Режим чтения
Скачать книгу

Вас любит Президент читать онлайн - Владимир Романовский

Вас любит Президент

Владимир Дмитриевич Романовский

Невероятный детектив о власти, любви, погоне, деньгах и полицейской наглости. Авторский перевод с английского. Авторский перевод означает: данный автор (Владимир Романовский) сперва написал этот роман по-английски, а затем сам перевел его на русский.

Вас любит Президент

авантюрный детектив

Владимир Дмитриевич Романовский

© Владимир Дмитриевич Романовский, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава первая. Самая большая проблема Гвен

Зовут меня Гвен. Перестаньте ухмыляться, это глупо. Да, понимаю. Вы наверняка думаете, что сейчас я буду говорить про Илэйн. Это моя сестра. Откуда мне известно, что вы думаете именно так? Ну а как же. Весь мир ведь вокруг нее вертится.

Я ее всю жизнь ненавижу. Всю жизнь. Вы скажете, что у нее прекрасная фигура. Замечательная просто. Да, как же. В смысле – я не знаю – люди, считающие, что Илэйн привлекательна – они чего, больные, что ли? То есть, фигура у нее ничего. Она не уродина и не каракатица. Но – прекрасная? Нет слов. Просто слов нет.

Сука.

Груди у нее, ага … груди ее не идеально очерчены, не умилительны, вовсе нет. Они у нее маленькие. До смешного. Очень маленькие. Их и грудями-то назвать нельзя. Касательно же ее талии – если это можно назвать талией, а люди называют – пусть называют, свобода слова, но – все-таки? А? Может, я чего-то не понимаю? Нет у нее никакой талии. Вообще. Помимо отсутствия талии и грудей, есть еще ее жoпа, от которой все без ума. Жoпа у нее – как у мальчика. Правда. Ничего женственного. Я эту ее жoпу изучаю с тех пор как суке десять лет исполнилось. Я на этой ее жoпе каждую пору и каждый прыщ знаю. Когда она была маленькая, то была похожа на неуклюжую цаплю, но все думали – вот как начнется у нее половое созревание, так она сразу обрастет формами, наша бедная дорогая прекрасная девочка. Я надеялась, что не обрастет. Угадайте, что было дальше. Не обросла! Она до сих пор – большая неуклюжая цапля, и груди у нее маленькие и отвислые, и все мужчины в городе в нее влюблены.

Да, вы желаете обсудить ее ноги. Валяйте. Но сперва я вам скажу кое-что. Ноги у нее ничего. Уж вы мне поверьте, я в таких делах эксперт. Женщины, у которых ноги не очень, быстро становятся экспертами по женским ногам. Ну, стало быть, поговорим о ногах этой суки. Ну, хорошо – неплохие у нее ноги. Ничего убийственно-увлекательно уродливого в них нет, душу нечем согреть. Никто на улице не показывает на них пальцем, на ее ноги, крича – «Смотрите, какие уродливые и отвратительные и совершенно непривлекательные ноги!» Нет. Ноги у нее как раз ничего. Но есть проблема. Короткие они у нее. Не жутко короткие, не как у таксы, но – коротковаты. Думаете, она об этом не знает? Вы загляните в ее шкафы, поперебирайте ее тряпки. Я этим часто занимаюсь. Каждая вещь тщательно подобрана и служит только одной цели – скрыть неприятный факт, что конечности у суки короткие. Все эти ее свободные длинные блузки, сандалии и туфли на тонких высоких каблуках, все эти пальто и накидки, расходящиеся от плеч колоколом, все эти на заказ сделанные платья! Она столько усилий прилагает, чтобы отвлечь внимание людей от ее ног, и чтобы обратили внимание на ее шею лебединую, которую я с рождения мечтаю ей свернуть. О! Этот ее длинный шаг при ходьбе! Специальный шаг, для создавания иллюзии нормальности ног. Поняли? Небольшую аварию я ей однажды устроила, в детстве … Очень рассчитывала, что тупая гадина будет хромать после этого всю ее паршивую жизнь. Но, нет, милые доктора с волосатыми запястьями и запахом изо рта прибыли и суку починили.

Ах ты черт. Не везет.

Ну, хорошо, я приземистая слегка. Кряжистая. Да. Не отрицаю. Ну и что? Зато я умная. А груди у меня изящные. Классических контуров. И жопа у меня есть! И талия! Правда, ноги у меня коротковаты, как у нее, а икры слишком развиты. И выделяются. И колени выделяются. Слегка. Ну, хорошо, они значительно выделяются, колени. Мало ли что. Это еще не повод давать суке все, а я чтобы радовалось тому, что останется. Все знаки внимания ей, гадине.

Вы не представляете себе … Помимо этого, у меня тоже голубые глаза. И красивые они. Глаза. Нужно видеть, какие у меня ресницы – в милю длиной. Волосы у меня темные и вьющиеся – может, слишком вьющиеся, но – угадайте! Да, правильно. У нее тоже. Столько денег сука платит, чтоб ей их распрямляли, и смягчали, и подкрашивали – это просто грех. Натуральная блондинка – да, как же. Жопа а не блондинка. Лобковые волосы ей тоже подкрашивают. У меня видео есть, снятое скрытой камерой. Две тупые стервы с фарисейскими улыбками и скрипучими голосами приходят и ваксой ее натирают со всех сторон, и в конце сеанса подкрашивают дуре лобковые волосы. Какой-то специальный раствор, чтобы были мягче, чтобы верилось. Я вот думаю – чтобы было, если бы она по ошибке этот раствор выпила. Когда она пьет, она не замечает, что пьет. Она все что угодно может выпить.

Столько народу занимаются внешним видом моей сестры – батюшки, если бы она им всем отказала от места, уровень безработицы в городе подскочил бы процентов на пятьдесят. Она специальную операцию делала, исправляла себе большие пальцы на ногах и руках. Внешние фаланги у нее были толстые и круглые, как мячики для гольфа. Исправила. Мисс Натуральная Блондинка.

Я в этот мир, наверное, пришла с одной лишь мыслью в голове, с одной целью – ненавидеть мою сестру. Такая у меня миссия в жизни. Ну, конечно, были и у меня мужчины, и будут. Не подумайте плохо – я не таскаюсь и не шляюсь, это не мой стиль. Но иногда, бывает, кто-то появляется, весьма привлекательный, весьма такой милый. И мне он нравится. Когда такое случается, я не суечусь, как некоторые. Я не ложусь, раскинувшись безжизненно, в кресло в гостиной в черной шелковой пижаме, не кладу запястье себе на бледный лоб, не лакаю один бренди за другим, не страдаю томно. Нет уж. Все, что я делаю – подхожу к человеку, который мне нравится, и говорю ему все как есть. В основном. Мужчины, которые мне нравятся, как правило небогаты и любят подарки. Мужчину купить легче чем женщину, поскольку покупателей-женщин меньше, чем покупателей-мужчин. У женщин как правило не хватает смелости. Не подумайте плохо, у меня и длительные романы были. Первый был с человеком из нашего собственного проклятого окружения. Мы с ним целый год провели вместе. Я даже думала соскочить с противозачаточных таблеток, а только он взял и бросил меня, подонок. Я могла тут же завести следующий роман, но вместо этого решила растолстеть. До этого я очень следила за собой, за своим телом, во всем себе отказывала, и так далее. Так вот – взяла и растолстела. Назло всем. Набрала вес, как говорят наши соотечественницы из среднего класса. (Эти псевдо-великосветские выражения и фразы иногда совершенно уморительны). Также, я стала жестока с родителями – стала появляться у них на вечеринках и комментировать открыто и при всех – всё подряд. Стала язвой, публично. А как же иначе – помимо погоды, на этих вечеринках и обсуждать-то нечего, если ты не язва. Все эти их гости – они просто хамоватые нувориши, ну и конечно несколько жалких разорившихся голубокровных
Страница 2 из 25

наличествует, с разговорами сю-сю. Я как заходила в гостиную, так сразу взгляды, глаза закатывают – ах, неужели это опять злая маленькая толстая Гвен.

Мои глупые родители назвали меня Гвендолин. В мудрости бесконечной и желании приобщиться к высшим слоям общества – думали, что это имя ужасно снобистское и британское. Да, как же. Моей сестре дают все, и везет ей во всем – три ребенка в семье, и только у нее имя нормальное. Илэйн. Ну, может простоватое. Убила бы, чтобы иметь такое имя. Непретенциозное. Скромное. Данное в простительном невежестве первому ребенку.

Когда я думаю о том вечере … Был званый обед, и группа дрессированных знаменитостей присутствовала в доме. Мои родители выбирают только тех знаменитостей, которые мягкие и стеснительные. Они никогда не пригласят кого-нибудь, кому нужно будет потом колоть транквилизатор посреди веселья, чтоб дом не разнес. Поэтому все эти их званые обеды и вечеринки скучные, несмотря на то, что если бы кто-нибудь узнал, сколько за все эти угощения и приглашения и музыку платит мой наивный отец, была бы революция. Так или иначе, был на той вечеринке самодовольный оперный певец, толстый но обходительный, и еще был претенциозный псевдо-поэт, и какая-то корова из кино, которую все обожают, имени я не помню. И был – он. Да. Он – прибыл.

Это нужно было видеть. Несмотря на глупый богатый костюм (то бишь костюм, являющийся костюмом богатого человека в представлении простолюдина) – очевидно было, что тело у него идеальное. Широкие плечи, крепкие запястья, хорошая талия. Длинные ноги.

Черты лица – удивительные у него. Ну, это вы и сами знаете – его фотографии нынче на обложках всех спортивных публикаций, он – их лицо теперь. Наконец-то нашелся боксер, чье присутствие никого не пугает, и чья речь никого не стесняет.

Знаете, моя сестра может сколько угодно притворяться, может улыбаться и целовать меня и делиться со мной своими дурацкими тайнами и просить у меня совета (я ведь умная), но все это – фальшь. В глубине души инфернальная свинья знает, что соперничество продолжается, и она всегда счастлива, когда у меня дела плохи. Она думает, что я об этом не догадываюсь. Она думает, что я не знаю, что меня из-за нее чуть не выперли из Принстона за курение марихуаны, уже после того, как она там получила диплом. У меня записи разговоров есть – всех – всех ее подлых подрывных разговоров, где она сочувственно цокает своим ебаным языком – в кабинете декана, у нас в доме (два цокающих разговора с папой, семь с мамой, которая все вздыхала судорожно и плакала и причитала – ах, нет, нет, и прикрывала свои свеженапомаженные губы хрупкими свеженаманикюренными пальцами), в доме нашей тетушки (сестренка моя отвела несчастную женщину в кухню поделиться девичьим секретом, прислуга присутствовала … ага … именно в кухне я и установила целых три микрофона). Поскольку я знала что происходит, мне удалось принять превентивные меры. Меня не выперли на год из университета, еще чего. Выперли декана. Я ведь и его разговоры тоже записывала иногда, на всякий случай. Столько материала было – я могла закурить косяк на занятиях, и все бы занимались своими делами, никто бы слова не сказал. Я весь факультет тогда ухватила за яйца – а зачем? Чтобы быть уверенной, что моя большая прекрасная коротконогая сестра не сунет свой хирургом исправленный клюв в мою жизнь.

Так или иначе – вот он, пришел, он, на вечеринку. Суаре. Так, ладно, не говорите глупости! Вы что, серьезно думаете, что я люблю бокс? Это что – шутка такая? Я ведь интеллектуальная девушка. Я – пресловутый синий чулок, классический тип старой девы. Я ничего не знаю о боксе, бейсболе или там, не знаю, хоккее. Не я. Не мое. Любимое времяпровождение у меня – хороший секс, и чтобы после этого кретин спал рядом и не очень храпел, а я подкладываю под спину подушку и читаю что-нибудь захватывающее. Бальзак мне нравится последнее время, но это мимолетное увлечение, вообще-то, а любимый мой писатель – Стендаль. Представляете себе.

Моим первым языком был французский. Никто во всем дурном нашем доме не говорил со мной, кроме гувернантки. Гувернантка была дура. Бедная, несчастная дура. Я вычислила, что она дура, когда мне было три года. Она мне нравилась, поэтому я не очень ее шантажировала. Тем не менее, я ей дала понять, что к чему. После чего могла делать что хотела. Я ее напугала, но она меня за это не возненавидела. Она по натуре была податливая, тип женщины, которая все ждет, чтобы кто-то пришел и начал ею командовать. Таких женщин много. Уйти она не могла – от такой зарплаты не уходят. Средней руки менеджер убил бы за такую зарплату. Хорошо иметь деньги.

Ну так вот – явился он. Он. Боксер. Будущий чемпион в тяжелом весе. Большой мужчина с застенчивой улыбкой. Он тогда еще не привык, что он знаменитость – и было забавно. Его представили оперному певцу, и видно было, что он, боксер, плохо себе представляет, что это такое – оперное пение, но он все равно затрепетал весь. Я думала, что оперный певец будет по боксеру с ума потом сходить, и удивилась, когда поняла, что это не так. Позже я выяснила, что оперный певец – не гомосексуалист.

А вот я – точно начала сходить по нему с ума. Можете сказать, что у меня не все дома, может так оно и есть, но, знаете что, если бы я так за ним не увивалась весь тот вечер, сестра моя наверняка бы его вообще не заметила. Как только она углядела, что у меня звезды в глазах, на лице бледность, и так далее – так тут же и вмешалась, и отодвинула меня плечом. И взяла контроль в свои руки. И провела несколько дней, развалясь в кресле, в пижаме, с запястьем на бледном лбу, и лакала бренди, и театрально страдала. А потом боксер позвонил. Ей. Не мне. Ей. Они начали встречаться. Он приезжал в этой его, ну, знаете, роскошной якобы машине, было забавно, он очень хотел произвести впечатление, но не знал как, и он отказывался подниматься наверх, и ждал ее у входа – вот почему мне не удалось пихнуть под заднее сидение микрофон. Они шли развлекаться, а я яростно читала Стендаля или смотрела видеозапись какого-то балета, или терроризировала прислугу.

Время от времени она проводила ночь у него. Наши родители были в ужасе. Их друзья наслаждались всем этим, конечно же, хихикая и сплетничая. В конце концов сестра моя вышла за него замуж, и при этом выглядела самоотверженной, страдающей за незнающую преград любовь, наплевав якобы на классовые и расовые различия, и прочее, и прочее. Мама и папа смирились с неизбежным. Счастливыми их это, понятно, не сделало.

После свадьбы родители наши потеряли дар речи месяца на три. Нил, дорогой наш братик, великий человек, студент Оксфорда, нанося ежегодный визит, схватил Илэйн за локоток и сказал ей, «Вот что, сестренка, скажу тебе только одно, но важное – ты, э, на своего пугилиста любуйся по телевизору, сколько влезет, но никогда, слышишь, никогда, гадина, сука, пизда, не появляйся на его матчах возле ринга. Чтобы никто никогда тебя там не видел. Никогда». Моя коротконогая сестра поняла, что он прав и согласилась. Что ж – похвальная рассудительность в ее случае – тупой безгрудой искусственной блондинки.

Как и ожидалось, наше тайное
Страница 3 из 25

соперничество только усилилось после этого. Боксер – он ведь не просто красивый. Он … демиург … квинтэссенция мужской красоты. Две расы совместились в нем, чтобы произвести на свет беспрецедентную особь. Что он в ней находит? Нет, я серьезно! Если все мои записи скопировать на пленку с цифровиков, можно было бы из этой пленки сплести поводок-косичку для Луны. Все есть – их выходы в люди, разговоры, секс, скандалы – словом, все. Кстати, она более или менее фригидна, моя сестра, и притворяться не умеет совершенно. Честно. Корейская проститутка в пригородном борделе притворяется гораздо лучше. Невозможно поверить, но это так – у него, с тех пор, как на ней женился, не было ни одного романа! У них двое детей, почти готовых к интернату для богатых. Что говорить – у нее за это время было четыре любовника! О двух он знает. Он что, больной?!

А мне-то что, я ничего не знаю и мне все равно, я просто хочу быть с ним, жить с ним, умереть с ним, восхищаться им и баловать его. Как-то это неудобно даже, честно говоря. Попытки были. Не могла устоять. Неподготовленная (это я-то, представляете?), попыталась его соблазнить. Он очень стеснялся. Я настаивала. Ему стало меня жалко. Он не знал, как мне отказать, меня же при этом не обидев. Было унизительно. Я хлопнула дверью и через час поняла, тупая корова, что нужно было его неуклюжую жалость использовать в собственных целях, конечно же. Что ж. Придется быть осторожнее и терпеливее. В любом случае, рано или поздно он будет мой. Я знаю. Потому что я его люблю. Да. Я знаю, что любви не бывает. Это сексуальное влечение и химия и немецкие романтики восемнадцатого столетия, и «Спящая Красавица», и книги о чувственности, но я его люблю. У меня целых шесть лет не было любовника – с их свадьбы. В некотором смысле я такая же верная, как он. Это сестра моя склонна к разврату.

Иногда на меня находит – грезы, это называется грезы. Очень необычно, и никогда о том, что действительно со мной происходит, я не слышала. Необычные какие-то грезы. Могу просто сидеть в кресле, ноги по-турецки, и смотреть в одну точку, и уйти в прошлое через время и пространство, или чего там, это – воображаемый … не знаю … квантовый прыжок, что ли … Всегда одна и та же эпоха, и всегда одно и то же место – Париж, середина девятнадцатого века. Ощущения очень реальные, настолько реальные, что все мои чувства мне подвластны. То есть, я там живу. Поскольку грезы эти – мои, я, естественно, королева, и не какая-нибудь, но королева Франции, живу в Версале, навещаю Париж в карете, инкогнито. Когда я смотрю на себя в зеркало, там, в том мире, то вижу обычную Гвен, тридцати трех лет, с короткими ногами, чрезмерно развитыми икрами, темными кудрями и всем прочим. Я – это я и есть. Но в королевском исполнении. Могу быть с тем мужчиной, с которым пожелаю, и я очень, очень разборчива. А они все меня обожают. И дело не только в деньгах – они действительно меня обожают. На самом деле. Я родилась в лучах власти, а потом еще и вышла замуж за власть – лучших стимуляторов не бывает. У меня только один любовник. Он художник, абсолютно безвестный, и я с ним жестока. Я могла бы сделать его знаменитым в один день, и он остался бы моим любовником, но, честно говоря, мне нравится, что он безвестный. Он этого не понимает. Он очень искренен и нежен. От денег отказывается. Поэтому приходится дарить ему подарки. Он тайно продает некоторые из них. Ему всегда не хватает на жилье, и еды ему вечно не хватает. Я его подкармливаю, когда мы выходим в люди – я инкогнито, в камуфляже, он в тоске и страсти. Больше всего нас с ним привлекает Латинский Квартал.

Слуги мои меня ненавидят. Я заставляю их дважды в день приносить наверх корыто, чтобы принять ванну, или, когда любовник мой меня навещает – три раза в день. Любовник мой думает, что я сумасшедшая. Так все думают. В реальной жизни, в вымышленной жизни – это все равно. Любовник не знает, что я из будущего. Понятия не имеет, что он всего лишь – плод моего больного воображения. Встречи у нас случаются все реже и реже – с тех пор, как в моей жизни появился боксер.

Сегодня я сидела в кресле и пыталась сконцентрироваться. Не получилось. Никаких грез. Да, боксер мне всю жизнь испортил.

Глава вторая. Сенсация

Невыносимое Утреннее Похмелье.

Роджер Вудз, репортер из «Крониклера», проснулся и сразу потянулся к телефону. Попал на автоответчик начальства.

