упругих и нежных, как края вульвы. Чувствуя боль от внезапной эрекции, он спрашивает:

«Бланка?»

* * *

«Продолжайте, очень хорошо… Продолжайте вальсировать, Стан. Так, раз-два-три, раз-два-три… Я говорю так, потому что вижу это в ваших глазах. Верно, они закрыты, но под вашими веками все танцует. И ваша улыбка – прекрасное тому подтверждение. У вас очень красивая улыбка, Станислас. Упс, простите, я не собиралась вгонять вас в краску».

Легким шагом Бланш подходит к проигрывателю, стоящему на передвижном столике в другом конце комнаты, убавляет громкость, возвращается к Станисласу, по-прежнему сидящему, но отбивающему такт ногами.

«Вы открыли глаза! Танец заканчивается, и это по моей вине. К нам присоединились остальные, вот они, присаживайтесь. Здравствуйте, прошу вас сюда. И скажите мне сразу: часто ли вы ходили на танцы? Это наша сегодняшняя тема. Да, с эмоциями мы пока закончим, Сюзетт, на этот раз сменим курс. Поскольку в субботу мы празднуем четырнадцатое июля[3 - 14 июля во Франции отмечают национальный праздник – День взятия Бастилии. – Примеч. ред.]. И этим утром я хотела бы послушать воспоминания о ваших балах, танцах. Неважно каких, любых, а не только проходивших четырнадцатого июля. Как вам такое предложение?»

Не обращая внимания на впавшие в ступор девять фигур, прижавшихся друг к другу, Бланш берет за руку Станисласа и увлекает за собой. Мужчина начинает скованно двигаться, и они вдвоем несколько секунд кружатся в танце, после чего она спрашивает:

«Кто-нибудь из вас ходил слушать, как Стан, некий популярный оркестр в подвальчике кафе „Купол“ на Монпарнасе? На левом берегу, – прекрасно, Габриэль – был один танцевальный зал с великолепным паркетом, по которому было легко скользить. Станислас, я уверена, что когда-то вы хорошо танцевали. Лучше, чем сейчас».

Бланш отпускает своего кавалера, который уже запыхался, показывает ему на пустой стул, приглашает присесть остальных. Пластинка из прошлого века продолжает играть, и пальцы, деформированные артрозом, постукивают по краю стола, более или менее попадая в такт. Бланш обращает внимание, что сегодня утром они приоделись: рубашки в клеточку, цветастые блузки, а Виктор с Габриэлем даже повязали галстуки, несмотря на летнюю жару. Не дожидаясь приглашения, они начинают рассказывать свои истории, гораздо быстрее, чем в
Страница 4 из 8

прошлый раз.

«Значит, вам было десять лет на танцах в День Святого Жана, и народные гулянья длились три дня? А где? Вы уже не помните, Жанна, это было в Бютт-Шомон, а быть может, в Сен-Мор… Не дергайте свои волосы, ничего страшного, название придет позже».

Это смущает только тебя, другие ничего не замечают.

«В тридцатые годы в праздник случилась страшная гроза, и городская площадь стала похожа на детский бассейн: бумажные фонарики размокли, дорогу развезло, а вам, Рене, тогда было… пятнадцать или шестнадцать лет. Вместо танцев дети катались по грязи на импровизированных санках из ящиков, визжа от радости…

Мы слушаем вас, Виктор. Вы ходили в „Бал у Жо“ на парижской улице Лапп. Место считалось престижным. Виктор вспоминает, что некоторые мужчины свистели дамам, приглашая их танцевать. Но только не он. Его дама была не из тех, кому можно свистеть. Что-что, Рене? Чтобы свистеть женщине, большого ума не надо, гораздо важнее уметь правильно вести ее в танце, чтобы она чувствовала себя королевой, единственной в мире и светилась среди толпы. Совершенно с вами согласна».

Дальше все идет неожиданно легко, но больше всего она поражается охватившему ее возбуждению. Вот уже целых десять минут Сюзетт отчаянно тянет палец вверх, и если она продолжит в том же духе, то рискует убить бедняжку Жанну своей тяжелой, как лопата, рукой.

«Сюзетт, совсем необязательно называть меня „мадам“! Значит, вы хотите нам сказать, что иногда на танцах все собирались в круг, а потом кто-то садился в центр. Од, я правильно поняла, вам это тоже знакомо? Да, она кивает. На пол стелили небольшой коврик или какую-нибудь тряпку, и человек, сидевший в центре, выбирал из круга танцующих того, кто его поцелует, пока остальные продолжали кружить вокруг них… Иногда образовывались пары. Женщины тоже целовались? Саша… Саша расскажет нам больше».

Резинки на лице Од натягиваются, и каждый может слышать металлический звук механизма, когда она открывает рот. Сама хрупкая дама, обернутая в оранжевое платье, буквально подпрыгивает в своей инвалидной коляске. В ее глазах пляшут такие яркие огоньки, что Бланш замирает на месте. Неужели…

«Я так понимаю по вашей реакции, Од, что вы тоже целовали женщину? И что вы при этом чувствовали, интересуется Рене? Од смеется, вы ее развеселили. Но я вижу, что Габриэль пожимает плечами: вы часом не ревнуете, Габи?»

Еще один вопрос, о котором она тут же жалеет: нельзя вторгаться в личное пространство своих подопечных, заруби себе на носу и будь внимательнее. Ведь Од и Габриэль связывают особые отношения, которые никто в группе никогда не комментирует, хотя только Габриэль возит инвалидную коляску по коридорам «Роз», время от времени склоняясь к уху этой крошечной, словно кукольной женщины, чтобы прошептать ей что-то, от чего она принимается хихикать. Это их тайный язык удовольствия, понятный только им…

Заведующий отделением психологии рассказал, что Габриэль когда-то был рабочим, то ли плотником, то ли оцинковщиком, она уже не помнит, но однажды он упал с крыши и потом провел в коме несколько месяцев. И Бланш чувствует себя с ним не в своей тарелке. Выражение лица у него постоянно хмурое, в кулаках притаилась сдерживаемая мощь. Но хватит размышлять, посмотри, что у тебя творится! Настоящий кавардак в комнате: на минутку отвлеклась, и тут же все вышло из-под контроля! Виктор устроил распевку посреди комнаты, Рене и Жанна раскачиваются, переступая с ноги на ногу, Саша схватил Сюзетт за руки и тащит танцевать… Внезапно комнату наполняет голос Виктора, хриплый, мощный:

Девчонка, с которой я познакомился,

не блещет красотой,

но мне по душе ее уверенность.

Это она раздает приказы,

это она терпит неудачу,

а отдуваюсь я.

Это она устраивает погром,

а в тюрьму отправлюсь я…

Виктор явно вошел в раж. Стоя посреди комнаты, он рассказывает всем желающим, как любила танцевать его жена на тщательно навощенном паркете – такое было время, – она танцевала в красивых туфлях, а не в каких-нибудь грубых башмаках. Мужчины же предпочитали носить ботинки, начищенные черной ваксой, из Лиона, – чтобы сверкали во время танцев. Три шажка, пять, шесть, семь…

идем, достаточно просто двигаться вперед, ты же видишь,

я веду тебя, держу за руку, все хорошо,

и даже если у нас не будет получаться,

идем, мы все равно будем танцевать[4 - Жеральд Тененбаум, «Череда дней», Эдитьон Элоиз д’Ормессон, 2008.].

Мастерская превращается в танцплощадку.

«Упс, осторожнее, Жанна. Станислас, внимательнее, она прямо за вами. Не знаю, Стан, можете ли вы пригласить на вальс Рене, вам решать. Виктор, мне больше нравилось, когда вы пели просто ла, ла-ла-ла, ла-ла-ла…»

Она подходит к проигрывателю и передвигает иглу, которая несколько секунд назад сошла со звуковой дорожки. Внезапно Бланш чувствует чье-то прикосновение.

Ирма?

«Ирма. Мадам Дажерман? Вы хотите встать? Как тихо вы говорите. Сейчас я к вам подсяду. Я почти вас не слышу. Эй, вы не могли бы угомониться на пару минут, мне надо выслушать Ирму?»

Выпутывайся теперь, как хочешь, пока сюда не примчится орда медсестер и врачей, чтобы выразить тебе благодарность за твои умные действия… Они старые, потрепанные, одной ногой в могиле, а ты хотела забыть об этом? Бланш придвигает стул ближе к Ирме, склоняется к лицу почти столетней старухи, которая обычно присоединяется к ним, не говоря ни слова. Ирма, наконец, решила заговорить, с усталым вздохом, словно только что поднялась по лестнице. Бланш ловит каждое ее слово.

«Вы были… чувствительной девушкой. С нежным сердцем. Вы любили носить легкие платья и туфли на высоком каблуке с завязкой на лодыжке, да, я себе это представляю. Мы все представляем, так ведь?»

Остальные продолжают вальсировать, равнодушные к вырисовывающимся деталям. Бланш согревает шепот Ирмы своим взглядом, легким пожатием рук.

«Вы только и делали, что танцевали, по субботам на танцах, в своей комнате все остальное время… Вы были готовы отдать все ради танца… Вы когда-нибудь переставали танцевать?»

Зрачки тухнут в глазах Ирмы Дажерман, и несколько секунд видится лишь ровный молочно-серый цвет. Когда две бусинки орехового цвета появляются вновь, она продолжает свой рассказ.

«До свадьбы – никогда. Каждую субботу вы танцевали, с тысяча девятьсот двадцать третьего по тысяча девятьсот тридцатый: это были годы великого счастья. Вы танцевали, танцевали, без памяти, до самой ночи… И что произошло потом? В двадцать один год вы вышли замуж. С танцами было покончено. Или только вместе с мужем, исключительно на благотворительных праздниках, организуемых „Предприятием Дажерманов, отец и сын. Арматура, бетон“. Он никогда не умел танцевать. У него не получалось следовать за вами. Он оттаптывал вам ноги. Ему никогда не нравились физические упражнения. Предпочитал лучше выкурить сигару. Вы дрожите. Он был гораздо старше вас. Да, ваш супруг, месье Дажерман. После свадьбы ваша жизнь изменилась».