Роджер объяснил автоответчику, что болен и нуждается в отдыхе, после чего снова погрузился в неровный, пятнами, сон. В следующий раз проснулся в полдень, и ему было лучше.

Состояние Журналиста Улучшается.

Рядом с ним в постели лежала незнакомая женщина. Утренний ее запах не был неприятен, но и не притягивал. А может, похмелье мешало. В любом случае, вместо ленивого утреннего секса (а разбираться будем потом) Роджер выскользнул из постели, качнулся, восстановил равновесие, и попытался ее, женщину в его постели, рационализировать. И не смог. Наверное одна из репортерских групи. На полу лежали два использованных презерватива. Роджер протопал в китченет и включил кофеварку.

Загадочная Русая Женщина Обнаружена в Постели Репортера.

Он налил себе кофе, присел за кухонный стол, служивший также письменным, включил компьютер, поставил кружку рядом, забежал в туалет, почистил зубы и надел халат.

Никаких сенсационных новостей. В предыдущее утро тоже не было. И в утро, предшествующее предыдущему, тоже.

Апатия Журналиста.

Он поразглядывал гору бумаг, две полные пепельницы, и живописно разбросанную по поверхности пола его студии на Верхнем Вест Сайде грязную одежду. Затем еще раз посмотрел на Русую Загадку, которая начала подавать признаки жизни.

– Доброе утро, – сказала она, садясь на постели. Она взглянула на часы. – Ах ты, черт … Это правильное время?

Стрелки стенных часов не двинулись ни разу за последние два года, но это, решил Роджер, несущественно.

Она потянулась за чулками на полу, а затем за лифчиком, тоже на полу. Теперь Роджер вспомнил. Бар. Алкоголь. Еда, какую обычно подают в баре. Изжога. Разговор. Две женщины. Я – репортер. Ах, правда? Из какой газеты? Из «Крониклера». Ну да?

Но как же ее зовут? Не помню. Не важно.

Журналист Игнорирует Несущественные Детали.

Она окинула обстановку неприязненным взглядом

– Ты ужасный неряха, – сказала она с фальшивой нежностью в голосе. – Может, тебе нанять кого-нибудь, чтобы время от времени квартиру убирали?

Журналист Слишком Равнодушен К Объекту, Чтобы Раздражаться.

Он закурил.

– Ты всегда куришь, как только проснулся? – спросила она строгим голосом по пути в ванную.

Он решил удостоить ее ответом.

– Только когда мне скучно.

Он пожалел, что сказал ей это.

– Извини, как?

– Личная шутка, – объяснил он.

– Ага. Ну, ничего. – Она скрылась в ванной. – Чистое полотенце есть? – крикнула она оттуда.

– Нет.

– Что?

– Нет! – крикнул он.

Это была неправда, но его заинтересовало, как она среагирует. Она никак не среагировала, а просто включила душ.

Он сделал себе еще кофе.

– Дай мне мою сумку! – сказала она из ванной.

Он проигнорировал просьбу. Думая о чем-то другом, он потянулся к телефону.

– Да, босс! – ответил
Страница 4 из 25

знакомый голос.

– Слушай, Чак, – сказал Роджер. – Скинь все, что тебе нужно, в сумку и встречай меня у входа через пять минут. Это срочно.

– Никаких проблем, босс, – сказал Чак.

– Эй, – сказала Русая Загадка, стоя перед ним и роняя вокруг себя водяные капли. – Ты слышал? Я просила тебя дать мне мою сумку.

Он посмотрел на нее пустыми глазами. Не было никакого Чака, не было машины, не было главной статьи столетия, и никто кроме таксистов не называл его «босс». Такая картинка, плод воображения. Раньше она, картинка, была намного сложнее и включала встречи с высокопоставленными особами, интриги, заговоры, убийства, насилие, и Премию Пулицера за блистательный журнализм. Репортер Награжден В Соответствии С Заслугами. Со временем упростилась.

Ничего сенсационного никогда не происходит до полудня. А если и происходит, то об этом никогда не пишут в тот же день собственно в газетах. Зачем от журналистов на зарплате требуют, чтобы они появлялись в конторе в девять утра – загадка. Вещи, о которых следует писать репортажи, происходят, если подумать, после пяти вечера, то есть, после того, как большинство репортеров ушло домой.

Роджеру хотелось, чтобы сенсационные вещи происходили постоянно.

Детство и отрочество Роджера прошли в обстановке, возбуждающей зависть и ненависть большинства населения мира. Отец его, не будучи членом влиятельного класса от рождения, был, тем не менее, несказанно богат. Сын мог выбрать любую карьеру, но даже в раннем детстве Роджер мечтал сделаться именно репортером. Около года назад, Арнольд Хемсли Вудз, отец Роджера, переговорил с одним своим знакомым, имеющим контрольные капиталовложения в нескольких газетах. Вскоре после этого Роджеру дали первое задание. Радость получилась недолговременной.

Никаких опасностей и переделок, никакого риска. Вообще. Что касается войн – они вообще не заслуживали присутствия репортеров, в основном, и репортаж можно было вести не покидая конторы, по крайней мере в той газете, в которой работал Роджер. Голливудские знаменитости и скандальные строители, вроде Трампа и Тишмана, являлись единственными возможными объектами скандальных хроник. Репортажи о правительственной коррупции ограничивались бессмысленной, не очень логичной руганью по адресу Президента и его скучных коллег. Пойманные преступники, которым грозило длительное заключение, во время интервью не говорили ничего интересного помимо корявых банальностей, а преступники менее значительные затруднялись сформулировать свое возмущение обществом осмысленными фразами, годными для печати. Прохожие на улицах высказывали мнения о текущих событиях, целиком совпадающие с теми, которые уже публиковались в прессе и передавались по телевизору. Роджер продолжал на что-то надеяться, без особых причин. Однажды, надеялся Роджер, в какой-нибудь славный, многообещающий, блаженный день он найдет, исследует, и предоставит вниманию публики настоящее сенсационное событие.

Русая Загадка вышла из ванной полностью одетая (во вчерашнюю одежду, понял Роджер – значит, она не живет здесь со мной, и у нее нет здесь запасных вещей). Ее резкие, запоминающиеся черты украшал слой косметики. Неприятно запоминающиеся, подумал Роджер.

– Я так опаздываю! – сказала она. – Извини, что я так спешу. Телефон?

– Я завтра уезжаю в Африку, – сказал Роджер, делая серьезное лицо. – Позвони мне недели через три.

– В Африку! – сказала она. – Как я тебе завидую!

– Обычное задание.

– И все таки – номер?

В руке она держала свой телефон, готовая вводить диктуемые цифры.

Роджер продиктовал цифры, одну неправильно.

– Черт, даже не верится, что я так опаздываю, – сказала она, снова посмотрев на неработающие часы. То, что стрелки с тех пор, как она на них до этого смотрела, нисколько не сдвинулись, не произвело на нее никакого впечатления. Телефон ее показывал правильное время, но она не придала этому значения. Она поцеловала Роджера в губы, и попыталась поцеловать еще раз – уже французским способом, но он не ответил на поцелуй – и исчезла.

Он так и не узнал, как ее зовут. Надо бы узнать. Впрочем, зачем? Да и вообще она не слишком привлекательна. Намерений встретиться с ней еще раз у него не было. За исключением возможности (сомнительно, впрочем) оригинального поведения с ее стороны, кое поведение заставило бы его на ней жениться и иметь с ней детей (постоянное преследование, самопожертвование, объяснения в любви и преданности, билеты в оперу или в цирк) – они ничего не могли друг другу предложить.

Роджер Вудз был прирожденным журналистом, и умел чувствовать сенсацию за тысячу миль. Репортерские инстинкты никогда его не подводили, всегда указывая ему нужное место и время. Несмотря на это ему приходилось по большей части торчать в конторе за письменным столом, в то время как другие, менее компетентные, посылались в места, откуда дул ветер сенсационности (кроме войн, которые, как уж было сказано, освещались прямо из конторы). Стиль письма Роджер имел оригинальный. Вопреки старой традиции, берущей начало в телеграфной несуразице Гражданской Войны, Роджер писал интригующие вступления, в которых не упоминались никакие конкретные факты, и таким образом интерес читателя возрастал по мере чтения. Репортажи Роджера всегда редактировались, переделывались под общепринятый формат. Чаще всего для этой цели редактор просто менял местами первый и последний параграфы.

Ничего сенсационного в мире в данный момент не происходило.

Роджер вышел в дайнер – позавтракать. Потолки в его квартире – едва три метра высотой – нагоняли тоску. И еще многие другие вещи в его жизни нагоняли на него тоску. К примеру, отец его отказывался давать сыну деньги, и приходилось жить на доход рядового журналиста, и тратить две трети этого дохода на квартирную плату.

После завтрака он вернулся в однокомнатное свое жилище и некоторое время посвятил переключению каналов телевизора, переходам от окна к столу, и рассматриванию коллекции репортерских фотографий в компьютере. Выйдя снова на улицу, он, выпил еще кофе, прогулялся, пообедал в том же дайнере, и решил, что ни в какие бары в этот вечер не пойдет. Вернулся домой.

По одному из кабельных каналов показывали боксерский матч. Спортивный журнализм был чужд Роджеру, но к гладиаторам питал он слабость. Чемпиону мира в тяжелом весе предстояло сразиться со злобного вида парнем в красных трусах. Парень выглядел неуверенно.

Что-то заставило Роджера резко выпрямиться в кресле.

Ни в квартире, ни в здании ничего интересного не происходило. И по телевизору ничего особенного не показывали. Где-то … на другой стороне Сентрал Парка … что-то. Что-то там было. Зарождалось. Он понятия не имел – хорошее или плохое, какие люди принимают участие, сколько свидетелей. Он просто уловил признаки сенсации. И знал, что ему нужно там быть.

Быстро одевшись, он выбежал из здания, закинув сумку с фотоаппаратом, блокнотом и ноутбуком через плечо. Остановил такси.

– Куда едем, босс? – спросил таксист с тяжелым ямайским акцентом.

– Девяностая и Парк Авеню, – сказал Роджер.

Пробок не было. Прибыв к месту назначения,
Страница 5 из 25

Роджер расплатился и быстро вылез на тротуар.

Посмотрев вокруг, он не увидел ни полицейских прожекторов, ни машин скорой помощи. Инстинкт погнал его в южном направлении. За четыре минуты он почти бегом преодолел пятнадцать кварталов.

Что-то сенсационное или, по крайней мере, очень необычное, происходило где-то здесь. Прислонившись к известняковой стене, Роджер закурил и некоторое время провел, наблюдая за противоположной стороной авеню. Некоторое движение – люди входящие и выходящие, двери трех зданий приводились в движение непрерывно; элегантно одетая пара, ждут такси; пожилой джентльмен входит во второе здание; портье соседнего здания выходит и останавливается в свете прожектора под козырьком, ища такси для кого-то (этот кто-то считает, что во избежание остентации[1 - Остентация (ostentation) – выставление на показ. В данном случае имеется в виду, что представители высшего класса Америки не любят быть на виду, не желают, чтобы их имена или фотографии появлялись в периодике, предпочитают насколько возможно изолировать себя от внимания остальных классов.] следует для ловли такси использовать портье); два подростка, визгливо смеясь, выскакивают на улицу, а потом забегают обратно внутрь; останавливается такси, из него выходит пассажир.

Роджер посмотрел вверх, на французскую крышу среднего здания. Дормер темный. Он стал изучать, одно за другим, окна. В некоторых горел свет. Взгляд Роджера остановился на седьмом этаже. Какое-то движение там, внутри. Впрочем, движение было везде, во всех окнах – и в тех, где наличествовал свет, и в темных. А только движение на седьмом этаже явно заслуживало, чтобы о нем написали в газете. Инстинкты Роджера забеспокоились, завозились, закричали на хозяина. За задернутой шторой не перемещались никакие тени. Какое еще движение? Но он очень верил своим инстинктам.

Он пересек авеню, придавив по пути тюльпаны, растущие посреди разделительного газона, и вошел в здание. Портье сидел за конторкой, глядя в портативный телевизор. Смотрел боксерский матч.

– Привет. Кто выигрывает? – спросил Роджер, показывая репортерское удостоверение.

– Эй. А не покажешь ли еще раз бляху? Ты – коп?

– Нет, репортер. Слушай, дай-ка я тебе задам пару вопросов.

– Репортер? – портье улыбнулся. – А, да. «Крониклер». Ясно. В этом здании интервью не дают.

– А я никому не скажу. Будем держать это в тайне. Устраивает?

– Это шутка такая?

– Нет. Я пишу большую статью о разных портье. Сейчас я задам тебе несколько предварительных вопросов. Завтра я вернусь со всеми заметками и дам тебе их просмотреть. Ты завтра работаешь?

Некоторое время портье соображал. Затем улыбнулся радужно.

– Конечно, – сказал он. – В четыре дня начинаю.

– Вот и хорошо. Так, – Роджер вынул блокнот и диктофон. Поставив диктофон на конторку, он включил его. – Приглуши телевизор, – сказал он. – Начнем. Это твоя постоянная работа?

– Э … Да и нет. Я учусь на вечернем. Менеджмент. Хожу на занятия три раза в неделю.

Задав еще несколько банальных вопросов, Роджер небрежно спросил не живут ли в этом здании какие-нибудь знаменитости. Да, живут. Портье был этим очень горд.

– Знаменитость у нас одна, – сказал он. – На седьмом этаже. Ты правда не знаешь?

– Не знаю. А знать следует, не так ли?

– Предварительно что-то разузнал, наверное.

– Нет. Ну, хорошо, некто знаменитый живет на седьмом этаже. Кто именно?

– Угадай.

– Как же я угадаю?

Портье глазами показал на экран портативного телевизора. Роджер глянул.

– Что? – спросил он.

– Он, – сказал портье.

– То есть…

– Да.

– Он живет в этом здании?

– Да.

Роджер неподдельно удивился. Портье мудро кивнул.

– Да, – подтвердил он. – Никогда бы не догадался, да?

– Он один тут живет?

– Нет, конечно. С женой и детьми. Ты что, с Марса только что прибыл?

Репортер Разочарован.

В общем, все понятно – пока чемпион бьет кому-то морду, защищая чемпионский пояс, жена его развлекается с любовником. Невелика премудрость. То есть, конечно, дело сенсационное, но писать в газете об этом глупо. Это для блоггеров и еженедельников, которые в супермаркете продают. Роджер признался себе, что на этот раз инстинкты его оказались правы лишь частично. Статья, основанная на вульгарной супружеской неверности – не дело для профессионала.

Обратно на Вест Сайд он вернулся на автобусе. Прежде чем идти домой, он съел в дайнере тарелку куриного супа. Боксерский поединок завершился. Чемпион остался чемпионом. Инстинкты Роджера снова забеспокоились, настойчивее, чем прежде. Он решил, что их, его инстинкты, снова интересует все тот же адрес на Парк Авеню. Ну, хорошо, либо чемпион нокаутировал противника раньше срока и, придя домой, застал там милую сцену, либо любовник жены слишком медленно собирался и дождался на свою голову прихода чемпиона. Чемпион теперь, наверное, разбирается с обоими. Завтра подадут на развод. Или не подадут. Скука.

Репортер Недоволен.

Пора было идти спать.

***

Ладлоу протащился мимо портье походкой пожилого человека, чьей не очень насыщенной событиями жизни управляют строгие принципы, и который уверен, что ничего постыдного в жизни этой у него не было, нет, и не будет.

– Добрый вечер, мистер Фитцджеральд, – сказал портье и, в точности как Фитцджераьд, Ладлоу ответил на приветствие коротким кивком.

Нажав кнопку на пульте возле конторки и услав таким образом лифт с Фитцжеральдом на нужный этаж, портье возвратился к портативному телевизору. Давеча он поставил двести долларов на одного из двух участников матча – единственного представителя меньшинств среди обитателей здания. Представитель был чемпион мира в тяжелом весе, давал портье на чай больше всех, и в данном матче являлся безусловным фаворитом.

В лифте Ладлоу вставил специально сделанный им ключ в нужную щель. Единственная деталь плана, частично зависящая от случайности, состояла именно в действиях портье. По плану портье должен быть слишком увлечен матчем, чтобы заметить, что лифт остановился не на том этаже, на который он, портье, его послал. Настоящий Фитцджеральд находился в данный момент во Флориде, а его жена, намного моложе его, в Неаполе. Портье этого знать не мог – он только что вернулся из недельного отпуска на острове Аруба. Две камеры в вестибюле зафиксировали проход Фицджеральда. Впоследствии кто-нибудь начнет в конце концов задавать правильные вопросы и обнаружит всамделишное местонахождение Фицджеральда. После этого видеозапись отдадут экспертам на исследование, и те подтвердят, что на записи вовсе не Фитцджеральд. Но никто не сможет опознать Ладлоу в убеленном сединами старике в глупой, неуклюжей одежде. Дети боксера пребывали в резиденции в Апстейте, дворецкий взял выходной, телохранители пили сейчас виски и пиво на матче, прислуга ушла два часа назад. Супруга чемпиона находилась на втором уровне квартиры, в третьей спальне, одна, и смотрела матч по телевизору, жуя поджаренный хлеб и икру – тайная слабость.

Двери лифта гладко разъехались в стороны. Она не услышала.

На всякий случай Ладлоу старался действовать как можно более бесшумно. Проходя из одной комнаты в другую, проверяя, нет ли
Страница 6 из 25

кого, он ничего лишнего не обнаружил.

Мраморные лестницы не скрипят. Огромная квартира – красное дерево, мрамор, полированный дуб – да, это что-то.

В третьей спальне телекомментатор добросовестно расписывал претендента, парня, на счету которого имелось много побед нокаутом. Затем последовали рекламы нового немецкого драндулета и плохого пива. Ладлоу вошел в спальню.

Она лежала на кровати … на животе … жуя … согнув колени, задрав игривые ступни вверх и болтая ими. Она не слышала как он вошел. Может, увлеклась рекламой пива. Может она была скрытая алкоголичка. Лежала себе на кровати, по диагонали, поверх покрывала. Закрыть ей рот рукой в перчатке – ненужный риск. Самое лучшее было – просто прыгнуть на нее сверху и ткнуть лицом в покрывало. Ладлоу так и поступил, и вскрик ее, как и ожидалось, был едва слышен. Свободной рукой Ладлоу приставил дуло автоматического пистолета ей к виску, говоря при этом ровно и отчетливо ей в ухо —

– Не смей дергаться. Перестань. У меня в руке пистолет, и дуло – вот, чувствуешь? – у твоего виска. Мне совершенно нечего терять. Если ты сделаешь малейшее движение после того, как я тебя отпущу, я вышибу тебе мозги. Второго предупреждения не будет.

Он дал ей некоторое время, чтобы она осознала, что ей только что сказали, а затем убрал руку с ее затылка.

Женщина разумная, она сделала так, как ей велели. Он попросил ее повернуть голову слегка. Она повернула и вдохнула воздух.

– Теперь так, – сказал Ладлоу. – Я сейчас с тебя слезу. На твоем месте я бы не делал глупостей. Стреляю я очень хорошо. – Не дожидаясь от нее кивка, он сполз с нее и встал на пол в полный рост. – Перекатись на спину и сядь, только медленно, – сказал он.

Она села и уставилась на него. Приятной наружности мужчина лет тридцати пяти. Среднего роста. Хорошо сложен. Правильные черты лица. Одет в костюм, не соответствующий внешнему виду. Перчатки. Стариковская шапочка. Он снял шапочку. Русоволосый.