Внезапно Ирма стала мертвенно-бледной.

«Накиньте эту шаль, прошу вас. Может быть, позвать врача? Господи, что мне делать, у вас такой измученный взгляд! Взгляните на меня! Ваши глаза… Слушайте, ее глаза стали бесцветными, она, что, сейчас упадет в обморок?»

Первыми отреагировали Станислас, Виктор и Габриэль. Жанна,
Страница 5 из 8

наконец, перестала вальсировать, она старательно убирает за уши свои пепельные волосы. Взяв Ирмину руку, Рене похлопывает по ней. Бланш пытается справиться с нарастающей паникой.

«С ней ведь такое уже бывало? Она совсем невесомая, эта женщина, настоящая пушинка, кажется, ее тело исчезнет от прикосновения, вот-вот растает на свету, у меня всегда мурашки по телу бегают, когда я к ней приближаюсь. Не понимаю, как эта травинка могла танцевать всю свою юность…»

Кровь снова приливает к лицу Ирмы, к ее щекам, но глаза старушки остаются закрытыми.

«Такое ощущение, что она уснула. Просто напугала нас всех. Я провожу ее до комнаты».

В ответ – недовольное молчание.

«Простите, но мне кажется, так будет лучше. Я вижу, вам не нравится, что нам приходится прерывать занятия, но мне необходимо ей помочь, поймите…»

Они в этом не уверены.

«Ладно. Знаете что? Мы продолжим через полчаса. Вы пока погуляйте, выпейте чего-нибудь прохладительного и продолжайте ворошить свои воспоминания, а мы встретимся с вами ровно через полчаса для других историй. Идет?»

Сюзетт отвечает первой, даже не подняв палец на этот раз.

«Занятие по плетению корзин?

Нет, я не знала. Хорошо, что вы мне сказали.

Тогда… у меня есть другая идея, которая вам понравится. Сегодня мы с вами устроим испанский вечер воспоминаний. Подробностей пока сообщать не буду, подумаю, как все лучше организовать. Сначала отведу Ирму в свою комнату, затем ознакомлю вас с сутью дела. Ну как, годится?»

Наконец они заулыбались. Бланш вздыхает с облегчением: конец раунда за ней. Но обещанный сюрприз зависит от способностей мужчины, не очень-то приветливого, с которым она общалась только по телефону и который принял у нее невероятный заказ: сорок три пиццы с ароматами Испании, ужин, призванный порадовать обитателей дома престарелых, половина из которых наверняка давно лишилась зубов. Нечто вроде одного из тех дурацких подарков, по части которых она большой специалист.

* * *

Склонившись над рулем, она подается вперед. В кабине тесно, они шумно дышат, над его верхней губой блестят капельки пота, он стискивает ее груди, трясущиеся от смеха, и тоже не может сдержать смех. Грузовик, укрытый ночной темнотой, наполняется веселым, прерываемым их учащенным дыханием.

Ей неизвестно его имя. Она заметила, какие у него широкие ладони, и какие они шершавые, и как он ловко расставляет тарелки по столам. Она с большим интересом разглядывала его грациозное, несмотря на внушительные размеры, тело, внимательное выражение лица, когда кто-нибудь из стариков что-то у него просил. Увидев, что он замечательно справляется один, работники столовой отправились курить в подсобку. Официантка и ее дружок, мойщик посуды, отошли в сторону поболтать. Бланш с аппетитом впилась зубами в пиццу. Дальнейшее произошло само собой. Расплатившись и поблагодарив его, она дошла вместе с ним до машины, посмотрела ему в глаза, перевела взгляд на его гладкое лицо, выступающие скулы, сочные губы. Ему же требовался глоток свежего воздуха после всех этих медленных и монотонных разговоров, непривычных для его слуха, этих худых рук со сморщенной кожей, лиц, сначала обеспокоенных, затем довольных, вплоть до умиления, вызванного пережевыванием помидоров и мелко нарезанной чоризо. Поэтому, как только они укрылись от посторонних взглядов, как только он вдохнул жасминовый аромат ее волос, когда она наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, он потребовал большего. Их губы слились, он расстегнул ее блузку, пуговицу за пуговицей, прикоснулся к ее бедру, убедившись в его упругости, и очень быстро оказался в ней, нырнув в пенную ванну ее тела, испытав почти волшебные ощущения.

Господи, как же приятно она пахнет!

Он овладевает ею во второй раз, их колени трутся об кожаное сиденье, он двигается в ней, она смотрит в ночь и чувствует, как от поясницы к сердцу поднимается жаркая волна, готовая выплеснуться из горла в едином крике.

Стоя на коленях, она перестает ощущать на спине вес тела мужчины, который откинулся на соседнее сиденье. Бланш опускает юбку, отыскивает трусики, спрятавшиеся между педалей управления грузовика, сжимает пальцами ног вьетнамки и открывает дверь машины. Не сказав ни слова, она торопливо обходит по плитке лужайку, не оборачиваясь, толкает двустворчатую застекленную дверь, каким-то чудом оставшуюся незапертой, и устремляется в длинный коридор дома престарелых, освещенный круглые сутки.

Глядя, как она удаляется под светом неоновых ламп, он говорит себе, что ему очень нравится улыбка, с которой она его целует.

* * *

С их самой первой встречи Бланш поняла, что Рене, которой девяносто три года, выделяется среди остальных размеренной речью, живым взглядом и решительными жестами. Группа, с которой Бланш работает в «Роз», объединяет представителей обоих полов и всех социальных классов, уроженцев различных областей и сторонников оппозиционных политических лагерей. Одни умеют читать, другие нет. Кто-то участвовал в войне на стороне Сопротивления, кто-то злостно уклонялся от воинской службы. Одни состояли в браке один или несколько раз, другие всю жизнь провели холостяками. Рене относится к тем, у кого есть дети. И всего лишь мгновение назад эта буржуазная и образованная женщина добавила, что бросила все, когда ей исполнилось сорок семь лет, – свой дом в Бордо с его восемнадцатью окнами, горничную и камердинера, которых вызывали к себе, звоня в колокольчик, «ситроен» модели DS Pallas с кожаными сиденьями, зимнее шале в Межеве и летний дом в Кап-Ферра,[5 - Межеве – один из самых престижных горнолыжных курортов Франции. Кап-Ферра – французский курорт на выступающем в море мысе Лазурного берега. – Примеч. перев.] закаты над устричными садками и парижскую квартиру. В середине августа ей понадобился всего один день, чтобы все это послать к черту.

«Мы затронули интимную область, я согласна с вами, Стан, и Рене открыла эту страницу своей жизни внезапно, не предупредив нас. Но это является частью сюрпризов нашей творческой мастерской. Не будем также забывать, что я предложила вам упражнение на тренировку памяти. Памяти, а не воображения! Вы прекрасно слышали: Рене утверждает, что она закрыла дверь без сожаления, с чемоданом в каждой руке, пока ее муж, страховой агент, и две их дочери еще спали. Испытывала ли Рене злость, это вас беспокоит, Станислас? Или грусть, как думает Саша? Рене… Она отвечает вам, что плакала, да, но не в то утро. Все свои слезы она выплакала несколькими месяцами раньше, когда умерла ее мать. Рене говорит, что эта женщина была для нее всем, матерью и отцом одновременно».

Бланш вынуждена остановиться, неожиданно ощутив себя на краю пропасти. Не отвлекайся от истории Рене, держись за нее. Дыши.

«Рене говорит, что внезапно почувствовала себя взрослой, и морщины тут ни при чем. Она повзрослела в тот день, когда умерла ее мать. После этого она больше не проронила ни слезинки. Оставив за захлопнувшейся дверью монотонную жизнь Бордо, Рене, ни разу не всхлипнув, спускается по лестнице, держа в руках чемоданы. Она это делает не с легким сердцем, прислушайтесь к ее словам: просто она приняла решение».

Замечательно, теперь тебе нужно повторить историю для всех, поскольку редко бывает достаточно одной версии
Страница 6 из 8

событий, чтобы она отложилась в их капризной памяти. Итак, в августе 1962 года, в Бордо, Рене убегает из дому. Ее муж, некий Альфред, и их дочери-подростки, Лизон и Диана, казались ей одинаково тусклыми и безжизненными. Рене утверждает, что страховой агент часами просиживал перед горами папок, а обе девочки были глупы. Ничего не помогало.

«Вы правильно расслышали, Рене сказала: глупые и безжизненные. Альфред – это имя мужа, все верно, Габриэль».

Имея при себе всего два чемодана, Рене приехала в Канны. Она уточняет, что воспользовалась помощью хорошего друга, некого Поля, с которым познакомилась годом ранее во время симпозиума страховых агентов в Антибе, куда Рене сопровождала своего мужа в надежде увидеть другие места, кроме наскучивших Бордо и Гаронны, и развеять свою хандру а-ля Бовари. Поль жил между Лондоном, Нью-Йорком и Ривьерой: беспечный эстет, унаследовавший хорошее состояние, он обожал путешествия и беседы. Он подарил ей несколько миллионов на приобретение книжного магазина, который Рене назвала «Горизонт».

«Знаете, что восклицали люди, приходя к ней? „Я узнал, что владелица этого магазина читает книги!“ Рене говорит, что, возможно, она потеряла зрение именно от постоянного чтения, ей кажется, что она родилась с книгой в руках, что, начиная с подросткового возраста, она испытывала гораздо большее удовольствие от чтения, чем от любовных утех».

Габриэль улыбается, Стан приходит в замешательство. Рене довольно быстро овладела механизмами торговли, ее всегда отличала прекрасная память, а в этой профессии память весьма полезна. Часто она за одну ночь проглатывала отрывки из рукописи нового романа.