– А теперь, – сказал он, точным движением кладя шапочку на прикроватный столик, – от тебя требуется содействие. Твой единственный шанс выжить – в точности следовать моим инструкциям.

– Кто вы? – спросила она.

– Я скажу тебе, кто я, но не сейчас. Сейчас ты должна понять, что мы здесь одни, и будем одни длительное время. Ты полностью в моей власти, и я ничего не потеряю, если убью тебя. Я не хочу тебя убивать, но мне придется это сделать, если ты будешь мне мешать. Ясно?

– Да, – быстро ответила она.

– Хорошо. Слезай с кровати. Медленно.

Она подчинилась. Она встала перед ним, в блузке и брюках капри, не сводя с него глаз. Он кивнул.

– Повернись.

Она повернулась.

– Левую руку.

Щелкнули наручники.

– Другую руку.

Наручники щелкнули еще раз.

– Хорошо.

Руки в наручниках за спиной. Теперь можно положить пистолет на прикроватный столик рядом с шапочкой. Он вытащил нож, принесенный им из кухни в нижнем уровне.

– Эй, – сказала она тихо, отшатнувшись.

Он протянул руку и схватил ее за волосы.

– Будь рассудительна, – сказал он. – Повторяю, мне вовсе не нужно тебя убивать, но все-таки я тебя убью, если ты меня к этому вынудишь. – Он дал ей хлесткую пощечину. – Это наказание, – заметил он холодно. – Тебе следует быть рассудительной. Отсутствие рассудительности будет всякий раз наказана. Степень наказания будет увеличиваться от раза к разу. И в конце концов, возможно, мне придется отрезать тебе один за другим пальцы.

Она стояла перед ним, стараясь не мигать. Он разорвал на ее груди блузку. Вставив два пальца между чашек лифчика, он потянул лифчик на себя. Мелькнуло лезвие – чашки упали по сторонам (она судорожно выдохнула). Затем он разрезал лямки, одну за другой, избавляясь от лифчика полностью. Расстегнув молнию на ее брюках, он потащил их вниз вместе с трусиками. Брюки и трусики оказались на полу.

– Выйди из них. Шаг в сторону, – сказал он.

Она подчинилась. Несколькими быстрыми надрезами он избавил ее от блузки. Теперь она стояла перед ним голая.

– Ложись на кровать, – сказал он. – Медленно. Сперва сядь. Так. К изголовью. Хорошо. Согни ноги в коленях. Расставь ступни. Вот, правильно.

Чемпион мира появился на экране, все еще в раздевалке. Затем показали нервничающего претендента. Комментатор продолжал его рекламировать, чтобы всем было интересно, что будет дальше.

– Так, – сказал Ладлоу, кладя нож на прикроватный столик рядом с пистолетом. – Был бар, и был столик в баре. И была женщина, и был мужчина. Мужчина подошел к женщине. Он ничего особенного не имел в виду. Он просто хотел с кем-нибудь поговорить. Женщина смотрела на мужчину, но не видела его – она только слышала распевный лонгайлендский акцент, который, кстати говоря, был ненастоящий. Говорить с данным мужчиной было ниже ее достоинства. Так она думала. Сейчас я ей докажу, что она ошиблась. Он вовсе не ниже ее. Наоборот. Он ее хозяин и бог. И если ты хочешь выйти из данной ситуации живой и с полным набором конечностей, ты мне поможешь доказать ей это. Ты будешь терпеть все, что я с тобой буду делать. Тебе будет нравится. Ты полюбишь меня и будешь просить, чтобы я сделал с тобой тоже самое еще. И ты никому об этом не скажешь. Никому. У меня огромный опыт и поймать меня невозможно.

Будь она меньше напугана, она бы ему не поверила.

В квартире он провел час. В какой-то момент, входя в нее сзади, он посмотрел на экран телевизора и спросил деловым тоном, любит ли она мужа.

– Только правду, – сказал он. – Я хочу слышать правду.

– Да, – ответила она.

Муж ее в этот момент упал на настил ринга. Рефери досчитал до пяти. Чемпион с трудом поднялся на ноги. Раунд закончился через десять секунд, началась реклама. В следующем раунде чемпион нашел слабое место в защите претендента, собрал остававшиеся силы, и нокаутировал оппонента стремительным левым хуком.

Теоретически чемпион знал все неписаные правила и помнил инструкции. В действительности, он ничего не мог с собой поделать.

***

Пожарная команда прибыла через две минуты после получения сигнала тревоги и потушила пожар. К обитателям миллиардного здания, находящимся в состоянии паники, пожарные отнеслись с ледяной профессиональной вежливостью, граничащей с презрением, и вскоре вообще перестали притворяться. Старая вдова, владелица пуделя и солидного количества дорогой недвижимости, спросила, не может ли кто ей сказать, в безопасности ли ее квартира. Ей сказали – «Заткнись, блядь, бабуся, дура старая, не до тебя теперь». Вскоре после этого прибыла полиция. Судебные следователи – через десять минут после нее.

Подозревать мужа было глупо. В конце концов, на планете имелось несколько миллионов свидетелей, готовых подтвердить его алиби. Представители прессы, поколебавшись, позволили властям убедить их, что боксер ни в чем не виноват. Не то, чтобы они действительно поверили этому, но других сведений у них не было (пока что, добавил кто-то циничный). Некоторые сомнения все же наличествовали – и на следующий день было продано вдвое больше экземпляров газет в связи с этим. Допросив портье, полиция его арестовала, но вскоре отпустила. Кто-то связался с мистером Фицджеральдом во Флориде.

Третья спальня,
Страница 7 из 25

коридор, главная гостиная – все уничтожено огнем – антиквариат, серебро, все. Эксперты прочесали угли и пепел, ища – что-нибудь – отпечатки, ДНК, что-нибудь. Обнаружили некоторое количество интригующих предметов. Следователи работали быстро. Все слуги были контактированы и допрошены, у всех взяли ДНК. Тех из слуг, кто привычно использовал квартиру в любовных целях когда хозяев не было дома, обязали представить любовников и любовниц, и они, любовники и любовницы, тоже были допрошены, но не все. Например, любовник горничной был известный полиции насильник, но он в данный момент находился в тюрьме, а среди любовниц повара наличествовала дама с репутацией соблазнения несовершеннолетних, но она в данное время жила в другом штате. Следствие зашло в тупик.

– Может, родственник, – предположила лейтенант Нанси Райт.

– Да нет, вряд ли. Какой-нибудь маньяк из Аптауна, это точно, – сказал один из детективов. – Надо же, удушил дуру лямкой лифчика. Вот же скотина.

– Бывший любовник, это точно, – сказал еще кто-то.

К ужасу семьи и мужа (муж знал только о двух), все четверо недавних любовников жертвы были вызваны в отделение и допрошены. Все они имели совершенно непробиваемые алиби.

На всякий случай пришлось еще раз арестовать портье. Безрезультатно. Его снова отпустили.

Затем детективы прибегли к неодобряемой и не совсем легальной помощи ясновидящих. Одна ясновидящая согласилась помочь, и даже увидела кое-что, закрыв глаза и настроившись на нужную волну – в основном телевизионный экран. Часа два подряд она в трансе смотрела телесериалы и рекламу, после чего связь нарушилась. Либо она ее, связь, потеряла, либо – безумная теория, но отмести ее, как несостоятельную, оказалось делом нелегким, мешали факты – преступник знал, что происходит, и перед тем, как оторвать глаза от экрана и потушить свет – зажмуривался. На следующий день произошло тоже самое. И на следующий тоже. В конце концов ясновидящая сдалась.

Глава третья. Детектив Лерой и остальной мир

Детектив Лерой никогда не мучился похмельем. Потребление большого количества алкоголя вечером и несколько часов беспокойного сна всегда заканчивались для него лишь временной замедленностью восприятия и частичной, и тоже временной, потерей памяти. Помимо этого – ничего. Ни головной боли, ни перемен настроения, ни даже дурного запаха изо рта.

Было позднее апрельское утро. На улице шел дождь. Лерой потратил некоторое время, выясняя, где находится – и выяснил, что в кровати, в собственной квартире.

Квартира выглядела неприглядно. Не полный завал, но прибрать все-таки нужно. Лерой вылез из кровати и нагнулся, чтобы подобрать странного вида книгу с пола. Прочел название вслух. Название ровно ничего ему не сказало. Открыл. Полная партитура оперы эпохи барокко. Оперы барокко скучные, но дело не в этом. Как она сюда попала? Лерой сконцентрировался, пытаясь вспомнить, является ли он сам, или кто-нибудь из его друзей, оперным певцом. Не вспомнил. Партитуру он положил на крышку пианино. Прошел в ванную.

Не было ни кругов под глазами, ни вздутий на скулах, ни тяжести в веках. Голубые глаза смотрели ясно и светло. Лысоватость не портила его, но то, что осталось от пепельно-блондинистых волос выглядело в данный момент неряшливо. Он подумал – а не обриться ли наголо? Тем более, что в этом году к этой моде опять вернулись начинающие лысеть голливудские сердцееды.

Нет, не нужно.

Он почистил зубы.

Пройдя обратно в гостиную, служившую также спальней и кабинетом, Лерой посмотрел на будильник. Одиннадцать утра. На работу он опоздал. Ехать? А смысл какой? Не поеду. Зазвонил телефон. Лерой поднял трубку.

– Да?

– А, это ты, Лерой? – голос капитана Марти звучал устало, не было в голосе энтузиазма. – Это действительно ты? Все в порядке, надеюсь?

– Забавно, что вы решили мне позвонить, – сказал Лерой, снова беря в руки партитуру оперы. – Я только что собирался отключить телефон.

– Валяй. Я просто хотел удостовериться, что ты все еще находишься на территории страны. Мне, знаешь ли, нужно делать пометки в некоторых документах время от времени. Мы, скучные бюрократы, периодически этим занимаемся.

– Ах, извините, – сказал Лерой. – Мне это не пришло в голову. Если мне нужно будет срочно уехать, я вам сообщу заранее. В остальных случаях, если меня нет на месте, просто считайте, что я взял выходной.

– Сколько ты вчера выпил?

– Не знаю. Может вообще не пил. Капитан, у меня к вам вопрос. Вы когда-нибудь слышали, чтобы я пел оперу?

– Э … Что?

– Нет, ничего. В общем, мне нужно идти.

– Извини, что отнял у тебя так много драгоценного времени, Лерой, – сказал Марти.

– Ничего страшного. Звоните, если вам что-нибудь понадобится.

Он повесил трубку.

В участке, в котором работал Лерой, работали копы, неотступно следующие правилам, а также копы, любящие то или иное правило обойти, а также копы, известные своим возмутительным поведением, а также Лерой.

Детектив Лерой жил один, друзей не имел, и, если верить популярной в отделении шутке, однажды арестовал сам себя в связи с домашней ссорой.

Кухня. Кофеварка. Кофемолка. Чистая кружка. Молоко. Два тела на полу. Фильтр для кофе. Выключатель.

Что за тела? Он не смог их сразу рационализировать. Он наклонился и пощупал у них пульс. Живы. Кожаные куртки. Кожаные штаны.

В памяти пусто. Проблема. Нужно, наверное, позвонить в полицию? Мысли переключили скорость. Звонить в полицию глупо. Он и есть – полиция. Или нет? Он вышел из кухни, открыл стенной шкаф, и снял с вешалки пиджак. Сунул руку во внутренний карман. Бляха – самая настоящая. Да, он полицейский. Он вернулся в кухню.

Одно из тел принадлежало подростку лет шестнадцати. Прыщи. Лерой терпеть не мог подростков. Он осмотрел второе тело, примерно того же возраста, что и первое, но женское. Прыщей нет. Незначительный, но все же лишний, слой жира, распространенный более или менее равномерно по телу. Из открытого рта пахнет. Он вытащил из внутреннего кармана ее куртки бумажник. Осмотрев водительские права, он произвел несколько арифметических подсчетов. Семнадцать.

На всякий случай он заскочил в ванную и тщательно осмотрел себя в зеркале, ощупал, еще раз осмотрел, только сейчас сообразив, что он совершенно голый. Выяснились две вещи. Первая – перед тем, как лечь спать, он не принял душ. Вторая – секса прошлой ночью не было. Стало быть, за растление малолетних, называемое нынче изнасилованием, судить его не будут. Нет состава преступления – нет дела.

Он принял душ и вернулся в гостиную, чтобы что-нибудь надеть. В кухне завозились. Лерой застегнул рубашку, поправил штаны, и проследовал в кухню выяснять, что происходит.

Два тела на полу начали подавать признаки жизни.

Схватив подростка за воротник, Лерой одним резким движением поднял его на ноги.

– У? – спросил невнятно нарушитель. – У? И? Эй.

С молчаливой решимостью Лерой выволок его к входной двери. Выперев подростка на лестницу, он поволок его дальше, по ступеням, на крыльцо, и оставил там, ловящего ртом воздух и дрожащего, в одиночестве. Дождь почти перестал. Вернувшись в квартиру, Лерой прошел прямо в кухню и готов был применить те же
Страница 8 из 25

действия к девушке, но она вдруг связно запротестовала. Он держал ее за воротник и уже поворачивал свободной рукой ручку входной двери.

– Эй, эй! Ты чего, папа?

Папа?

Невозможно. Дурной сон какой-то. Кошмар. Лерою было тридцать три года. Девушке было семнадцать. Физически возможно, бывает и интереснее, но все же – он бы запомнил такое, наверное?

– Папа! Алё? Я – Грэйс. Помнишь? Грэйс?

– Грэйс.

– Да. Грэйс. Твоя приемная дочь. Алё? Ты меня слышишь?

– Хмм.

Лерой нахмурился и, поколебавшись, отпустил ее.

– А что ты здесь делаешь?

– Я здесь провожу ночь со среды на четверг. Как всегда. В твоей квартире. Ты что, заболел? С ума своротил?

И то правда. Частичная потеря памяти. Нельзя смешивать ячменное варево с виноградными продуктами. Провалы в памяти всегда преследуют людей, живущих двойной жизнью. Наверное. Грэйс! Конечно же, это Грэйс. Приемная дочь. Он любит, когда она его посещает. Не каждый четверг, но через четверг. Маленькая принцесса. Он действительно ее любит. Все-таки ей следует похудеть. А провалы в памяти что-то очень стали мешать последнее время. Все-таки с чем они связаны? Какая-то авария в детстве, несчастный случай? А может просто блок, основной, иногда задевает те части памяти, которые задевать не нужно? А для чего он, этот основной блок? Что именно он блокирует?

– Кто этот сопляк?

– Он не…

– Надеюсь, что он-то не проводит здесь каждую ночь со среды на четверг?

– Нет конечно. Ему вчера просто негде было переночевать. Он был … и есть…

– Не важно. Есть хочешь?

– Э…

– Пойди почисти зубы. Изо рта у тебя воняет жутко.

Она сверкнула на него глазами. Он подмигнул ей. Она ухмыльнулась.

Лерой накинул пиджак и снова вышел на крыльцо парадного входа. Сопляк все еще там стоял.

– Как тебя зовут? – спросил Лерой.

– Зак.

– Прости, как?

– Зак, сэр.

– Понятно. Ты в опере не поешь? Ладно, это просто мне в голову пришло. Так вот, слушай меня, Зак. Если я еще раз тебя увижу, здесь, или еще где-нибудь … все равно где … хотя бы один раз … никто тебя больше не увидит. Ни одного раза. Никогда. Ни здесь, ни еще где-нибудь. Понял?

Схватив сопляка за ухо, Лерой стащил его с крыльца. Мальчишка был слишком напуган, чтобы закричать. Лерой дал ему пенделя, и парень пошел прочь.

В магазинчике напротив Лерой купил дюжину яиц, бекон, пиво, сок, молоко, молотый кофе, и вернулся в квартиру. Выхватив из шкафа чистый халат и полотенце, он погнал Грэйс обратно в ванную, веля ей принять душ, пока он готовит завтрак.

Станция новостей заканчивала репортаж об убийстве на Парк Авеню … жена чемпиона мира в тяжелом весе … Затем они переключились на котенка, которого спас в Бронксе храбрый полицейский. Лерой поискал станцию классической музыки. Играли струнный квартет. На джазовой станции комментатор предавался бессмысленному разглагольствованию. Лерой вышел в гостиную, нашел диск Эдит Пиаф, и стал готовить завтрак, слушая хриплые парижские мелодии. Сперва он сделал глазунью, затем взбил отдельно четыре яйца, после чего приготовил несколько оладий. Бекон шипел и брызгался, дразнящий чарующий дымок шел от кофеварки, и Грэйс, плотно и уютно запахнутая в халат Лероя, с мокрыми вьющимися темными волосами, со светящейся кожей, широко, благодарно и счастливо раскрыла глаза, входя в кухню. Ей следовало бы сделать педикюр, но, в общем, на нее было приятно смотреть, насколько вообще может быть приятно смотреть на подростков.

– Соку хочешь, солнышко?

Она рассказала ему, что мама совсем спятила на по поводу планировки интерьеров, со всеми обсуждает интерьеры со страстью невежды; что старший брат Кит окончательно стал королем всех подонков, как, впрочем, и все старшие братья в мире; что в школе ей так скучно, что по окончании она будет гулять и пить целый месяц; что планов на будущее у нее никаких нет, поскольку планирование будущего еще скучнее, чем школа. В мире столько скучных тупиц, которые, дабы не чувствовать себя несчастными, хотят, чтобы все остальные тоже стали скучными тупицами. Грэйс на это не поймаешь.

Лерою было приятно в компании Грэйс.

– Слушай, – сказал он, когда они допили остатки кофе. – Есть в мире стадолларовая бумажка, на которой написано твое имя – в том случае, если к моему приходу через три часа этот свинарник будет похож на цивилизованное жилище.

Она закатила глаза – больше по привычке, чем раздраженно. Свинарник она убирала периодически – что-то вроде дочернего долга. Нанять профессионалку было бы дешевле, но Грэйс нужны были средства, чтобы держать скучных тупиц на расстоянии, и Лерой счастлив был ей эти средства предоставлять. Если бы ее мать хотя бы отдаленно напоминала Грэйс, Лерой был бы женат на ней до сих пор. Наверное.

Он быстро оделся, выбрав несколько вещей из единственного в квартире шкафа, содержащегося в идеальном порядке. Ни одна вещь в этом шкафу не стоила меньше трехсот долларов, а некоторые из пиджаков стоили тысячи. Грэйс спросила его однажды, откуда у него деньги на такую роскошь. Вскоре она поняла, что спрашивать такое не надо. Когда в его личные дела вмешивались без спросу, Лерой становился страшен.

Он вышел на улицу.

Президентская Улица перпендикулярна въездной дороге, обслуживающей вечно забитое Бруклин-Квинс Скоростное Шоссе, пролегающее внизу, в котловане, похожем на высохшую реку с кирпичными набережными. Облака выхлопа поднимаются, раздуваясь, из грязного мерзкого котлована и распространяются по району. Лерой перешел Шоссе по узкому пешеходному мосту в двух кварталах от дома. Автомобильная пробка на Атлантик Авеню была гуще обычного. Перейдя улицу и вызвав неспешной своей походкой гнев водителей, чье продвижение к пункту прибытия очень малой, дюйм за дюймом, скоростью он таким образом прервал, Лерой углубился в прелестные узкие улицы Бруклин Хайтс. Пункт назначения – большое частное кафе с зеленым козырьком. Вроде бы еще не открылось – десять тридцать утра. Клерки из близлежащих контор еще не вышли на перерыв. Три официанта обменивались скабрезными шутками в углу. Хозяин сидел за стойкой, проверяя какие-то цифры и занимая жирным своим телом много места. Алюминиевая двухдюймовая труба небрежно лежала на стойке на северо-запад от локтя хозяина.

Лерой присоединился к нему у стойки, попросив Блади Мэри. Сделалась неудобная пауза.

– Вы ведь знаете, – сказал хозяин, пытаясь говорить рассудительно, – что у нас нет алкогольной лицензии. Да и время неурочное.

– Я тебе, толстая свинья, год назад сказал, что нужно иметь лицензию, – сказал Лерой. – Ты не слушаешь никогда.

– Мы подали прошение. Но такие дела требуют времени.

– Ты что же это? – удивился Лерой. – Ты мне, кажется, возражаешь? А? Возражаешь?

– Нет, сэр.

– Все, что нужно сделать – дать взятку нескольким людям, козел ты толстый. Ну, ладно, тащи мне кофе, стакан апельсинового сока, и пепельницу, будь добр.

– Ланс! – позвал хозяин. – Кофе и сок мистеру Лерою.

– И пепельницу.

– Извините. Пепельниц нет. Вы, наверное, слышали про запрет на курение в закрытых помещениях, – толстяк нервно засмеялся.

– Запреты ко мне неприменимы, – сказал Лерой. – Я думал, ты знаешь. Ну, хорошо, тогда я с тебя возьму двести
Страница 9 из 25

долларов лишних в этот раз.

– Э … простите … мистер Лерой…

– Поскольку ты мне пепельницу не принес, – объяснил Лерой. – Ты что, думал, что тебе это так и сойдет?

– Хорошо, мистер Лерой, – сказал хозяин упавшим и, как показалось Лерою, слегка мстительным голосом. – Кстати, мистер Лерой, тут кое-кто с вами хочет поговорить. Я к этому отношения не имею.

– Ага, – сказал Лерой. На самом деле, он все это время ощущал чье-то присутствие у себя за спиной. – И кто же это?

– Это я, – раздался позади хрипловатый невыразительный голос.

Делая серьезное лицо, Лерой медленно повернулся. Говорящий был большой мужчина в очень вульгарном официальном костюме. Иссиня-черные волосы зачесаны назад и щедро пропитаны гелем. Очень темные глаза остановились на переносице Лероя. Чисто выбрит. На мощном волосатом запястье Ролекс, на другом запястье, не менее волосатом, золотой браслет. На толстых пальцах перстни с нескромного вида камнями.

– Тебя зовут Лерой? – спросил мужчина без интонации.

Не отвечая ему, Лерой изучал говорящего. Поизучав, он решил, что говорящий ему не нравится. Настроение от этого резко улучшилось – он любил, когда ему кто-то не нравился. Память снова работала, и блок больше не мешал. Внезапно большой мужчина положил руку Лерою на плечо, а другой рукой взял со стойки алюминиевую трубу. Движения его были медленные, основательные, привычные, и целью имели дать жертве хорошо понять, что будет дальше. Эта намеренная медлительность дала Лерою необходимое для действия время. Не отрывая глаз от лица большого мужчины, Лерой ударил его кулаком в пах, одновременно хватаясь за противоположный конец алюминиевой трубы. Глаза большого мужчины широко открылись. Хриплый рык вылетел изо рта. Он совершенно точно вознамерился убить Лероя, как только боль уменьшится. Картина зверского убийства Лероя мелькнула у него перед глазами, радуя, и мелькнула бы еще раз, если бы Лерой не приподнялся слегка с вертящегося стула и не боднул бы его лбом в лицо. Затрещал картиляж, брызнула кровь. Большой мужчина отпустил трубу. Лерой выпрямился. Схватив противника за влажные от геля волосы, он согнул его пополам и трубой выбил ему передние зубы. Бросив его на пол, он стал бить его ногами – в ребра, в лицо, в живот, в спину – пока жертва не превратилась в вопящий, умоляющий, бесформенный и обильно кровоточащий кусок ничего не соображающей клетчатки.

Лерой повернулся к хозяину, стоящему на ногах и смотрящему с ужасом на происходящее

– Это ты его сюда пригласил?

Отступая назад, хозяин сказал хрипло:

– Э, не надо сердиться, мистер Лерой.

Лерой взял его за воротник.

– Отвечай на вопрос.

– Я очень, очень сожалею. Очень, сэр.

– Ты попросил его придти?

– Нет, это было совсем не так!

– А как это было?

– Он из мафии, сэр. Его отец … мистер Лерой, сэр … его отец – под самым главным стоит.

– Ну и что?

– Он сказал, что теперь собирать здесь урожай будет он.

Лерой подумал.

– Понимаю, что это вызовет некоторые затруднения, – сказал он.

– Да, сэр. Но это ничего, сэр. В смысле, платить кому-то одному – это ничего, это терпимо. Затруднительно, но терпимо.

– Нет. Я имею в виду, что платить двум затруднительно. И все-таки – ты попросил его придти именно сегодня, зная, что сегодня мой день?

– Нет.

– Он спрашивал тебя, в какие дни я сюда прихожу?

Хозяин молчал, глядя на Лероя умоляюще.

– Трусишка, – сказал Лерой. – Подлый, тупой, незначительный подонок. Слушай. Деньги мне нужны. Но и самоуважение тоже нужно. На этот раз я тебя прощу. Поскольку деньги нужны. Но в следующий раз я скажу – черт с ними с деньгами, и сделаю с тобой тоже самое, что только что сделал с ним, только еще хуже. Понял?

– Э…

– Я тебя спрашиваю – понял, свиная какашка?

– Сэр! Если вы оба будете здесь собирать урожай, урожая вскоре не будет вообще. Два урожая мне платить нечем.

– Скажи тогда ему, чтобы больше сюда не приходил.

– Лучше бы вы.

– Что – лучше бы я? Лучше бы, чтобы я сюда не приходил?

– Нет, лучше бы вы, – сказал хозяин, пытаясь говорить рассудительно, – сказали ему, чтобы он сюда не приходил. Вы понимаете, да, мистер Лерой?

– Не очень, – сказал Лерой серьезно. – Однако, как-то все-таки неприлично, ты прав. Сидели мы с тобой, разговаривали, как два законных зарегистрированных избирателя … Ты голосовал в прошлом году? Голосовать нужно обязательно, всегда. Из всего регистра голосовала в прошлый раз может быть треть – что из этого вышло, сам знаешь. Эй! – он повернулся к месиву протоплазмы, которое вроде бы ползло к выходу. – Эй! Я с тобой еще не закончил.

Вразвалку Лерой подошел к месиву, сунул руки в карманы, и ногой перевернул конкурента на спину.

– Как тебя зовут, сынок?

– Питер, – сказал большой мужчина с большим трудом.

– Генеалогическое наименование?

– А? Ч … Чего?

– Фамилия твоя как, Питер.

– Гбгнфбни.

– Прости, как?

– Джулиани, – выдал наконец Питер сквозь кровь и осколки зубов.

– О! Бывшему мэру не родственник ли?

– Нет.

– Хорошо. Подойдешь к своему тупому заместителю дона, или кто он там … сегодня же вечером … и скажешь ему, что ты пытался померяться хуями с Детективом Лероем, и вот что вышло. И пусть это послужит предупреждением всем, кто желает собирать урожай на моей территории. Это заведение – часть моей территории. Если еще кто-нибудь сюда заявится, то точно так же получит пизды, а потом я пойду к помощнику дона и дам пизды ему, прямо на виду у всех его подхалимов, жены, и детей. Заранее всех обзвоню, чтобы явились. Ты понял, или ты хочешь, чтобы я оторвал кусок от консервной банки и этим куском срезал бы тебе оба уха? Говорят, так поступает русская мафия. Ваши конкуренты. Надо попробовать.

– Я понял, – сказал Питер, плюясь кровью. – Все ясно. Я понимаю.

– Он понимает, – сообщил Лерой толстому хозяину.

Он протянул руку, в которую хозяин вложил пачку банкнот. Лерой небрежно сунул деньги в карман пиджака, не пересчитывая.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Я хотел тут выпить кофе, но ты оказался негостеприимен, и я обиделся. Выпью в другом месте. Пока.

В тот вечер имела место конференция, спешно собранная в связи с тем, что случилось с Питером Джулиани.

– Нельзя его трогать, – сказал председательствующий после того, как выслушал постыдный отчет Питера и его подельников. – Лерой неприкасаем. Он подонок, это так, и, кстати говоря, я многое бы отдал, чтобы иметь возможность им заняться. Это неправильно, что он у нас отнимает доходы. Он ведь не член никакого клана. И все-таки трогать его нельзя.

– Почему? – спросил один из друзей Питера.

– Он однажды спас жизнь сыну Франки, – объяснил председательствующий. – Представляете, спас пацана. Своей жизнью для этого рискнул. Франки никогда не забудет. Франки позволяет Лерою делать все, что Лерою нравится. Ладно. Всего два заведения. Забудем.

Лерой дошел пешком до Третьей Авеню. Разница между Третьей Авеню в Манхаттане и магистралью с тем же названием в Бруклине, где жил Лерой, состоит вот в чем. В Манхаттане вам следует пройти еще квартал или два, ко Второй Авеню, или даже к Первой, в зависимости от дня недели и частоты полицейских патрульных машин. На бруклинской Третьей
Страница 10 из 25

наркотики продают по крайней мере в четырех местах между Флатбушем и Проспектом. Лерой направился к одному из таких мест и вскоре увидел нужного ему человека по кличке Ворчун – длинного, злобно выглядящего моложавого негра, одетого под рэп-звезду.

– Привет, Ворчун.

– Как дела, – отозвался Ворчун обиженно.

– Все в порядке?

– Да, наверное.

– Жена и дети?

У Ворчуна не было ни жены, ни детей, и Лерой об этом знал. Просто они разыгрывали каждый раз один и тот же ритуал, по настоянию самого Лероя.

– Ушла. Оставила на мне детей и ушла.

– А, да, помню. А ты единственный кормилец теперь, да?

– Именно.

– Что ж, Ворчун, я очень сожалею, но должен тебе сказать – жизнь вообще тяжелая штука. Я тебя уважаю. Тебе тяжело. Но было бы еще тяжелее, если бы копы к тебе каждый день приставали. Но тебя не трогают. В основном. Правильно? Отвечай.

– Да.

– Ну так вот. Есть на свете лишь один человек, один доблестный, бескорыстный парень, который следит за тем, чтобы тебя не трогали. Только один. Кто это, Ворчун?

– Это вы.

– Прости, как?

– Это вы, мистер Лерой.

– Правильно. Это я. Денег много заработал давеча?

– Мало … э … сэр.

– Меньше, чем обычно?

– Намного меньше. Вы себе не представляете, брат.

– Ну хорошо. Я вижу, какие у тебя трудности, хотя, честно говоря, гадость это все, и тебе бы следовало держать свои мерзкие семейные тайны в секрете. Настоящие джентльмены не досаждают ближним своими проблемами. И все-таки я готов сделать тебе поблажку. В этот раз я возьму с тебя меньше, чем обычно. Семьсот.

– Эй, – сказал ворчун не очень уверенно. – В прошлый раз брали шестьсот, эй, брат, мистер Лерой.

– Это потому, что в прошлый раз я сделал тебе не просто поблажку, но огромную поблажку. Невероятную. Мой обычный урожай – двенадцать сотен. Ты единственный, кому я делаю поблажки, поскольку ты кормилец и так далее.

Повернув за угол, они вошли в подъезд трехэтажного здания без лифта и вестибюля, пахнущий кошачьей мочой, скрывшись таким образом от взглядов тех, кто мог бы за ними следить. Без дальнейших проволочек Ворчун вынул пачку денег, свернутую в плотный рулон, и отсчитал шестьсот долларов двадцатками.

– Еще сто, – сказал Лерой.

Ворчун подчинился. Лерой вспомнил, насмешливо улыбаясь, о неудачной и непродуманной попытке Ворчуна избавиться от него, Лероя, девять месяцев назад. Ворчун тогда привел двоих хмурых парней. Будь он чуть щедрее, приведи он человек пять-шесть, Лероя бы избили основательно и оставили бы умирать на тротуаре. А так – Лерой быстро разобрался с наемниками Ворчуна (оставил их, кстати говоря, умирать на тротуаре, но на их счастье кто-то заметил и вызвал скорую), а на Ворчуна наложил трехсотдолларовый штраф и пообещал, что степень трудности жизни Ворчуна вскоре возрастет значительно, если Ворчун и дальше будет искушать судьбу. Ежемесячные поборы не превышали тысячи долларов – Ворчун знал, что это лучшее, на что он может рассчитывать. Обычно берут больше, это правда.

– А, да, Ворчун – одолжи-ка мне порошка долларов на двести.

– Чего-чего?

– Ты слышал.

Следующим местом, которое следовало посетить, был вестибюль неуклюже спланированного и лениво построенного здания Метротек в квартале от Флатбуш Авеню. Большой сквер перед зданием стоял нынче безлюдный из-за массовой миграции офисов больших корпораций на юг и на запад от штата. Человека, нужного Лерою, звали Ларри. Компания, в которой он работал, переехала в пыльный и солнечный Даллас, оставив на всякий случай, для представительности, несколько человек в Нью-Йорке, без определенных обязанностей. Прямых доказательств не было, но сам по себе факт работы в данной компании и последующего увольнения бывшей жены Лероя можно было по крайней мере косвенно связать с поспешным отъездом начальства и большинства персонала. Одним из результатов прибытия экспедиционного корпуса, состоящего из одного человека по имени Лерой, пять лет назад в Нью-Йорк было стремительное сокращение «зоны комфорта» для многих людей, во многих областях деятельности.

Лерой вежливо кивнул охраннику в вестибюле. Как всегда охранник его не узнал, поскольку большинство белых выглядит совершенно одинаково, а также потому что у человека и проблем много и без того, чтобы стараться помнить каждого хонки[2 - Оскорбительное слово, которым негры называют белых в Нью-Йорке.], входящего в ебаное здание, одетого на миллион долларов и кивающего тебе.

– Привет, – сказал Лерой. – Мне нужно видеть мистера Лоренса Коэна. Вот его добавочный.

Не говоря ни слова, охранник взял у Лероя номер и поднял трубку внутренней связи.

– Мистер Коэн? Тут к вам кто-то пришел. Как ваше имя? Сэр? Ваше имя.

– Лерой.

– Мистер Лерой. Хорошо, – он положил трубку. – Он сейчас спустится. Гостевой пропуск нужен?

– Нет, внутрь мы не пойдем, – заверил его Лерой.

Ларри не спешил спускаться, а когда спустился и медленно прошел от лифтов к конторке охранника, сутулясь и шаркая ногами, то выглядел раздраженным – пытаясь, возможно, скрыть таким образом нервозность. Они демонстративно не пожали друг друг руки.

Выйдя с Ларри на улицу и оглядывая пугающий безлюдностью сквер, Лерой сказал, —

– Все нормально. – Он закурил, глядя на Ларри, и Ларри отвел глаза. – Закавыка только одна. Дело я в любой момент могу открыть снова. В течении следующих шести месяцев.

Ларри старался, чтобы лицо его ничего не выражало. Получалось плохо.

– Нет, нет, – сказал Лерой, улыбаясь. – Не подумай чего. Если спустя шесть месяцев ты вдруг озаботишься мыслями о мести, остановить тебя можно будет очень легко. Пути всегда найдутся.

– Какие еще … То есть, я не собираюсь…

– Такие вот, например, – глаза Лероя широко открылись, будто он собирался поделиться с Ларри великой тайной. – Проверь, что у тебя в кармане пиджака. Ух ты, что это? – голос его звучал удивленно. – Пакет, совсем небольшой … миниатюрный … может, там кокаин, в этом пакете?

– Ты мне его подложил, – сказал Ларри, но не с возмущением, а с тоской.

– Нет, он там у тебя в кармане был все это время. Более того. У тебя дома таких несколько. Спрятаны. Ты уже не помнишь, где ты их спрятал, но полиция приведет ищеек, и они найдут – вот так вот, – он щелкнул пальцами, иллюстрируя таким образом легкость, с которой ищейки найдут кокаин в доме Ларри. – Так что, если у тебя вдруг появятся какие-то мысли странные по моему поводу, помни о маленьком желтом мешочке. Он всегда с тобой. Его всегда можно использовать как доказательство. Ты, конечно, все это опровергнешь, и наймешь себе лучшего адвоката, и заложишь дом, чтобы доказать, что это подлог, но тем временем карьера твоя, или – не знаю, как ты называешь то, чем здесь занимаешься – закончится. Навсегда. Ты это заслужил, но не думаю, что тебе самому этого хочется. Позвольте, а это кто такой?

Человек в официальном костюме с чемоданчиком атташе в руке пересекал сквер по диагонали, направляясь к Джей Стрит, где ждал его у тротуара длинный черный лимузин. Ларри проследил, куда смотрит Лерой.

– Это … один из менеджеров среднего эшелона … большая компания в Манхаттане, – сказал Ларри. – Они пытаются нас купить.

– Ты его
Страница 11 из 25

знаешь?

– Да.

– Как его фамилия?

– Не помню.

– Постарайся вспомнить.

– Я не уверен. Вроде бы похоже на название улицы в Даунтауне.

– Малберри?

– Нет.

– Эссекс?

– Нет.

– Перри? Ну, напрягись. Вспомни.

– Я … Нет, не могу вспомнить.

Лерой смотрел, как водитель лимузина выходит и открывает пассажиру дверь. До того, как влезть внутрь, менеджер выпрямился и глянул через плечо. Расстояние было слишком большим, чтобы им с Лероем встретиться глазами, но внезапно Лерой почувствовал, как зародилась между ним и менеджером неприятная, очень настойчивая связь. Теперь они будут влиять друг на друга. Он хотел побежать за лимузином. Когда он перевел глаза на Ларри, тот отступил на шаг и побледнел больше обычного.

– А ты уверен, что не помнишь? – спросил Лерой, снова переводя взгляд на отъезжающий лимузин.

– Эй, легче! – взмолился Ларри.

– Увидимся через месяц, Ларри. Жена твоя успеет домой к обеду, я думаю.

Не глядя больше на Ларри, он пошел прочь, пересек сквер и вошел в отель.

Отель был – небоскреб из стекла и бетона, построенный незадолго до миграции корпораций на юг и падения биржи. В данный момент отель терпел астрономические убытки. Возможно снижение цен на номера вдвое приостановило бы потери (поскольку ни один нормальный человек не будет платить такие деньги, если он может снять такой же номер в Манхаттане за ту же цену), но это противоречило бы философским принципам владельцев.

В номере наличествовали низкий потолок, герметически закрытые окна, синтетическое постельное белье, и вид на нижний Манхаттан вдалеке. Жена Ларри изображала раненую лань, играя эту роль настолько добросовестно, что казалось, что ей нравятся эти на первый взгляд унизительные, и на любой взгляд извращенные, встречи с Лероем. Ни красотой ни привлекательностью она не отличалась, никогда не имела успеха у непристойно красивых или счастливо обеспеченных людей, в то время как откровенно отталкивающий тип или безнадежный неудачник всегда боялся заговорить с ней первый. Была она одной из многих женщин, исповедующих агрессивную супружескую верность просто потому, что других вариантов у них нет, и, возможно, в тайне считала, что с Лероем ей повезло. Не до такой степени, конечно, чтобы самой себе в этом признаться.