«Вы следите за рассказом? Рене упомянула об отрывках из законченной рукописи, еще не оформленной по всем правилам, без обложки, но которая отпечатана на машинке и прекрасно читается, – такую рукопись издатель предоставляет незадолго до выхода книги. Так ведь, Рене?»

Никто не заметил, в какой именно момент шея Од покраснела и стала надуваться, словно воздушный шар. Маленькая женщина ворчит, как раненый зверек, судорожно стучит по своему инвалидному креслу, рискуя из него вывалиться. Габриэль бледнеет, вскакивает с места. Он сжимает ладонями побагровевшее лицо, хочет прижать его к своему плечу, но раз за разом голова Од выскальзывает из его рук. Од сопротивляется, стучит все сильнее. Бланш бросается к ней.

«Не напрягайтесь, Од! Вы слишком сильно тянете свой аппарат, механизм может сломаться и поранить вам губы. Что случилось? Что не так? Это рассказ Рене вас так взволновал?»

Од отбивается от рук Габриэля, вынуждает его отступить. Она умоляюще смотрит на Бланш и внезапно принимается кивать, как щенок, все быстрее и быстрее, старательно щелкая языком во рту, широко раскрывая рот и стискивая челюсти со звуком кланк, кланк, кланк. Бланш пытается найти объяснение.

«Вы… хотите сказать, что умели печатать на машинке? Так, Од?»

Снова раздается ворчание. Не такое сильное, как прежде. Бланш неотрывно смотрит на Од. Опять слышится кланк, кланк, кланк.

«Похоже, речь идет не о вас. Тогда о ком же…»

Од делает вид, что качает младенца на руках.

«Ваша мама? Нет. Кто-то рядом. Рядом с ней… Ваш папа? Почему вы теперь размахиваете руками, что это означает, взмахи все шире… Это мотор… Он гудит… Станок, много станков, шумно, должно быть, это типография. Поняла: ваш отец печатал книги, газеты!»

Удовлетворенное ворчание. Од откидывается на спинку кресла с обессиленной улыбкой. Как урчащий кот. Но владелица книжного магазина, сидящая у другого края стола, не собирается никому уступать слово. Она энергично стучит по столу обеими руками, требуя, чтобы все вернулись к ее рассказу. Это творческая мастерская – или что?

Итак, возвращаемся в Канны, к витринам «Горизонта».

«Вас это позабавит, Станислас, – Рене вспоминает, как однажды утром в магазин зашел Шарль Азнавур. Он хотел купить бумаги марки „Лало“[6 - Бумага от «Лало» на 25 процентов состоит из хлопка, а ее слегка волнистая поверхность придает листу объем и своеобразный шарм. – Примеч. перев.], чтобы писать свои песни. Она была со многими знакома, любила общаться, смеяться, спала совсем немного. Спустя несколько лет книги заполнили почти все пространство магазина, от пола до потолка».

Вокруг овального стола кружит один и тот же вопрос: она сохранила эти книги?

«Рене отвечает, что в библиотеке дома престарелых можно найти последние сборники „Плеяды“[7 - «Плеяда» – поэтическое объединения во Франции XVI века, которое возглавлял знаменитый французский поэт Пьер де Ронсар (1524–1585). – Примеч. ред.], принадлежавшие ей. Чоран, Грак[8 - Чоран, Эмиль Мишель (1911–1995) – румынский и французский писатель, мыслитель-эссеист. Грак, Жюльен (1910–2007) – французский писатель. – Примеч. перев.] и почти вся „Человеческая комедия“ Бальзака. Ничего страшного, Саша, если вам незнакомы эти книги. Рене говорит, что я могу почитать вам отрывки из них, она выберет свои любимые, да, мы обязательно это сделаем… Мне как раз вспомнился небольшой отрывок из бальзаковского романа „Дом кошки, играющей в мяч“, который мне очень нравится. Улыбайтесь, Сюзетт. На самом деле, кот в этом романе – вывеска магазина текстильных товаров. Там продают ткани в рулонах, ленты в метрах, и под кипами шерсти зреет история любви, истеричной, изворотливой и совершенно безнадежной…»

Од одобряет эти слова, снова колотя кулаками по подлокотникам кресла, стуча подошвами ботинок по подножке, ворча от удовольствия. Габриэль передразнивает ее воркование и всех смешит, Виктор принимается петь, а Бланш обещает своей чрезмерно возбужденной аудитории в следующий раз принести роман на занятие мастерской. Словно возвещая конец перемены, на них обрушивается резкий голос Рене:

«Маленькая идиотка!»

Рене не согласна с Бланш, совершенно не согласна.

«Истина состоит в том, – медленно произносит хозяйка книжного магазина, – что любовь никогда не может быть безнадежной. Потому что только она делает нас живыми. Только она».

Спины выпрямляются, тела электризуются. Дух желания витает над столом: его сила притяжения непреодолима, и возраст ничего не меняет. Все хотят знать больше.

И тогда Рене рассказывает, что до того, как переехать в дом престарелых, она сожгла письма единственного мужчины, которого безумно полюбила в Каннах, когда ей было пятьдесят четыре года. Он сгорел от рака печени, всего за восемь недель. Она может по памяти рассказать содержание этих писем слово в слово, их пылкость живет в ее сердце, и она до сих пор помнит их запах.