Были и другие положительные стороны в этой их связи. Например, муж ее, Ларри, стал заметно менее хамоват и невыносим со времени появления Лероя в их жизни. Менее закомплексованный мужчина попытался бы избавиться от Лероя либо обратясь к властям, либо переехав в Вирджинию. Последний вариант, кстати, рассматривался на семейном совете и был отвергнут после того как пара взвесила все плюсы и минусы и пришла к заключению, что он, вариант, несостоятелен в виду непредсказуемости рынка недвижимости и наличия до половины выплаченного, уже имеющегося у них, дома в Лонг Айленде. Женщина более мужественная презирала бы своего супруга. Ларри и его жена не предпринимали никаких мер помимо включения платы, два раза в месяц, за однодневное использование отельного номера в семейный бюджет.

Раненая лань быстро превратилась в слегка напуганную, но не отторгающую, скорее наоборот, податливую, согласную лань. Целлюлитные бедра холодны на ощупь, а ладони влажные. Изящная линия бедра, колена, икры, лодыжки, пятки и подъема, демонстрируемая женщинами, когда они ложатся на спину и сгибают колени, ставя всю ступню на поверхность постели, показалась вдруг Лерою необыкновенно привлекательной. Живот женщины, с мягким ранимым слоем нелюбимого ею жира умолял, чтобы с ним обошлись нежно. Если бы только не ее лицо! Никуда не годится. Лерой перевернул женщину на живот и велел ей не двигаться. Разделся неспешно, чтобы продлить унижение. Говорить во время соития он никогда ей не позволял. Грубо взяв ее за ягодицы, он вошел в нее сзади и, как он и ожидал, по ее телу почти сразу прокатилась оргазменная волна.

С сумкой, наполненной съестным, с газетой под мышкой, Лерой вошел в свою квартиру и то, что он увидел, восхитило его. Квартира сверкала. Хорошо проветрено. Уютно. Мебель переставлена одновременно практичным и приятным глазу образом. Степень чистоты кухни слепила глаза. Холодильник белый внутри и снаружи.

Грэйс курила сигарету у огромного окна в гостиной, а солнце и деревья за окном бросали на ее лицо и изящно выгнутую руку импрессионистские блики. Чадо станет в один прекрасный день очень красивой женщиной, подумал Лерой.

– Ага, – сказал он. – Ты бесподобна, солнышко. Ну-с, к делу. Твое жалование, и премия. – Он положил две стадолларовые купюры на стол.

– Кто-то звонил из участка, – сказала она. – Какой-то черный по имени Марти.

Она прекрасно знала, кто такой Марти.

– Что ему нужно?

– Сказал – срочно. Также он сказал что ты мудак, потому что не носишь сотовый телефон с собой.

– Так и сказал?

– Ага. И я с ним согласна.

– Ты не очень-то, молодая дама. А то отшлепаю.

– Ох, ох. У меня колени дрожат от страха и предвкушения.

– Почему бы тебе не почитать книжку для разнообразия? Смотри сколько тут книжек.

Грэйс фыркнула и утопала в кухню.

Лерой набрал номер Марти.

– Эй, Марти. Что у тебя там стряслось?

– Лерой? Быстро сюда. Сколько тебе нужно времени, чтобы добраться?

– Что-то важное?

– Лерой! – зарычал Марти.

– Два часа.

– Не до твоих шуток мне теперь.

– Хорошо, час.

– Даю сорок минут.

– Ладно. Если я возьму такси, мне возместят плату и чаевые?

После короткой паузы Марти сказал,

– Хорошо, бери такси. Бери лимузин. Бери ебаный вертолет, блядь. Но сделай это прямо сейчас.

– Сверхурочные?

– Ладно … Чего? Сегодня у тебя не выходной, кретин! Обычный рабочий день!

– Это я на всякий случай спросил. А вдруг. Ну, пока.

Лерой крикнул Грэйс, чтобы торчала в кухне, и быстро переоделся – в джинсы, кроссовки, хлопковую футболку с надписью «Я тот самый, о котором твоя мать тебя предупреждала», и холщовый пиджак. Сунув в карман бляху и пистолет, он крикнул:

– Грэйс! Крыша твоя до вечера. Если случится что-нибудь, не важно что именно, немедленно звони Марти. Не думай, а просто звони. Понятно?

– Ага, – донесся рассеянный голос из кухни.

Опять небось изучает свой пуп. Такая у нее недавно появилась страсть. Стала рисовать преувеличенные, очень детальные скетчи своего пупа, мелом и пастелью, и даже придумала теорию, что пуп ее на самом деле видоизмененный квантовый лаз в другую вселенную.

Прибыв в участок, Лерой сперва зашел к себе в офис. Партнер его все еще был в отпуску. Лероя это не волновало – он давно уже не пытался понять, чем живут эти серые мыши, чье присутствие не производит ни на кого никакого видимого эффекта, и чье отсутствие не раздражает, но и не радует. Сообщений и записок никаких.

***

Толстяк Гавин вставил голову в дверь капитанового офиса. Капитан Марти, имеющий слабость к порнографии, закрыл компьютер. Предыдущий капитан был итальянец, а до него был еврей. Отделение являлось самым политически корректным в Республике. Гавин давно хотел попросить, чтобы его перевели в другое место, но не решался. Он вообще не любил перемены. Капитаны, что один, что другой, что третий, не любили его. И все имели
Страница 12 из 25

связи наверху. Выбора у Гавина не было, как только держать свое неудовольствие при себе. А то ведь переведут в Южный Бронкс. А капитан Марти, помимо нелюбви к Гавину, дополнительно раздражал снисходительностью по отношению к Лерою, который по мнению Гавина являлся самым невыносимым человеком в отделении. Грубый, несносный, неорганизованный, туповатый, легкомысленный, но наделенный невероятной степенью везения. Десятая часть такого везения сделала бы Гавина счастливым человеком. Интересные задания, цепочки удачно решенных и закрытых с поздравлениями дел, океаны снисходительности от начальства – счастливчик Лерой.

– Сколько раз тебя нужно просить, чтобы ты не врывался без спросу и без стука? – сказал Марти. – Когда-нибудь я тебя просто пристрелю по ошибке. – Он протянул руку и открыл окно. Гавин посмотрел на окно с сомнением. – Что за конверт толстый у тебя в руках?

Гавин помолчал, давая понять, что дружелюбное ворчание капитана его нисколько не забавляет.

– Помните дело ЛеБланка, капитан?

– Помню. Пять лет назад. Мой предшественник занимался. А что?

– Оказывается, он не при чем. ЛеБланк. Насиловал не он. Собрали ДНК и нашли настоящего. ЛеБланка скоро отпустят на свободу.

Марти взял у Гавина конверт.

– Помню, Лерой что-то говорил тогда…

– Ну да? – неприязненно и саркастически спросил Гавин.

– Кстати, где Лерой?

– Только что прибыл, – сообщил Гавин, не глядя Марти в глаза. – У себя в офисе он.

– А это – новый подозреваемый? – спросил Марти, просматривая досье.

– Да, но это еще не все.

– Валяй, рассказывай, – сказал Марти, вздохнув.

В этот момент в офис вошел Лерой.

– А, вот и он, – ядовито сказал Гавин. – Лерой, на тебя давеча пришла жалоба … ну, знаешь … наша любимая школа. Сказали – расистские интонации…

– Ага, – сказал Лерой. – Заткнись, Гавин.

– Расистские? – переспросил Марти.

Лерой пожал плечами.

– Что-то конкретное? – спросил Марти, глядя на Гавина.

– Слушайте, капитан, – сказал Лерой. – Тот, кому в голову пришла блестящая идея построить комплекс высотных зданий для неимущих прямо посреди престижного района с наследниками и дорогими кабаками, не должен теперь жаловаться. Думать следовало вовремя.

– Придержи язык, Лерой, – сказал Марти.

– Придержу, когда надо будет. Нельзя же, право слово, ожидать от ватаги трущобных ребят, чтобы они бросили продавать наркотики по малой и занялись изучением Ренессанса просто потому, что они вдруг оказались живущими в двух кварталах от коллекции живописи.

– Это не имеет отношения к твоему визиту туда, – заметил Гавин.

– Меня попросили, я нанес визит.

– Ты избил трех подростков и двух охранников. Ты употреблял расистские эпитеты.

– Это не эпитеты. Это знаки внимания и умиления. Нормальный ежедневный межрасовый обмен. Как поживаешь, хонки? Все нормально, собака, а как ты, ниггер? Нормальная речь.

Марти чуть не засмеялся, но вовремя взял себя в руки и бросил враждебный взгляд на Гавина.

– Ничего нормального, – сказал Гавин. – Есть стандарты, которым нужно следовать. Есть такая вещь, называется – профессионализм.

– И, знаете ли, подростки – это преувеличение, – продолжал Лерой, игнорируя Гавина. – Эти подростки выше меня ростом, и тяжелее. А охранники собирались врезать мне по башке дубинками.

– Дубинками? – переспросил Марти.

– Врезали? – спросил Гавин с надеждой.

– Если мы не можем определить их в тюрьму хотя бы на пару месяцев, может стоит определить их в больницу на такой же срок. Пусть другие подростки подышат свободно до лета.

– Глупости, – заметил Гавин.

– Они, видите ли, капитан, – продолжал Лерой, не обращая внимания на Гавина, – дети эти – даже дойти до этой своей дурной школы не могли спокойно, эти трое постоянно ко всем цеплялись. Одиннадцатилетняя девочка позвонила. Она не собиралась ни о чем сообщать, ни о каких преступлениях, она просто хотела поставить нас в известность, нас, работников вот этого самого отделения, являющегося шанкровой сыпью на теле американской юриспруденции, что она нас всех ненавидит, поскольку мы – сборище расистских свиней, которые никого не защищают. Вот скажите – что на такое можно ответить? А? Что вы, взрослый, мускулистый мужик с пистолетом, ответите одиннадцатилетней пигалице, которая вам говорит, что боится ходить в школу, потому что эти трое там торчат, и говорят ей, что она должна им семь долларов? Что бы ты лично сказал ей, Гавин? – Лерой повернулся к Гавину.

– Они ей продали наркотики? – спросил Гавин.

– Ты что, либерал в таксидо? Какие наркотики можно купить за семь долларов, Гавин? Аспирин?

– Тебя отстранят от должности, Лерой, помяни мое слово.

Лерой презрительно фыркнул.

– Ты начинаешь действовать мне на нервы, Гавин. И мне это перестало нравится. Понятно?

– Хорошо, хватит, – сказал Марти. – Лерой, по поводу дела ЛеБланка – появился новый подозреваемый.

– Да, я слушаю.

Выражение лица Лероя не изменилось – осталось непроницаемым. Никто в отделении не помнил, чтобы Лерой хоть раз выразил эмоции мимикой. Не видели его ни улыбающимся, ни смеющимся. Когда его что-то раздражало или радовало, об этом можно было догадаться по интонации – и только.

– Есть какие-то идеи? – спросил Марти. – Мне позвонили, и я решил…

– Я изучал это досье, – сказал Лерой, пожимая плечами.

– Конкретнее.

– А вы изучали?

– Да.

– Вы уверены? – Лерой пожал плечами. – Уровень компетентности у нас тут поражает просто. Нет слов. Новый подозреваемый чуть выше пяти футов ростом. Ну-ка, дайте-ка … – Он схватил папку со стола Марти. – Ага, вот оно. Дата рождения – пять лет назад подозреваемому было четырнадцать, и был он наверняка еще меньше ростом. И именно он, судя по этом данным, ДНК и все прочее, изнасиловал тридцатидвухлетнюю женщину в два раза его тяжелее и на фут выше, в телефонной будке. Телефонных будок, с дверьми и ручками, в этом городе нет с того времени как Картер был президентом.

– А ну дай сюда! – воскликнул Гавин, выхватывая папку из рук Лероя. – Это опечатка.

– Морда твоя опечатка, – сказал ему Лерой.

Марти закатил глаза. Гавин полиловел.

– Ну хорошо, я разберусь, – сказал Гавин с натугой.

– Вот и прекрасно, – обрадовался Марти. – Ну-ка, Гавин, давай лучше дело на Парк Авеню.

– Слушаюсь, сэр. Сейчас принесу.

Посмотрев ядовито на Лероя, он вышел, плотно прикрыв дверь. Но не хлопнул ею.

– Много себе позволяешь, Лерой, – сказал Марти.

– Урежьте мне зарплату.

– Мне нужно, чтобы ты разобрался с этой гадостью на Парк Авеню. А то мы все тут сядем в лужу до конца квартала.

– Не вижу проблемы, – возразил Лерой. – Успокойся, Марти. Скорее всего дело очень простое, раскрыть и забыть. Судебные следователи уже небось поинтересовались местом?

– Они все еще там.

– Попадет в прессу.

– Уже попало на телевидение. В этом и состоит проблема.

Лерой задумался.

– Странно, правда? – сказал он. – Что же сталось с изоляцией, избеганием остентации, и всем прочим? Эти несчастные богатые – они разве не желают больше ограждать себя от остального населения?

– Был также пожар. Привлек репортеров. Одно за другим, пошло-поехало.

– Куда катится мир! Ты
Страница 13 из 25

уверен, что хочешь именно меня к этому делу приставить?

– Нет, не уверен.

Они обменялись странным взглядом и одновременно отвели глаза.

Ворвался Гавин, тяжело дыша, неся перед собой кипу бумаг. Лерой выхватил у него бумаги и бросил их на стол.

– Допросил кого-нибудь? – спросил он.

– Допросил ли я кого нибудь? – Гавин саркастически поднял брови. – А как же. Я обычно вовремя на работу прихожу. Запамятовал? Нашел ли я что-нибудь? Так точно. Тебе что сперва давать – имена или предметы?

– Имена, – сказал Лерой.

Марти кивнул.

– Как насчет мэра города, а? Или еще таких же частых посетителей квартиры? И, знаешь, что? Я…

– Возьми себя в руки, Гавин, – сказал Лерой. – Что случилось, все-таки?

– Пока не знаю.

– Где были телохранители?

Гавин фыркнул презрительно. Лерой понял, что ничего важного за все это время Гавин не узнал. Выхватив из кучи бумаг сложенный вдвое лист, Лерой стал его изучать. Гавин отошел на шаг, на всякий случай.

Список членов семьи. Фамилия Форрестер резанула глаза. Лерой был уверен, что она сейчас всплывет, был готов, и все же – резанула.

– Сестра, – подсказал Гавин. – Гвендолин Форрестер.

Гвендолин Форрестер. Сестра.

Лерой взял следующую бумагу.

– Мне нужно поговорить с судебными умниками, и еще с некоторыми людьми, – сказал он. – Черт с вами. Я скоро вернусь.

Он вышел.

– Вот что, капитан, – начал было Гавин.

– Гавин, – сказал Марти таким голосом, что Гавин вытаращился. – Мне Лерой нравится не больше, чем тебе. Понял? Сделай одолжение – когда я тут говорю с Лероем, не встревай. Никогда. Может, дольше проживешь.

Гавин мигнул.

Выйдя на улицу, Лерой закурил, сел в патрульную машину, и велел сержанту ехать очень быстро.

Эти вежливые колонки сплетен восьмилетней давности! А? В заголовки ту свадьбу вставлять было нельзя. Не кусай руку, которая тебя кормит. Но – боксер-тяжеловес женится на голубокровной – неслыханно! Такой материал – нельзя ведь просто взять и упустить! Если бы не колонки – спортивные журналисты занялись бы точно. Или попытались бы заняться.

Прибыв на место преступления и махнув бляхой, Лерой сделал несколько пометок в блокноте и поговорил с судебными следователями. Затем он подсел в микроавтобус к репортерам, чтобы поболтать о смысле жизни. Члены семьи ушли домой скорбеть. Лерой позвонил в отделение и записал несколько адресов. Остановил такси. Он собирался нарушить закон, но радости большой по этому поводу не чувствовал. Не в этот раз. К большому зданию в стиле Бель Эпокь он прибыл в очень плохом настроении, готовый трусливо отступить, если хозяйка квартиры дома.

Ее не было дома. Схватив портье за галстук, Лерой прошипел злобно:

– Я коп. Ордера у меня нет. Если о моем визите узнают, я буду считать лично тебя за все ответственным. И твою семью тоже. Я за всеми вами буду потом гоняться. И всех изобью до полусмерти. Ясно?

Он повторил те же слова по-испански. Чистый кастильский прононс напугал портье больше, чем сама угроза, возможно в связи с генетической памятью, запечатлевшей прибытие лихой Конкисты на континент в целях нанесения решительного удара по цивилизации инков. Портье кивнул и проглотил слюну.

Замок Лероя не затруднил. Замки в зданиях с хорошей репутацией несерьезные. Втягивая носом воздух квартиры и отмечая каждый отдельный запах, Лерой тут же обнаружил знакомую фрагранцию. Годы значения не имеют, страны тем более. Запах главной женщины в жизни помнится всегда. Последние сомнения в том, что Гвендолин Форрестер была та самая Гвендолин Форрестер, рассеялись. Лерой прислонился лбом к стене. Внезапно его охватила ярость. Не колеблясь больше, надев резиновые перчатки, он принялся за работу. Он перевернул квартиру вверх дном, разобрал на составные, расчленил, деконструируя и разрывая в клочья, а затем собирал и сложил все таким образом, что никто, и меньше всех сама хозяйка, могли бы заподозрить неладное.

Вернувшись в отделение, он провел около часа анализируя информацию, выписывая в блокнот (ноутбукам он в таких случаях не доверял) имена, адреса, и даты.

– Есть в этом деле два странных аспекта, – объяснил он капитану Марти. – Первый, мы, возможно, имеем дело с очень умным парнем. Второй – федералы до сих пор еще не объявились.

– Нет, не объявились? – спросил Марти иронически.

– Нет. Секретная Служба ничего не хочет знать. Мафия – вряд ли имеет отношение. В общем, бойтесь злопамятных частных лиц, троянцы.

– Глубокая философия, Лерой. А конкретно?

– Преступнику за тридцать. С жертвой был знаком, но не близко. Это все, что я могу сказать в данный момент. Нужно доработать.

– Ну, наконец-то мы добрались до сути. Дорабатывай.

Сидя в неприглядном баре с плохой репутацией, в трех кварталах от участка, глядя в рюмку с плохим вином, Детектив Лерой занялся тем, чем люди занимаются редко – стал выяснять, какие именно личные мотивы движут им в данный момент.

Исход дела его не интересовал.

Если бы он пожелал, он нашел бы Гвендолин Форрестер гораздо раньше. Может, то, что ее имя всплыло в этом расследовании – знамение? Может, пора ему было ее найти?

По натуре подозрительный, Лерой не доверял людям, и именно поэтому не собирался сейчас отправляться с визитом к мисс Форрестер. Сперва нужно было многое о ней разузнать.

Имя и фамилия – Гейл Камински – стояли в самом начале списка. Электронная почта, длинные телефонные разговоры, чек на оплату банковской ссуды на дом у черта на рогах в графстве Наса или даже Саффолк. Близкая подруга, не иначе. Такая подруга, которой доверяют тайны. Не всегда, но бывает.

Чемпион-тяжеловес пусть ждет. Не убежит. Лерой до него еще доберется. Попозже.

Глава четвертая. Реакция Гвен

Просыпаюсь сегодня в семь утра или около того, и перед глазами картинка – будто меня балует и ласкает необыкновенно красивый мужчина. Это не грезы мои обычные, грез не бывает, когда я сплю, и сны тоже редко случаются, посему думаю, что это какая-то галлюцинация, только ощущения очень реальные. Внезапно я прихожу в себя, но все еще ухмыляюсь, улыбка от уха до уха, счастливая. Встаю, иду на кухню и делаю себе чашку очень крепкого эспрессо. Сажусь перед окном и курю утреннюю сигарету. Смотрю в окно. Дождь.

Уже неделю мучаюсь. Больно и грустно. Невыносимо. Лицо все опухло. Очень я расклеилась, вот что.

Как это могло случиться, как. Почему.

Я, знаете ли, обожала трепаться с этой нашей инфернальной сукой. Любила выходить с ней в свет. Я над ней издевалась, конечно, вышучивала ее, но, может, в тайне я ею гордилась, гордилась, что у меня есть старшая сестра, которая красивее всех, кого я знаю.

Она моментально завоевывала симпатии любой компании. В отличие. Я чувствовала себя привилегированной, когда мне доводилось объяснять ей всякое разное, про музыку и живопись и литературу и науку и прочее. Она всегда слушала. В смысле, она принимала мое превосходство в таких вопросах как должное, и всегда слушала внимательно, хотя и не понимала половину сказанного. Про радиоволны и звукозапись я так и не смогла ей объяснить. Она кивала мудро и даже изображала энтузиазм, но глаза ее илэйново-голубые всегда покрывались специальной такой поволокой, когда я
Страница 14 из 25

о болтала о подобных предметах. Женщинам любая наука до лампочки. А я просто выродок, наверное.

Помню, мы дурачили наших друзей и бедных наших родителей тоже – невинно дурачили. Наши голоса похожи … были похожи … почти неотличимы, если по телефону. Не очень благородное занятие, но увлекательное. Два раза ей удалось меня шокировать – в моем присутствии она притворялась, что она – это я, телефонируя одному профессору социологии, с которым я была знакома – выдала ему целую кучу наукообразных глупостей. Преувеличенно все это у нее получилось, и в плохом вкусе, но шутка удалась. Бедный дурак, он ничего не заподозрил, а я чуть от хохота не загнулась оба раза.

Из окна у меня вид на Сентрал Парк, весной захватывающий – особенно после последнего снегопада. Нынче суббота, но там уже люди, тем не менее, прогуливают своих глупых собак, бегают трусцой, волокут тупые газеты, и так далее. Люди не перестают меня удивлять. Семь утра, суббота. Им что, заняться больше нечем субботним утром? В смысле – субботнее утро, оно ведь предназначено для лени и томности на всю катушку. Следует обмениваться медленными ласками, в полудреме, с тем, с кем ты в данный момент находишься в постели. А?

В день, когда я выехала наконец из дома моих родителей, я сразу купила себе вот эти вот черные шелковые простыни. Папа бы очень рассердился, а мама бы умерла от зависти, если бы они видели, как выглядит моя квартира. Именно поэтому им сюда ходу нет. Прислугу я не держу – а что же, квартира у меня однокомнатная, более или менее, ну, бывший стенной шкаф очень большой, поэтому он мне служит спальней. В общем, квартира моя – из тех квартир, которые часто видишь в сладких голливудских фильмах для среднего класса, только вот в фильмах в таких квартирах живут официантки и стюардессы, и моложавые клерки в галстуках, любой или любому из которых месяцев шесть нужно было бы работать, чтобы оплатить хотя бы месяц жилищно-коммунальных услуг. Отец купил мне эту квартиру после того, как я три месяца тосковала и капризничала и странно себя вела в его присутствии.

Когда от людей требуется посвятить мне часть их драгоценного времени, им, людям, всегда кажется, что тоже самое время могло бы быть потрачено с большей пользой. Не желают они ублажать добрую старую Гвен. А если, к примеру, речь о деньгах, то они воображают, что есть на свете более выгодные способы капиталовложения, чем за Гвен платить. Обычно я просто усиливаю давление на них до тех пор, пока они не сдаются.

Я не виновата – сами напрашиваются.

Многие делают для меня всякое, и в один прекрасный момент это начинает льстить их самолюбию. В каком-то смысле я просто даю им возможность ощутить себя духовно возвышенными.

Как-то я целую неделю уламывала своего любовника свозить меня на Аляску. Он вместо этого хотел ехать в Аспен, чтобы там вращаться в кругу нуворишей. Аляска оказалась гораздо интереснее, и там никого не заставляли рисковать целостью шеи на дурацких лыжных спусках. Ненавижу лыжи, а в Аспене человек просто обязан на них ездить с гор, потому что это все, чем все эти мегастроители и компьютерные гении там занимаются.

Или же – отец мой, который терпеть не может спорт, взял меня с собой на боксерский матч. Всего два дня непрерывного нытья заняло у меня, чтобы его уломать. Понятно, что одна я пойти не могла. Одинокая женщина возле ринга, представляете себе.

Бесплатные обеды в ресторанах – вообще не в счет. Если живешь в Нью-Йорке и принадлежишь к определенному классу, и денег у тебя намного больше, чем у большинства, обедать можно бесплатно хоть каждый день. Однажды я сама себе поставила задачу обедать бесплатно три недели подряд. Ничего сложного. Звонишь какому-нибудь знакомому мужчине и ноешь – как одиноко тебе дома. Он тут же тебя и пригласит в заведение. Или же можно организовать поход в ресторан с двумя или тремя подругами, и, поев и поболтав, притвориться смущенной и сказать, что кошелек забыла дома. Ну, правда, следует проявлять осторожность, делать перерывы, иначе кто-нибудь начнет вдруг думать, что он святой, и заважничает. Один мой так называемый бойфренд месяца три меня, помню, ублажал и обедами, и развлечениями, и поездками, и вдруг начал выдавать фразы типа «Я хороший парень, ты знаешь», и «Я, в общем-то, неплохой мужик» и «В глубине души я вовсе не такой мягкий, как многим кажется, но к тебе у меня слабость». Его якобы-щедрость вскружила ему голову. Сделался с ним приступ святости. И когда наконец у него начались в семье неполадки, он умудрился в течении всего двух дней – всего двух, представьте себе – усыпить собаку, бросить меня, оставить детей на попечение страдающих дедушки с бабушкой, и увезти жену в незапланированный отпуск в Европу. От развода его это не спасло, но некоторое время он чувствовал себя невероятно щедрым, решительным и бескорыстным.

Так или иначе – я принимаю ванну и нежусь в ней как ебаная Клеопатра, жру себе персики и думаю о разговоре с отцом вчера вечером. Папа очень старомоден – он желает казаться чопорным и солидным. Фривольная у нас в семье – мама, по общему мнению, хотя конечно же она просто хлопающая глазами корова. Ей все нравится и она со всем согласна при условии, что ей не нужно применять никаких усилий.

Так или иначе, отец позвонил мне вчера и сообщил, что берет себе, в судебном порядке, все права по уходу за детьми Илэйн. Я сперва даже не поняла, о чем речь. Он говорит – «Принимая во внимание репутацию мужа Илэйн, я не могу позволить ему общаться с моими внуками. Они хорошие дети. Им совершенно не нужно страдать из-за их отца».

Я обалдела. Я говорю – «Папа, ты соображаешь, что говоришь? Он же их отец».

Он говорит – «Он также – подозреваемый в убийстве».

Я говорю – «Папа, ты что! Будь ты хоть раз в жизни разумным!»

Он сказал, что все уже устроил и заберет внуков в течении недели. Боюсь себе представить, как это подействует на Винса. Папа ужасно упрямый, когда вобьет себе что-нибудь в голову. А может он все еще в шоке, не знаю. Винса он всегда недолюбливал. В его понимании, Илэйн погибла потому, что Винс был частью ее жизни, я уверена. Если он действительно намерен отобрать у Винса детей, то шансов у меня никаких нет. Винс не захочет видеть никаких членов клана Форрестеров после такого. Никогда.

…Я была слишком подавлена, чтобы идти на похороны.

…Чувствую, что мне необходимо выпить. Но не поддаюсь. Я не желаю быть как стареющие бывшие трофейные жены, а теперь просто жены и мамы, которые каждые два часа лакают из высокого стакана, начиная сразу после завтрака, из-за того, что им так скучно, так скучно, блядь, спасу нет. Они никогда не пьянеют, и даже не веселеют, но всегда чуть датые, и это всегда видно. Встают поздно не потому, что устали от ночных забав или от нормальных постельных восторгов замужества, но потому, что количество дневных развлечений у них очень ограничено, и они не знают, что делать со временем после того, как проснулись. Начинают звонить друг другу, и назначают и переназначают встречи в ресторанах и кафе и походы в магазины и бутики, надеясь, что это создаст им иллюзию цели, и все они друг с другом знакомы и уже тысячу раз сказали друг
Страница 15 из 25

другу все, что можно сказать, и всегда им скучно.

Это не мой стиль, нет уж, спасибо. А, да, манхаттанские женщины – еще не самый худший вариант. Матроны из Лонг Айленда, бедненькие, им нужно ехать на их мамонтоподобных внедорожниках в центр, чтобы развлекаться магазинами, и некоторые из них знают … в смысле, отдают себе отчет, что женщина во внедорожнике выглядит еще более смехотворно чем мужчина, но они все равно ездят на внедорожниках, и самое худшее – они все ужасно стеснительны, робки и закомплексованы. Большинство из них гораздо охотнее занималось бы хорошим сексом вместо того чтобы гонять внедорожники туда-сюда без всякого смысла, создавая пробки на шоссе и кичась друг перед другом мещанскими тряпками, купленными в кредит, представляете себе, но они очень робкие. Они не целомудренны, конечно же, просто робкие. У них редко случаются романы или приключения. Ну а как же! Что скажет муж, если узнает? Хуже – что скажет Гейл, кто бы она ни была? И главное – кому скажет? Вот они и шляются по магазинам, и пьют из высоких мутных стаканов в пабах с опилками на полу, и лакают кофе и десерт в каком-нибудь шумном заведении, которое им представляется невозможно шикарным, и едут неудовлетворенные домой.

Дело в распределении денег. Если муж ваш владеет всем, включая жлобскую бижутерию, которую он вам якобы дарит, вы чувствуете себя виноватой даже если просто подумали, что неплохо было бы завести любовника. А девушки эти, на внедорожниках – их мужья не слишком богаты, поэтому выбор у них небольшой в смысле хождения налево. Юноша без копейки в кармане хочет, чтобы его развлекали. Заядлый бабник с доходом не посмотрит в сторону матроны из Хантингтона. Ну и что же делать закомплексованной женщине? Все, что они могут себе позволить – сходить к парикмахеру, чтобы поколдовал над высокой прической, и в дешевый салон, чтобы накрасить их ужасные искусственные ногти, и пить прогорклое вино, у которого у них неизменно трещит голова, и аспирин потом – такая цепочка – вино, аспирин, вино, аспирин.

Однажды мне стало так неудобно, когда я просто смотрела на одну такую даму, что я с ней подружилась. Она и есть та Гейл, которую я упомянула. Иногда мы звоним друг другу. Ей всегда скучно, и сама она ужасно скучная, но я ничего не могу с собой поделать и иногда ее приглашаю куда-нибудь, и даже ссужаю ее иногда суммами, небольшими, чтобы она развлекалась. Это когда-нибудь плохо кончится. Похоже, она завела наконец себе любовника и влюбилась в него. И у нее возникла совершенно сумасшедшая мысль, что, может быть, он тоже ее любит. Поэтому она мне две недели уже не звонит, идиотка. Как-то она показала мне фотографию, они там вдвоем на фоне какого-то вычурного отеля. Бедная, бедная Гейл. У нее не хватило смелости найти художника, или хотя бы псевдо-художника. Любовник ее – какой-то мелкий менеджер, очень молодой и не очень красивый. В синтетическом официальном костюме, кажется.

А мне вот самой очень редко бывает скучно. И до ланча я никогда не пью. Я умею развлекаться, и умею развлекать других.

Бедная Илэйн.

В общем, лежу я в ванне, жру себе персик и борюсь с желанием напиться, как старая толстая блядь с целлюлитными бедрами и бессильным желанием мести, и только что я поплакала вволю над своей незавидной участью, как вдруг звонит интерком, и совершенно меня выбивает из колеи. В ванной есть экран, который показывает, кто там в вестибюле внизу ошивается, но я не могу найти дистанционное управление, поэтому вылезаю, и вода с меня течет на пол, и иду к интеркому, и говорю – «Да?», поднимая слегка брови в аристократическом удивлении. Мне хорошо удается аристократическое удивление, особенно когда меня никто не видит.

Тупой толстый портье из Короны говорит – «Мисс Форрестер? Тут Винс хочет вас видеть. Отправить его к вам?»

Тут же я жалею, что не выпила давеча. Коленки у меня слабеют. Но делать нечего, кроме как сказать портье – «Хорошо, валяйте». Вы понимаете – это ведь Винс. Готова я или нет – он здесь редкий гость. Нужно рискнуть.

Я начинаю искать халат, и вдруг вспоминаю о своих икрах, и именно вдруг, хотя я их видом наслаждаюсь больше тридцати лет и пора бы уже привыкнуть. (Я всем говорю, что мне двадцать восемь, вы меня не выдавайте). Я распахиваю стенной шкаф с такой яростью, как будто там прячется мой любовник с новой пассией. Хватаю черную пижаму и напяливаю только штаны, а затем нахожу и напяливаю длинную мешковатую футболку. Груди у меня очень даже хорошо стоят. И лифчик мне не нужен. Сестре моей нужен был лифчик даже когда ей было восемнадцать, а после рождения первого ребенка ебаный лифчик был ей совершенно необходим, ах, какой сюрприз. Грудей настоящих у нее никогда не было, а когда то, что было, начало отвисать, то вообще стало невидимым, и нужно было создавать видимость лифчиком. И не обычным лифчиком, конечно же. Нынче такие лифчики делают, которые из ничего создают иллюзию сисек.

Пальцы ног у меня очень даже ничего. Недавно делала педикюр. Отпираю входную дверь и оставляю ее открытой и иду в кухню и сажусь на стул и кладу ноги на стол, опрокидывая кофейную чашку. Поднимаю чашку и бросаю в раковину, и вытираю бяку бумажным полотенцем, а потом бегу к стерео и включаю, и играет Первый Концерт Шопена, всеамериканское излюбленное, совершенно случайно, типа, и я проматываю запись на второе действие, в котором аскетическая фортепианная тема нависает над грубоватыми, волнами, оркестровыми пассажами. Сажусь и опять кладу ноги на стол. Минуты три спустя звонит дверной звонок, и я кричу – «Заходи!» и притворяюсь, что музыка меня захватила, хотя никакая музыка меня захватить не может, если в квартире есть мужское присутствие. Шутите? Музыку я воспринимаю только когда я одна, или сижу в филармонии. Я кричу – «Я в кухне!» Как большинство мужчин, Винс не может сразу найти кухню. Сперва он заглядывает в ванную, а там все влажно и мокро, и пена в ванне ни о чем ему, конечно же, не говорит. Мужчины такие дураки бывают, просто ужас. В конце концов он находит кухню и меня в ебаной кухне и говорит – «Привет».

На нем такой, знаете, «я очень богат» костюм, который ему совершенно не идет. В свободных штанах и спортивном пиджаке он неотразим, и он наверняка сам об этом знает, но бороться с собой не может, несчастный. Те богатые, которые не родились богатыми, очень беспокоятся о своем статусе и разбираются в винах и курортах и марках часов гораздо лучше, чем богатые от рождения. Выражение лица у него теперь серьезное, а я хочу только лишь – раздеть его и, может, сделать ему минет, и заволочь его в постель, и оседлать его и не выпускать много часов подряд, но я не показываю виду, посему я просто говорю ему, чтобы налил себе чего-нибудь выпить, а он отвечает, что выпил бы кофе, произнося каждое слово с невероятной четкостью – преувеличенный вариант речи Илэйн. Потом он говорит – «Хорошая квартира» и я нервно хихикаю. Он говорит – «Слушай, я не знаю, к кому еще обратиться, людей я боюсь, вот я и подумал, что нужно обратиться к тебе».

Лестно, однако. Пропускаю мимо ушей. Выбора у меня нет.

В любом случае, представляете себе, я предвижу, как мне сейчас будут все
Страница 16 из 25

рассказывать, обо всем, что случилось, что мне в данный момент совершенно не нужно, хотя наверное это нужно ему, нужно выговориться, но, знаете ли, я все-таки дама, и мои желания следует уважать, но вот он вдруг говорит – «Мне нужно надежное место, куда бы я мог спрятать детей».

Совершенно неожиданно. Вдруг. Спасибо тебе, папа. Огромное спасибо. Потом я вспоминаю, что я не просто старая гадина какая-нибудь, я – тетя Гвен, и хотя я не всегда была готова всем помочь присутствием и советом, я по крайней мере появилась на двух днях рождения и принесла дары, и нигде не написано, что мой священный долг – принимать папину сторону.

Тут он мне, стало быть, выдал. Оказывается, он должен был свалиться в седьмом раунде, а потом назначали бы матч-реванш. Много денег стояло на кону, и реванш предстояло выиграть. Ему конкретно велели упасть в седьмом раунде, а то будет плохо.

Он говорит – «Это мафия».

Я себе думаю – так, только этого не хватало, не соскучишься, и все таки спрашиваю – «Ты уверен?»

Он говорит – «Да, вполне. Я с ними еще не говорил, но когда буду говорить, мне нужно, чтобы дети были надежно спрятаны, чтобы их никто не нашел».

Это – шанс, который нельзя упустить, возможно единственный случай, когда я действительно могу помочь Винсу, а заодно предотвратить поползновения моего отца, и вообще выглядеть в итоге благородной, даже в собственных глазах – все это одновременно. Нельзя упустить. Нужно срочно действовать, прямо сейчас. И я говорю – «Конечно, я что-нибудь придумаю. Садись, сними с себя всю одежду». Про одежду я, естественно, не говорю вслух, хотя, наверное, подразумеваю.

Он говорит – «Это нужно сделать сейчас, Гвен».

Тревожный у него голос. Затем он прыгает к окну и смотрит на улицу. Такой, знаете ли, великолепный прыжок тигра, очень изящный. Нужно было вам его видеть, с гибкой спиной, на пружинистых ногах. Он отступает от окна и говорит «Они внизу, в машине».

Я, конечно, говорю, обалдевшая – «Как! Одни?» – притворяясь, что я очень ответственная и строгая. Мне и надлежит таковой быть в данную минуту, не так ли, но я усиливаю эффект, чтобы произвести впечатление.

Он говорит – «Нет. С ними телохранитель».

Я вам признаюсь кое в чем. Лично я детей не люблю. Ужасно они раздражают, кнопки нажимают, которые нажимать не нужно, требуют внимания, ноют, как сумасшедшие, доводят всех до исступления, наталкиваются на предметы, которые от этого ломаются и бьются, а если с первого раза не ломаются и не бьются, то прилагаются специальные усилия, чтобы они все-таки сломались и разбились, а если не ломаются и не бьются с пятидесятой попытки, то предметы эти гнут и калечат и приводят в полную негодность. Дети бегают туда-сюда как гиперактивные зомби, не обращая внимания на окружающую обстановку, с лицами, перепачканными едой, с грязными липкими руками, и в то время, как некоторые мальчики все-таки имеют в наличии некий потенциал и выглядят обещающими, то девочки совершенно бесполезны и радости никому не приносят. Но нужно делать так, как хочет Винс, и я говорю – «Хорошо, дай мне одеться сперва».

Он говорит – «У тебя есть на примете надежное место?»

Я говорю – «Да, есть».

Он говорит, типа, надеясь, но не очень уверенно – «Можно позвонить в ФБР».

Нужно дать ему понять, что он наивен, и сделать это вежливо, поэтому я саркастически ухмыляюсь и говорю – «Зачем? Они открыли отдел по присмотру за детьми?»