«Нет, Жанна, я не вижу злости на ее лице. Это нечто другое. Если бы сидели ближе, вы бы услышали, как Рене добавляет, что сердце, тело и память тесно взаимосвязаны. В конечном счете мы всегда сжигаем любовь, и виной тому наша пресыщенность ею, или ее недостаток, или сожаление, или еще терзающее нас желание… И наши сердца покрываются слоем пепла, который взлетает при воспоминаниях. Рене говорит, что мы очень рано закрываем глаза во время объятий. Мы смотрим на лицо, охватываем его руками, касаемся губами и закрываем глаза. Возможно, потому, что боимся увидеть на нем печать смерти вместо удовольствия? На этом у вас все, Рене».

Они избегают взглядов друг друга. Саша, Габриэль, Станислас, Жанна,
Страница 7 из 8

Сюзетт, Виктор и Од… Их плечи снова опустились.

«Я тоже устала. Всем приятного аппетита. До свидания, да. До следующей встречи».

* * *

Бланш не понимает, почему все развивается настолько быстро. Сначала в грузовике в тот вечер, когда старики дремали после ужина в «Роз», затем эта невероятная акробатика у нее дома, спустя всего несколько дней. А сейчас они находятся в гостиничном номере, в нескольких улицах от дома престарелых, близится вечер, и в его руках она забывает обо всем. Она думает: «Держи меня, да, вот так, мой подбородок в твоей ладони, моя щека, все мое лицо, словно цветок, в твоей широкой руке, и пряди волос, скользящие между твоих пальцев. Теперь твои пальцы пробегают по всему моему обезумевшему телу, ты сжимаешь груди всей пятерней, а я уже представляю, как ты уйдешь…

Ты знаешь, что меня еще никто никогда так не оставлял?»

Бланш переворачивается на живот, утыкается лицом в мягкую подушку, и ее ягодицы тянутся вверх, словно подсолнух к солнцу. Он прижимается к ней, и вот они уже падают в пропасть, цепляясь друг за друга, стиснув зубы, напрягая тела, распахнув сердца. Мужчина тянет ее за светлые волосы, целует в макушку. Они со стоном валятся на кровать, отрываются друг от друга. Два взмокших тела на простынях, твоя рука в его руке. Она видит, что он смотрит в другую сторону. Но, удивительно, ее это совсем не расстраивает.

* * *

«Послушайте, хочу вас кое о чем попросить, это потребуется для нашей следующей встречи: я бы хотела, чтобы вы принесли на занятие какой-нибудь предмет, совсем небольшой, из вашей комнаты. Нет, ничего из ряда вон выходящего, какую-нибудь личную, повседневную вещь, с которой у вас связаны приятные воспоминания.

Понимаю, что в комнате площадью тринадцать квадратных метров мало что умещается. Но все же постарайтесь. Подумайте. И потом мне расскажете».

Дверь закрывается за семью шаркающими ногами фигурами и крошечной старушкой, сгорбившейся в инвалидном кресле. На сегодня занятия окончены. Ее подопечные направляются в столовую, расположенную в конце длинного коридора. А она выходит на улицу, дрожа от нетерпения, поскольку сгорает от желания снова увидеть его. Восемь твоих учеников заперты в стенах дома престарелых, а ты просишь их выбрать какой-то предмет из их повседневной жизни. Правда состоит в том, что ты уже забыла о своей просьбе, ты мчишься под полуденным солнцем, твое сердце пылает в груди, твои сандалии никогда еще не были такими легкими, ты сгораешь от нетерпения как можно скорее оказаться в его объятиях.

Под ногами влажная трава, раскидистая ива закрывает ее от солнечных лучей. Ствол под спиной Бланш пружинит, словно ткань шезлонга. Природа повсюду: под ее ступнями, в ее ладони, в ее глазах, на всем лице. Вдалеке идет мужчина, он здесь, его взгляд прикован к ней. Запрокинув голову, Бланш устремляет взгляд к макушке ивы, метрах в восьми у них над головой, смотрит на золотисто-коричневое сплетение ветвей, потом стягивает с себя платье, снимает все остальное. Кора царапает ей спину. Большая раскидистая ива растет неподалеку от Марны, они шли до нее полдня, торопливым шагом, достаточно долго в конечном счете. Ствол крепкий, и ей достаточно приподнять одну ногу, левую, и бедра ее раскрываются. Он тут же оказывается рядом, и ничто не мешает ему гладить ее лицо, он касается ее щеки большим пальцем, и это простое движение воплощает в себе всю нежность мира. У подножия дерева они слушают, как ветер теребит листву.

* * *

На большом столе разложены разные предметы, Бланш аккуратно складывает их рядом, в одну линию.

«Так, давайте посмотрим, что тут у нас. Итак, у нас имеются:

– деревянная трость,

– пенал, чернильница и пепельница из хрусталя с гравировкой,

– книга в черно-красной обложке,

– небольшой медальон на золотой цепочке

– и презерватив».