Он говорит – «Это не шутка, Гвен».

Я говорю, сухо – «Знаю, что не шутка. Поэтому ты и не будешь звонить в ФБР. По крайней мере сейчас».

Я скачу в спальню и там выбираю себе пару черных свободных брюк, мой любимый мохеровый свитер, мягкие туфли без каблука, и еще несколько вещей, и я по большей части готова, после чего я накидываю мой специальный бежевый жакет. Нужно его видеть. Купила в Барселоне два месяца назад. Я причесываюсь, открываю ящик прикроватного столика, удостоверяюсь, что револьвер хорошо смазан и заряжен, и кидаю его в сумку – на всякий случай. Беру бумажник, удостоверяюсь, что в нем есть наличные. И мы выходим.

***

– Нет. Нет, нет, нет, – сказал капитан Марти. – Пожалуйста, признайся – это одна из твоих больных шуток. Пожалуйста. Что я такого сделал, чем я все это заслужил?

– Мне очень жаль, – сказал Лерой без тени сочувствия в голосе.

– Ты меня разочаровываешь, Лерой. Я не желаю, чтобы вся эта гадость растягивалась на месяцы, пока над нами не начали смеяться … Ну, хорошо. Говори. Только по делу.

– Недавно в Техасе казнили парня за убийство, совершенное семь лет назад. Через два часа после казни обнаружено было, что убил не он. У него было алиби – в то время, как произошло убийство, он тоже убивал кого-то, но не в Техасе, а в Мериланде. Совершенно фолкнеровский сюжет.

– И что же?

– А то, что настоящего убийцу не нашли. И есть похожие аспекты в техасском убийстве и в том, что произошло на Парк Авеню.

– Похожие аспекты! На Парк Авеню нет ничего – ни ДНК, ни отпечатков, ни мотивов – ничего.

– Это и есть похожий аспект. По всей стране за последние десять лет таких случаев меньше дюжины. Всего лишь. Блюстители порядка действительно желают разобраться, приходят на место, переполненные энтузиазмом – и ничего не находят.

– И что же?

– У меня есть план.

– Я звоню морским пехотинцам. Тебя нужно остановить.

– Помощь мне не нужна.

– Это смотря какая. Медицинская может и нужна. А также помощь нужна будет всей стране, если тебя не связать. Точно позвоню сейчас морским пехотинцам, пока не поздно. Ну, хорошо, говори, что ты там надумал.

– Два пункта. Первый – у меня назначено свидание с подругой сестры жертвы. Второй – я обнаружил кое-что, что может сперва показаться несерьезным…

– Уйду я в отпуск. Лет на десять. Лерой, будь ты человеком. Свидание?

– Да. Ну, ты знаешь. Это когда, типа, мужчина и женщина выходят в свет и тратят деньги на еду и кино, имея конечной целью сбросить с себя остатки жеманства и иметь секс.

– Что?

– Секс. Это такое общепризнанное времяпровождение. Также используется для продолжения рода. Ты не знал?

Капитан Марти положил локоть на стол, сжал пальцы в кулак, а на кулак положил подбородок.

– Кто эта … э…

– У жертвы есть сестра. Они очень дружили с сестрой. У сестры есть подруга, которой она доверяет, женщина из … э … В общем, думаю, что разговор с ней принесет больше пользы, чем допросы богатых бездельников. Она – простая баба из Лонг Айленда. Высокая прическа, длинные пластиковые ногти, тонкие каблуки и много бумажных мешков с эмблемами магазинов.

– Что ты рассчитываешь от нее узнать?

– Понятия не имею. Касательно второго пункта – я накопал несколько интересных фактов. В общем, изучая упомянутые случаи, я не нашел никаких зацепок. Тогда я решил, что расширю поиск. Расширил. Нашел два документированных случая – один в России и один во Франции, когда преступник в конце концов сам пришел и во всем признался. Добровольно. Не знаю, что ими двигало – совесть ли, или может они вдруг стали религиозны. Оба теперь сидят с пожизненным сроком. Мне нужно поговорить по душам с одним из них.

– Ты имеешь в виду, что не было ни отпечатков, ни ДНК, и…

– … и преступники
Страница 17 из 25

затаились и два года не показывались, а потом просто пришли и сдались.

– Интересно. – Марти прикрыл глаза и некоторое время провел, представляя себе, что находится где-то совсем в другом месте, где солнечно и тепло, и много людей, и есть стройные привлекательные существа женского пола, либо холодно и снежно, – не важно, только бы Лероя не было рядом. – Хорошо, почему бы и нет. Россия и Франция, говоришь? Ладно, найди кого-нибудь кто говорит по-русски или по-французски, звони их копам, пусть подведут гада к телефону…

– Мне нужно поговорить с ними тет-а-тет. С переводчиком. Тебе следует пойти к прокурору и получить разрешение. Билеты на самолет и деньги на расходы.

– Нет.

– Нет?

– Нет, Лерой. Извини. Нельзя. Может, ты не слышал, но нам сократили бюджет.

– Это несерьезно, капитан. Вы не говорили о бюджете, когда…

– Не в данном случае, Лерой. И так слишком много сведений просочилось. Никакой публичности. Все.

– Публичности?

– Раски и Фроги – они ведь люди, Лерой. Будут любопытствовать, пронюхают что-нибудь, а потом будут с репортерами говорить. Нельзя, Лерой.

– Капитан.

– Да?

– Мы по-прежнему говорим сейчас о законе и порядке, или о чем мы тут с вами говорим?

– Наконец-то до тебя дошло. Я по собственному почину саботирую следствие. Просто чтобы поставить тебя на место.

Лерой поморщился.

– Я серьезно.

– Никаких разговоров, Лерой. Никакой прессы. Газеты пищали по этому поводу два дня, весь город знает, и мне присылают жалобы.

– Какие жалобы?

– Из очень высоких мест.

– Понимаю.

– Иди встречай свою бабу из Лонг Айленда, если тебе хочется. Как ее зовут?

– Гейл. Слушайте, это правда может помочь делу, если я смотаюсь во Францию. Марти, я не шучу.

– За свой счет, партнер. Возьми отпуск и езжай хоть в Антарктиду. Гейл? Ее зовут Гейл? Не замужем?

Лерой помолчал, раздраженный, а затем сказал —

– Разведена.

– Счастливый сукин сын ты, Лерой. Убирайся.

Глава пятая. В погоне за фантомом

Телохранитель Винса – большой неуклюжий парень, который вряд ли смог бы защитить даже свое собственное тело если бы кому-то взбрело бы в голову на него напасть в отсутствие других, более конструктивных, занятий. Я стучу в дверь машины, и двуглазая протоплазма смотрит на меня тупо, и я вижу, как такой, типа, огонек недоумения вдруг поднимается со дна его свинячьих глазок, будто он никогда не видел приземистых женщин в своей паршивой жизни. Он опускает стекло и говорит – «Да?», притворяясь спокойным и скучающим. Я велю ему вылезать из машины. Винс стоит за мной и, наверное, кивает в знак согласия, поскольку недоумение протоплазмы становится из смутного явным. Толстяк вылезает на тротуар не торопясь, и мне хочется дать ему ногой в яйца. Я запрыгиваю в машину и даю ему стадолларовую бумажку и говорю, что на сегодня он свободен и пусть пойдет и купит себе пива, а потом поймает такси и едет домой, и купит жене цветы. Винс снова кивает и тихо что-то говорит. Протоплазма обижается.

Винс говорит – «Может лучше я сам поведу?»

Я говорю – «Нет, Винс, не лучше».

Он залезает и устраивается справа от меня. Я поворачиваюсь назад и говорю детям «Привет!», а они просто на меня таращатся, молча. Дети вообще очень тупые всегда. Один из этих двух детей, мальчик, вроде бы Люк его зовут, поворачивается к Винсу и говорит – «Папа, я голодный» – очевидно прощупывая ситуацию, желая убедиться, что он все еще главный, а папа его подчиненный.

Винс говорит – «Не сейчас».

Видно, что ему неудобно. Дитя говорит – «Но я голодный» своим тонким скрипучим голосом. Вдруг подключается девочка, и говорит – «Я тоже голодная».

Разумеется они тут же оба устраивают сцену, но я оставляю все это на попечение Винса, пусть разбирается. Я просто веду машину. Обожаю водить. Вожу мало. Редко предоставляется удобный случай – раз в вечность, когда Гейл милостиво позволяет мне вести ее громоздкий внедорожник, похожий на огромный прямоугольный кусок мыла на спине огромной черепахи с безумными глазами. Ехать нужно на запад, но на всякий случай я увеличиваю скорость и, не включая сигнал поворота, поворачиваю в Парк у Восемьдесят Первой, поглядывая все время в зеркало заднего вида, ожидая, что кто-нибудь резко притормозит и повернет за нами. Ничего подозрительного вроде бы нет. Пересекаю Парк и Пятую, поворачиваю на Мэдисон и останавливаюсь у тротуара, а позади стоит большой грузовик.

Бентли очень заметная машина, не говоря уже о том, что его могли начинить жучками. Вроде бы за нами никто не следовал, но все равно нужно ловить такси, и ловить его нужно мне, поскольку не каждый таксист в Нью-Йорке знает чемпиона мира по боксу в лицо, а Винс, хоть и светлокожий, все равно смотрится, как частичный негр, а тупые подонки таксисты, включая черных, расисты, гады, не спешат подбирать негров, боясь, что им не заплатят или еще что-нибудь похуже. Я велю Винсу выволочь детишек из машины и подождать. Выхватываю ключи из зажигания, выскакиваю, поднимаю руку.

Росту я маленького, я наверное уже об этом сообщила, а потому мое присутствие никакого эффекта на окружение не имеет, когда я выхожу в свет, и, не забудьте, дело происходит на Мэдисон, где почти всегда наличествует большое количество весьма заметных людей, шляющихся вверх и вниз по авеню и выглядящих важно. Так что несколько такси проезжают мимо, но наконец одно останавливается. Я открываю заднюю дверь рывком. Винс загоняет детей внутрь и залезает сам. Я заступаю внутрь одной ногой и сквозь отверстие в стеклопластиковом щите протягиваю шоферу две стадолларовые купюры и велю ему ждать три минуты. Мне нужно позвонить. Винс тут же вмешивается, сообщая всем, что у него есть с собой телефон. Я, типа, говорю ему – заткнись, Винс. Тут вдруг детки, сообразив, что у папы действительно есть телефон, требуют, чтобы папа дал его им поиграть, и начинают ныть, когда им отказывают. Я бегу к платному телефону на углу, надеясь, что он работает.

Он работает.

Ебаные телефонные карточки! Представляете? Ебаные недоучки, которые заведуют этим сервисом, их нужно стерилизовать, честное слово. Как бы ты не спешила – все равно нужно выслушать всю эту чушь, которую тебе говорит какое-то очень свойское сопрано, говорит непреклонно и долго; и от ярости, пока ты ждешь, можно написать в шелковые трусики, а она, блядь такая, не унимается, и благодарит тебя за то, что ты пользуешься услугами именно этой компании (очень медленно, очень отчетливо благодарит, растягивая каждый слог) и объясняет, каким количеством минут ты будешь располагать для данного разговора, если тебе захочется истратить все минуты на карточке – а потом не соединяет тебя с абонентом, и нужно начинать все сначала. Но наконец я пробиваюсь сквозь все это и меня соединяют с пригородной компанией такси у черта на рогах, и я им говорю, чтобы мне там приготовили машину прямо сейчас, пронто, и чтобы она меня там ждала с работающим мотором. Я прибуду через час, но она все равно должна там стоять начиная со следующей минуты, и чтобы мотор работал, и тогда я заплачу диспетчеру двести а таксисту триста.

Тут я соображаю, что нужно было сказать наоборот, но поздно. Диспетчер соглашается,
Страница 18 из 25

но без особого энтузиазма. Я по голосу понимаю, что он не воспринимает меня всерьез. Ничего не поделаешь.

Я поворачиваюсь – и вот, началось, чего ожидали, то и случилось. Наличествует большой мускулистый из семейства веристов, в дешевом костюме, у Лексуса, а другой такой же из этого Лексуса выбирается, представляете себе. Они даже не понимают, насколько все их ужимки старомодны, даже по голливудским стандартам. Ну, так или иначе, я бегу к такси, залезаю на сидение рядом с шофером, и говорю ему, чтобы быстро очень ехал.

К счастью, шофер – молодой внимательный парень из Гарлема, любит профессиональный бокс. Он знает, кто такой Винс и он весь трепетен и хочет говорить, и переполнен до краев гарлемской дружелюбностью. Но времени нет, и я ему это говорю, и Винс подтверждает, а таксист сделает все, чтобы Винсу было приятно, так что нам повезло. Мог быть пакистанец или еще какой-нибудь, и ничего не понял бы.

Таксист вжимает акселератор в пол. Мы срываемся с места и втискиваемся в движение, и я смотрю назад, и Винс тоже, и мы оба видим как два вериста ныряют в свой Лексус и тоже пытаются втиснутся в движение, но подъезжает огромный грузовик с прицепом и перекрывает им путь. Я велю шоферу повернуть налево. Он поворачивает. Угадайте, что дальше. Нам опять везет! Мы с Винсом обмениваемся отчаянным взглядом, на светофоре Пятой Авеню включается красный свет, но шофер все равно на нее поворачивает, не останавливаясь, и, еще раз повезло – нет нигде копов.

Мы летим вниз по Пятой, а затем я заставляю шофера пересечь Парк, свернув на перемычку у Восемьдесят Пятой. В Парке я вздыхаю свободнее. Уффффф! Знаю, что шоферу полагается вознаграждение. Помогать тем, кто тебе помогает – добрый знак, и я даю ему еще две стадолларовые купюры. Лицо у него становится каменным. Вам нужно было это видеть. Ужасно забавно, хотя, конечно, мне теперь не до забав. Ну, я ему говорю – Вест-Сайд Шоссе до Моста Вашингтона, потом по Палисайдз в Спринг Валли. Винс желает обсуждать разные вещи, но я велю ему молчать пока что, и пусть он отвлечется, занявшись хоть раз в жизни воспитанием своего выводка. Это потому, что они, выводок, начали всерьез действовать мне на нервы, дурье паршивое, требуют к себе внимания и разглядывают меня подозрительно сквозь стеклопластиковый щит, и отводят глаза как только на них посмотришь. Теперь они требуют, чтобы им рассказали сказку, но Винс очевидно не знает никаких сказок и извиняется, говоря что он обычно читает им сказки, а книжки под рукой в данный момент нет. Я продолжаю поглядывать назад, и, поскольку нахожусь на переднем сидении, единственный способ все увидеть – повернуться, встать на колени, и посмотреть сквозь отверстие в стеклопластиковом экране – через которое деньги дают, или суют пистолет по прибытии к месту назначения, и чтобы это сделать, мне нужно придвинуться к шоферу, стоя на коленях, и вдруг я вижу, что он косится на мои утонченно очерченные ягодицы. Вроде бы никто за нами не гонится, поэтому я надменно смотрю на шофера и он отворачивается. Думаю, проскочим.

Прибыв в Спринг Валли мы обнаруживаем, что ебаное такси, о котором я просила, нас не ждет, и мне приходится звонить, пользуясь ржавым автоматом возле вонючего туалета, в другую компанию, в Рай, Нью-Йорк, и диспетчер в Рай, Нью-Йорк соглашается на сотрудничество тут же. Тем временем Винс, который более или менее понимает, что происходит и что именно я делаю, решает купить всё, содержащееся в автомате – для детей, чтобы они слезли с его шеи на время, но у него нет мелочи. Диспетчер в офисе вдруг узнает Винса, но у него тоже нет мелочи. Дети пока что спят в нью-йоркском желтом такси, и поэтому водитель не может уехать и избавиться от нас. Винс теряет терпение и бьет по стеклу автомата, но это стеклопластик, пуленепробиваемый, его так просто не выбьешь. Диспетчер вдруг открывает ящик письменного стола и предлагает Винсу все свои шоколадки до последней, две дюжины, возможно наказывая себя за то, что был такой дурак и не принимал некоторые телефонные звонки всерьез. Винс оставляет стадолларовую купюру на столе диспетчера, хватает шоколадки, и мы снова в пути – Рай, Нью-Йорк, я и Винс время от времени смотрим назад. В Рай нас ждет такси с заведенным мотором – большой побитый Линкольн Таун Кар. Я думаю – а встречаются ли Таун Кары, купленные частным образом, а не для извоза. Может и встречаются – в Техасе. В основном их покупают компании лимузинов, возящие комических менеджеров из города в их субурбическую тоску и безнадежность, а когда рама и корпус расшатываются и становятся слишком старыми для удобства комических менеджеров, пригородные компании такси покупают их по дешевке. Я говорю таксисту-реднеку (в Нью-Йорке редко встретишь белого таксиста, говорящего без иностранного акцента, а здесь они почти все белые и ужасно толстые) чтобы вез нас в некий маленький городок в Нью Джерзи. Двухчасовой перегон. После транспортировки раздраженных и хнычущих детей из одной машины в другую (это – самое сложное … как я ненавижу детей! … не спрашивайте …) мы едем.

На Гарден Стейт Шоссе много машин, пробки, движение замедленное. Я всегда думаю – куда это они все едут, да еще в рабочее время. Может у них независимые доходы, у всех, а те, у кого нет наследства – может они коммивояжеры. Или еще что-то. Откуда мне знать, я из богатых сволочей-капиталистов. Это и есть причина моего отрыва от жизни – а какая причина у вас?

Мы останавливаемся у придорожного дайнера по нужде, но детки отказываются выходить, а через пятнадцать минут, на экспресс-полосе Тёрнпайка оба чада вдруг объявляют, что «хотят в туалет», очень спешно. Мы велим шоферу затормозить у обочины. Представляете себе эту обочину на экспресс-полосе. Мой племянник не против, но племянницу нужно уговаривать и обещать подарки, и в конце концов Винс, совершенно растерянный, ошарашенный скандалом, дает ей пощечину, и она соглашается присесть у заднего колеса.

Наконец мы прибываем и шофер получает денежное вознаграждение и мы вылезаем и идем полторы мили через лес с которым я знакома, очень живописный. Винс тащит обоих – маленькая сука сидит на сгибе руки, маленький подонок на папиных плечах устроился – поскольку если позволить им идти самим, они будут останавливаться у каждого дерева и каждой ветки, и организовывать продолжительные привалы, и устраивать на привалах скандалы в развлекательных целях, или вообще лягут мордами вниз и будут только кричать и пинаться, если их потянуть за одежду. Вскоре мы выходим из леса и направляемся к маленькой железнодорожной станции, которую я помню, и – о чудо! – через три минуты подъезжает ту-ту. Мы едем на нем три остановки, вылезаем, и идем еще милю к дому, на который я рассчитываю.

Я нажимаю кнопку звонка. Никакого эффекта. Тогда я просто стучу, и Сильвия открывает дверь и видит маленькую меня и большого Винса и детишек и пытается придать себе любезный вид. Я загоняю всю бригаду внутрь, и детишки моментально прилипают к портативному телевизору на кухне, а я веду Сильвию и Винса в гостиную на конференцию.

Позвольте объяснить, кто такая Сильвия.