И они утверждали, что у них ничего нет? Результат превзошел ее ожидания. Безделушки, как улики в «Клуэдо»[9 - «Клуэдо» (Cluedo) – детективная настольная игра. Название происходит от слияния двух слов – английского clue, «улика», и латинского ludo, «играю». – Примеч. перев.]: некоторые, возможно, станут вещественными доказательствами. Дело набирает обороты.

«Кто-нибудь хочет лимонада? Сегодня опять жарко и душно. Августовская влажность, точно подмечено, Габриэль. Ну что, вам не терпится все узнать? Вы правы: я тоже сгораю от любопытства».

Бланш не лукавит. Виктор просит слова первым.

«Ну, что же здесь принадлежит вам, Виктор? Эта трость. Вырезанная из орехового дерева. Какая она гладкая. Потрогайте. Да, Сюзетт, посредством какого-либо предмета вполне можно рассказать о себе. Можете пожимать плечами, мы договорились, что попытаемся это сделать, это мое сегодняшнее задание. Итак, Виктор, куда вы нас поведете?»

В полосатом костюме, какого она на нем еще не видела, Виктор старательно протирает свои очки в черепаховой оправе, дохнув на них несколько раз, надевает их и пытается изобразить улыбку марсельского главы мафиозного клана. Наконец он начинает рассказ. Южное направление, провинциальный Дром[10 - Дром – департамент на юго-востоке Франции. Упоминаемый ниже Венсобр – это муниципалитет в регионе Рона-Альпы, входящем в состав Дрома. – Примеч. перев.], середина 1980-х годов.

У Виктора и Анны, его жены, свои привязанности. Начиная с луга, прилегающего к дому с бирюзовыми ставнями, на выезде из Венсобра. Каждое лето в июле Виктор и Анна ставят на лугу свой трейлер и устраивают лагерь. На четыре полных недели. Их временные соседи приносят им фрукты, дыни и даже мороженое, когда становится совсем жарко. Девочка из дома с бирюзовыми ставнями часто бегает вприпрыжку по лугу и машет им рукой. У них это стало традицией. В Венсобре время бежит быстро: пешие прогулки с Анной, разбирающейся в бабочках, рыбалка по вечерам, купание в тихих речных заводях, солнечные ванны на плоских прибрежных камнях… Сплошное наслаждение. Однако неизбежно наступает утро, когда нужно возвращаться домой. В одно такое утро, – Виктор не помнит, в каком именно году, – в воздухе уже чувствуется приближение осени, настолько, что приходится надеть шерстяные трико. Виктор и Анна разговаривают мало, ведь нужно много всего сделать – проверить мотор, колеса, ремни, заполнить холодильник бутылками с водой, убедиться, что все правильно упаковано для обратной дороги. Они молча собираются, когда внезапно на луг прибегает девочка, которой только что исполнилось десять лет. Она с улыбкой на губах и слезами в глазах бросается к Виктору и сует ему в руку красивую трость из орехового дерева.

«Как вы все можете убедиться, на конце трости вырезаны красивые цветочные лепестки».

Пока она произносит свои комментарии, трость переходит из рук в руки. Бланш видит, как Виктор вытирает носовым платком вспотевшую шею. Он слишком часто склоняет голову набок, словно у него начался тик. Ее это беспокоит.

Тогда, в Венсобре, девочка убежала, исчезнув в листве, словно маленькая птичка. Они привезли трость в Париж, вместе с остальными вещами. Следующим летом в доме с бирюзовыми ставнями все изменилось: теперь там жил угрюмый холостяк. Анне очень не нравился его взгляд. Он потребовал денег за аренду луга, и немалых, и им пришлось поехать в другое место. Виктор с Анной взяли курс на Дордонь[11 - Дордонь
Страница 8 из 8

– департамент на юго-западе Франции. – Примеч. перев.]. Прошло много лет… И вот в один прекрасный день Анна сообщила, что узнала девушку на площади Мадлен в Париже. Стоял июнь. Девочка, жившая в их воспоминаниях, повзрослела на десяток лет, и однажды она задержалась перед витриной магазина купальников. Анна… Она не решилась с ней заговорить. Она вернулась домой в странном душевном состоянии, то и дело что-то роняла в кухне, и наконец, повернувшись к Виктору, Анна закричала: «Я превратилась в старуху, и эта проклятая трость, висящая над нашей кроватью, не смогла этому помешать! Я превратилась в старуху, тогда как она…»

Виктор ищет глазами трость, которую ощупывают любопытные руки, не в состоянии продолжать дальше. Его толстые пальцы начинают дрожать.

«Значит, вы сохранили эту трость из орехового дерева?» – говорит Жанна.

Преодолев болезненную робость, она приходит ему на помощь. Жанна долго смотрит в глаза Виктору, поджав губы. И это срабатывает. Виктор встряхивается и продолжает рассказ. Желая успокоить Анну в тот вечер, он сказал (ему это очень хорошо запомнилось): «Разумеется, мы постарели. Но мы провели вместе столько прекрасных летних дней!»

Собравшиеся за столом дружно кивают в знак одобрения. Странно, продолжает Виктор, но именно эта фраза пришла ему в голову, когда умерла Анна. На ее похоронах, десять лет назад, он подумал: «У нас с тобой было столько прекрасных летних дней!»

«Значит, – настаивает Жанна, и ее маленький подбородок дрожит так сильно, что кажется, ей самой сейчас потребуется помощь, – вы сохранили эту трость из орехового дерева?»

Бланш пытается сменить тему, пока все не пошло насмарку. Нервозность в комнате нарастает.

«Смотрите, дерево нисколько не потускнело. По-прежнему красивого рыжего цвета. А ведь лето действительно скоро закончится. Я прикрою окно, не возражаете? Со ставнями нам будет прохладнее».

Ее каблуки стучат по полу. Одним движением она погружает комнату в безмолвный полумрак, в тонких лучиках света, пробивающихся сквозь ставни, танцуют тысячи пылинок. Бланш скручивает свои светлые волосы в пучок на затылке.

«Так-так, не раскисаем! На столе много других вещей, мы только начали! Ничего страшного, Од, всего лишь немного слюны на вороте, сейчас вытру. И сделаю всем кофе, мы ведь не собираемся останавливаться на полпути. Кто следующий?»

Присутствующие не сводят глаз с презерватива в яркой упаковке.

«Кто-нибудь расскажет, как он здесь оказался?»

Молчание.

«Хорошо. Продолжим, когда будете готовы».

Тишину нарушает звяканье стекла. Саша, попросившая слова, внезапно поворачивается к соседке справа, с недовольным вздохом. Бланш понимает, в чем дело.

«Рене, вам лучше положить это на стол. Саша нервничает. Да, ей это не нравится, взгляните на нее. Ничего страшного. Вы правы, речь идет о хрустальном пенале. В комплекте с чернильницей и пепельницей… точнее, чашечкой для смачивания марок, кажется, так называется этот предмет? Похоже, они все принадлежат одному человеку…

Вам, Саша. Это подарок вашей матери на ваше первое причастие. Ей эти вещи достались от ее прабабушки. Они датируются тысяча восемьсот пятьдесят восьмым годом, в то время они составляли идеальное оформление письменного стола девушки…»

«Добропорядочной девушки из добропорядочной семьи!» – шипит, словно змея, Рене.

Саша парирует:

«Не всем повезло прожить такую распутную жизнь, как мадам».

Склочницы в доме престарелых. Перепалка забавляет присутствующих мужчин. Пытаясь сгладить напряженность, Бланш продолжает:

«Итак, Саша, в шестидесятые годы…»

Саша работала в центре планирования семьи. Это было еще до появления противозачаточных пилюль и принятия закона о легализации контрацепции[12 - То есть до 28 декабря 1967 года. – Примеч. ред.]. В их парижское отделение, где кофе лилось рекой днем и ночью, приходили женщины, в любое время суток, и разгневанные, и растерянные. Порой опустошенные, поскольку они делали себе спринцевание марганцовкой или использовали вязальные спицы, чтобы спровоцировать выкидыш. У некоторых после жутких страданий начинался тяжелый сепсис. Саша утверждает, что за время работы в центре она поняла одну вещь: проблема бесплодия заслуживает не меньшего внимания, чем таинство зачатия…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/vivian-shoka/ya-chuvstvuu-sebya-gorazdo-luchshe-chem-moi-mertvye-druzya-2/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Анри Мишо, «Уведи меня», сборник «Ночь шевелится», Галлимар, 1935.

2

Чоризо – испанская сырокопченая колбаса. – Примеч. перев.

3

14 июля во Франции отмечают национальный праздник – День взятия Бастилии. – Примеч. ред.

4

Жеральд Тененбаум, «Череда дней», Эдитьон Элоиз д’Ормессон, 2008.

5

Межеве – один из самых престижных горнолыжных курортов Франции. Кап-Ферра – французский курорт на выступающем в море мысе Лазурного берега. – Примеч. перев.

6

Бумага от «Лало» на 25 процентов состоит из хлопка, а ее слегка волнистая поверхность придает листу объем и своеобразный шарм. – Примеч. перев.

7

«Плеяда» – поэтическое объединения во Франции XVI века, которое возглавлял знаменитый французский поэт Пьер де Ронсар (1524–1585). – Примеч. ред.

8

Чоран, Эмиль Мишель (1911–1995) – румынский и французский писатель, мыслитель-эссеист. Грак, Жюльен (1910–2007) – французский писатель. – Примеч. перев.

9

«Клуэдо» (Cluedo) – детективная настольная игра. Название происходит от слияния двух слов – английского clue, «улика», и латинского ludo, «играю». – Примеч. перев.

10

Дром – департамент на юго-востоке Франции. Упоминаемый ниже Венсобр – это муниципалитет в регионе Рона-Альпы, входящем в состав Дрома. – Примеч. перев.

11

Дордонь – департамент на юго-западе Франции. – Примеч. перев.

12

То есть до 28 декабря 1967 года. – Примеч. ред.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.