Бедная дурища Сильв –
Страница 19 из 25

лесбиянка и, да, у нас с ней был роман много лет назад. Мне было интересно, а она была влюблена. В меня. Так что, видите, в меня тоже можно влюбиться. Вполне. Сильвия старше меня лет на пятнадцать, полу-итальянка, полу-еврейка, или что-то в этом роде, этническая и колоритная, и выглядит, действует и одевается как бутч[3 - Бутч (butch) – лесбиянка, выполняющая роль мужчины.]. У нее богемные привычки, что хорошо, если вы имеете с ней дело. Родители ее купили ей этот дом с условием что она никогда не покажет свою похотливую морду в их очень респектабельном районе. Домашнего телефона у нее нет, а мобильники в данной местности работают плохо, башен мало. Она пытается рисовать в меру безумные абстрактные картины маслом. К несчастью для нее, спрос на эту мазню неуклонно падает с шестидесятых годов двадцатого века – из-за того, что очень многие поняли, что любой может такое рисовать, и чрезмерное предложение при падающем спросе снизило ценность уже намалеванного почти до нуля. Это Сильвию не волнует нисколько. Отец ее время от времени пополняет ее банковский счет. Дабы иметь дополнительные средства, она работает на разных работах, которые любят лесбиянки – на почте, или с детьми сидеть, пока родители на работе или развлекаются, и так далее. Также, она ведет клуб любителей поэзии в Гринич Вилледже, в кафе, раз в месяц – это, в общем, просто толпа недоразвитых нелепых чудиков, читающих напечатанные на мятых листках тексты. Напоминают комиков-любителей. Самая полезная черта характера Сильвии – она сделает все, о чем я попрошу, всегда, и я этим пользуюсь раз в год, или около того.

Она говорит, что все прекрасно поняла насчет детей, и начинает гордиться собой, какая она самоотверженная, пришедшая на помощь в трудную минуту, спасает перемазанных сластями хамоватых маленьких беглецов, защищает их от нашей ужасной цивилизации, которую держат в руках подонки из Республиканской Партии, до тех пор пока я ей не говорю, что дела наши могут затянуться на целую неделю, а то и две, а не остаток дня и одну ночь. Она тут же становится задумчива, но я говорю ей, что ни о чем никогда ее больше не попрошу, если такое у нее отношение. Некоторые лесбиянки удивительно легко поддаются манипулированию.

Глава шестая. Гейл откровенничает

Выбравшись из станции метро у Таймз Сквера, Лерой некоторое время искал магазин, продающий цветы. Приличные профессиональные цветочники не держат магазины вблизи Таймз Сквера, где большинство прохожих в рабочее время – абсурдно одетые туристы и менеджеры нижнего эшелона в дешевых костюмах. Наконец он нашел заведение, торгующее различной едой на вынос, от круассанов до сашими. Шеренга зеленых ведер из пластика возле магазина содержала несколько видов болезненно выглядящих букетов. Лерой купил одну красную розу. Нехорошо заставлять свою девушку таскаться целый день с букетом, не говоря уже о том, что, будучи знаком с категорией женщин, к которой принадлежала девушка, кою он вознамерился развлекать, Лерой был более или менее уверен, что она уже наделала покупок и руки у нее заняты – бумажные и полиэтиленовые мешки с эмблемами, которые так восхищают пригородных особей женского пола. А может и нет, думал Лерой. Может меня сегодня приятно удивят. Может у нее в руке только сумочка – и все. Или может просто надо ей в глаз дать. Вот – неплохая идея.

Поверхность газона Брайант Парка полностью покрывали возлежащие на ней томные клерки обоих полов. Мраморные скамейки по периметру все были заняты. Лерой осмотрелся и вскоре обнаружил Гейл, сидящую на одном из металлических зеленых стульев, которые предупредительно поставлял в парк муниципалитет, дабы посетители парка чувствовали себя удобно и были настроены дружелюбно. Гейл явно чувствовала себя неудобно, нервничала, и настроена была слегка враждебно.

Стоял мягкий, теплый весенний полдень. В своих телесного цвета колготках, черных туфлях без каблуков которые, несмотря на эмблему, весьма напоминали шлепанцы, в черной синтетической юбке, в блузке на размер больше чем нужно, и в живописной жилетке на два размера меньше, она показалась Лерою уныло провинциальной. Вся ее верхняя одежда была темного цвета, кроме алого жакета, переброшенного через руку. По сведениям Лероя ей был сорок один год. Выглядела она поношенно, старше своего возраста. Редкие темные волосы, угловатое лицо, круглые темные глаза, тонкая стареющая шея со складками вокруг щитовидной железы, отвисшая грудь, талии нет, широкие плечи, широкие отвислые ягодицы. Ноги, правда, оказались стройные и гладкие, а колени опаловые и скульптурные – лучшая ее часть, решил Лерой. Ступни, тем не менее, слишком большие даже для женщины ее роста – пять футов и десять дюймов, если на глаз[4 - Т. е. примерно 1.77 м.]. Можно было предположить, что торс ее продолжал расти после того, как ступни остановились, а затем природа, осознав ошибку и делая несуразную попытку ее исправить, велела ступням расти быстрее, чтобы соответствовать торсу – и переборщила.

Лерой, имевший привычку (нехарактерную для людей его профессии) давать людям возможность проявить себя прежде чем формировать о них окончательное мнение, галантно приложил губы к преждевременно увядающей коже тыльной стороны ее руки, улыбнулся, сказал «Привет» и, приняв решение, одновременно поцеловал ее легко в губы и предложил ей розу. Она охотно ответила на поцелуй. Сам не первой молодости, Лерой был тем не менее подтянут, мускулист, и лучше одет, чем Гейл – небрежный светлый весенний костюм покроя до того непретенциозного, что сразу угадывалась добротность выделки, а ботинки явно английские. Он меланхолически посмотрел на два полиэтиленовых мешка с эмблемами модных в среднеклассовой среде магазинов, прислоненных к ножке металлического стула.

– Привет, – сказала Гейл. – Я, наверное, нервничаю слегка.

– Все нормально, – сказал он, вживаясь в роль. – Это пройдет. Ты голодная?

– Не отказалась бы от ланча, – призналась она. – Я знаю неплохое место, недалеко отсюда.

Недалеко отсюда оказалось в пятнадцати кварталах. Пожав плечами, Лерой отказался от заготовленного в уме списка интересных заведений в Ресторанном Проулке, гораздо ближе, с прекрасной кухней и уютной атмосферой.

– Я сегодня не могу много ходить, – сказала Гейл через три квартала. – У меня болят ноги.

Лерой понял, что забавным это приключение не будет. Она была явно не его тип. Он не благоволил к прихожанам Церкви Мещанских Приличий.

– А что если мы купим тебе пару кроссовок? – спросил он, прикидывая, где ближайший магазин. – Мой подарок тебе.

– Нет. Спасибо. Это не поможет.

Заведение, которое она имела в виду, она, оказывается, посещала ранее со своим отцом, который теперь жил в солнечной Калифорнии. Обычный магазин съестного, но с закутком, в котором стояло несколько полированных столов и стульев. Яркий свет, две ядовито глядящие официантки в сальных черных передниках, алкоголь отсутствует, столики на тротуаре тоже. В меню наличествовали холодные закуски, ни одна из них не казалась аппетитной. Лерой спросил суп, а Гейл заказала сандвич из индюшки. Лерой подмигнул официантке, которая неожиданно
Страница 20 из 25

покраснела. Подмигивал Лерой тщательно и точно, не нарушая непроницаемости лица.

Кругом, и в этом квартале тоже, имелись во множестве вполне приличные, хоть и со слегка повышенными ценами (в виду близости Карнеги Холла) заведения. И даже глупо выглядящий дайнер прямо напротив смотрелся уютно и пригласительно по сравнению с дырой, в которой они сидели. Лерой не слишком расстроился, он только лишь засомневался в своей решимости доиграть роль до конца. Женщина, предпочитающая столик в магазине ресторану или кафе? Как вести себя в компании такой женщины? О чем говорить?

Почему он назначил ей свидание вместо того, чтобы просто допросить ее, нанеся официальный визит, показав бляху? Годы конспиративной работы учат, что в запутанных следует настроить свидетеля на что-нибудь, не имеющее отношения к полицейским делам. А это трудно, когда первое, что видит свидетель – бляха.

Было важно, чтобы она говорила, и чем больше, тем лучше. В понимании Лероя это было единственным способом узнать что-то нужное от человека, который всю жизнь раскрывает рот только для того, чтобы врать. Женщины типа Гейл, по мнению Лероя, принадлежали именно к этой категории.

Она рассказала ему о своих делах – она была свободный журналист – и упомянула, что ее только что интервьюировали, чтобы предложить ей постоянную работу в еженедельнике. Разведена и бездетна.

Хорошим столовым манерам ее явно никто никогда не учил.

Прибывший сандвич из индюшки поражал воображение размерами. Она быстро смолотила примерно половину, открывая и без того большой рот очень широко, и затем спросила Лероя, нельзя ли убедить официантку завернуть оставшееся, чтобы съесть потом.

– Я вообще-то думал, что мы на свидании, – сказал Лерой, стараясь, чтобы голос звучал шутливо и легкомысленно. – Расхаживать с догги-баг – морока.

– Я сама понесу, – сказала она.

Он дипломатически улыбнулся одними глазами.

– Так куда же мы пойдем? – спросил он. – Мне очень жаль, что у тебя болят ноги. До Сентрал Парка дойдешь? Я мог бы тебя понести.

– Нет, нести меня не нужно, – сказала она нервно. – Дойду. Надеюсь, это недалеко.

То есть, не знала она, где Сентрал Парк. А где это заведение находится, она знала. Батюшки, батюшки, ну я и влип.

– Четыре квартала, – сказал он.

– Дойду. А чем ты по жизни занимаешься? – спросила она вдруг.

– Я биохимик, – ответил он небрежно.

– Ага.

Ей было неинтересно. Они прошли мимо трех баров, в которых наличествовали женские туалеты, но Гейл упомянула, что не прочь воспользоваться туалетом, только когда они уже находились в Парке. Можно было выйти из Парка и зайти в бар, а можно было углубиться дальше в зеленые чащи, наполненные весенними запахами. Предложить ей присесть за ближайшим кустом было бы плохой тактикой для первого свидания. Лерой надеялся что знаменитые романтические места в Парке изменят отчужденное настроение Гейл, хотя бы слегка. А то она уже всерьез начала действовать ему на нервы.

Он напомнил себе, что у него миссия. К черту романтические возможности. Помимо этого, джентльмен не должен всегда на все смотреть критически, это неприлично. В конце концов действительно привлекательные люди составляют лишь небольшую часть населения мира, и у большинства просто нет выхода, как только мириться с тем, что доступно, особенно когда чувствуется ограниченность в средствах, что часто бывает. Имелась в десяти минутах ходьбы детская площадка, но туалеты там часто запирают по какой-то причине (возможно потому, что дети их используют редко, предпочитая кусты). И был Каток Уоллмана, но там только недавно убрали лед и теперь мостили поверхность для роликовых эскапад, так что найти там действующий туалет было бы затруднительно.

Ближайшее место, на которое можно было положиться – живописный узорчатый домик по соседству с Лодочным Домом.

Лерой надеялся, что сможет тем временем отвлечь Гейл разговором, поскольку до Лодочного Дома было полмили. Она изобразила вежливый интерес, когда он указал ей на базальтовые скалы. К его замечанию, что из таких скал состоял когда-то весь Манхаттан, она отнеслась равнодушно.

Они проследовали по центральной аллее, мощеной булыжником и оттененной роскошными деревьями, образующими арки, прошли между бронзовыми Робертом Бернзом слева и Вальтером Скоттом справа.

Лерой процитировал строчку из «Джона Барликорна». Гейл не имела понятия, о чем это он. Миновали Раковину и спустились по гранитным ступеням на мощеную бледно-красным кирпичом площадь с фонтаном, и вдруг Гейл переменилась – улыбнулась заворожено. Оказалось, она видела это место в каком-то фильме.

Лерой взял ее за руку. Она охотно откликнулась, пожав его ладонь влажными пальцами. Дойдя до Лодочного Дома, он кивком указал ей на женский туалет, и она в него удалилась.

Некоторое время он раздумывал – не сбежать ли. Ему снова понадобилось напомнить самому себе, что на самом деле это вовсе не свидание. Да и не так уж она плоха. Не будь свиньей, Лерой. Не оставляй это несчастное смехотворное существо одну посреди Парка. Он зашел в мужской туалет. Проюринировав, он решил не мыть руки, справедливо рассудив, что его хуй и яйца гораздо менее сомнительны в гигиеническом смысле, чем все, что ему пришлось бы здесь трогать, чтобы включить воду.

Выйдя из туалета он закурил и стал ждать, пока Гейл закончит сражение с сидением унитаза, юбкой, колготками, туалетной бумагой, санитарными салфетками, краном, и нервами. Это время он провел изучая женщин, передвигающихся во всех направлениях. В данной части Парка процент привлекательных женских особей значительно выше, чем в любой другой точке города. Лерой раздумывал – чему бы это приписать? Социальному статусу населения района? Нет, вряд ли. Конечно, дочери влиятельных семей имеют средства, чтобы посвящать своей внешности огромное количество времени, но одним вниманием красавицу из себя не сделаешь. Чайные розы охотно растут в богатой почве, но нужно, чтобы это изначально были – розы. Может, этот сюрреалистический парад правильных черт, безупречной кожи, шелковистых волос и идеальных пропорций – результат огромных денег, базирующихся рядом, на Пятой и Мэдисон, и берущих в жены красоту вот уже двести лет подряд, исключения не в счет? Не говоря уж о том, подумал Лерой, что женщины из менее богатых районов склонны слоняться там, где на их красоту смотрят с должной степенью сдержанного восхищения. В Вашингтон Хайтс, если взять район наугад, где уродливые женщины явление повсеместное, единственное, на что может рассчитывать красавица – зависть и ненависть. Таким образом, влиятельные районы, с их привлекательными местными жителями, приятной архитектурой, уютными кафе и обворожительными бутиками – просто магнит для красавиц из всех слоев общества.

Гейл, некрасивая красавица Лероя, вышла из туалета и попросила его дать ей огня. Он щелкнул зажигалкой.

Они прошли мимо шеренги лодок, лежащих на берегу вверх килем, как покончившие жизнь самоубийством киты. На площади у фонтана их приветствовали раздражающие, усиленные мощной аппаратурой звуки барабанов и бас-гитар. Гейл что-то спросила. Лерой не расслышал.
Страница 21 из 25

Представитель той небольшой части возможных профессий, которые требуют иногда умственного напряжения, он ненавидел непрошеный шум, который нельзя игнорировать. Он быстро повел Гейл вверх по тропе вдоль другого берега озера, направляясь к Горбатому Мосту. Она опять пожаловалась на боль в ногах. Некоторые манхаттанцы ведут себя также, но то, что она была не местная, раздражало Лероя еще больше. Казалось бы – само собой разумеется, что в программу правильного свидания в городе всегда включена продолжительная, неспешная прогулка, просто потому, что, в отличие от многих других местностей, в городе Нью-Йорке есть много такого, что может оценить только неспешно прогуливающийся.

Он взял Гейл за плечи и поцеловал в губы, надеясь что это как-то ослабит напряжение. Он вдруг осознал, что она – самый зацикленный на себе человек, какого он встретил за многие годы. В те два часа, что они провели вместе, ее потребности, надежды и пожелания доминировали в их разговоре и действиях. Она ответила на поцелуй и некоторое время они стояли посреди аллеи, обнимаясь и целуясь. Целоваться она умела – нежно, утонченно, следовало отдать ей должное.

Горбатый Мост проявился впереди, и она его узнала. Забыв о боли в ногах, она ускорила шаги, вытягивая шею, страстно желая все видеть. Лерой подумал с облегчением, что величественная гармония деревьев, холмов, архитектуры и озера, отражающего деревья, холмы и архитектуру, пробудили наконец-то в Гейл радостные чувства. Думал он так до того момента, когда она со сдержанным трепетом в ее странно высоком голосе объявила, что это – то самое место, которое так часто показывают в кино. Лерой вложил руки в карманы.

– Почему это Гвен ни разу меня сюда не водила? – удивленно и восхищенно она.

А я откуда знаю, подумал Лерой. Может потому, что Гвен не ходит в те места, где нельзя поймать такси. Или же Гвен не хочет ходить с тобой в те места, где нельзя поймать такси. Или Гвен не желает, чтобы ее видели с тобой в тех местах, где нельзя поймать такси.

Последние десять лет Лероя окружали люди, чьи взгляды, идеи и лексикон формируются телевидением, Голливудом, и побочными эффектами занятости в эпоху, когда ни в агрикультуре ни в производственных индустриях нет привлекательных рабочих мест. Искусственная реальность, созданная средствами массовой информации, контрастировала так резко с жизнью той части населения, для которой она создавалась, что Лерой, с его логическим складом ума, часто избегал окружающих его людей, боясь повредиться умом. Жена его оставила пять лет назад, и теперь сожительствовала с человеком, который не имел привычки запираться в ванной с книгой в тот момент, когда включали телевизор. Врожденный интерес Лероя к внутренним механизмам разума не остыл, не сошел на нет, а просто стал очень специализированным, сфокусировался на индивидуумах, игнорируя группы. Ему нравилось изучать людей. Однако, когда степень индивидуальности объекта изучения была настолько низка, что общение ограничивалось лишь фальшивыми улыбками и банальностями, бурный темперамент Лероя давал себя знать. Нужно быть осторожнее. Гейл была важной деталью в расследовании – посему, пожалуйста, без взрывов.

В конце концов они оказались в баре на Коламбус Авеню, клиентура которого состояла в основном из работников контор за тридцать, хамоватых и самодовольных.

– Я простая деревенская девушка, – объявила Гейл, родом из ближнего, час езды от центра, Лонг Айленда, поглядев на экран телевизора под потолком над стойкой. По телевизору показывали футбольный матч. – Некоторые любят Моцарта. Я люблю рок-н-ролл, и я не желаю, чтобы мне навязывали свои вкусы, или говорили мне, что то, что мне нравится – неправильно.

Что-то есть порочное в женщине за сорок, говорящей, что ей нравится рок-н-ролл, подумал Лерой. Будто по сигналу, телевизионная программа дала рекламу. Стареющий британский рокер с брылами как у бульдога дергал струны электрической гитары, выпевая фальцетом глуповатые нежности по адресу некой девушки по имени Бейби. Лерой прикрыл лицо ладонью, сдерживая смех.

– Бейби ты моя старенькая, – сказал он. – Неплохое название для песни.

– Что? – спросила Гейл.

– Да так, ничего. У меня есть набор личных шуток, которые никто не понимает, и я почему-то все время так шучу, когда со мной рядом тот, кто мне нравится. Я постараюсь себя контролировать. Не волнуйся.

– Ну…

– Расскажи мне о своих друзьях. Расскажи о Гвен.

– О Гвен?

– Конечно. Ты ее упомянула в тот вечер, когда мы с тобой в первый раз встретились. Дурацкое чтение поэзии, помнишь?

– Ничего и не дурацкое.

– Конечно нет. Это просто выражение такое. Расскажи мне про нее.

– Ну … Гвен? Она – душка, – сказала Гейл с неприязнью в голосе. Неприязнь вызвана была видимо тем, что теперь ей нужно вдруг говорить о ком-то помимо нее самой. – Она не типичная баба из богатых. Ты понимаешь, о чем я. Она ничего. Ну, пары лампочек не хватает на чердаке, но это же не страшно.

– А как вы с ней встретились?

Минут через пять ему пришлось оставить тему. Неприязнь Гейл грозила вырасти в астрономическую. Она все еще дулась на него слегка, когда они покинули бар. Лерой планировал собраться с силами и доволочь ее до Линкольн Центра пешком. Но у Верди Сквера она остановилась и сказала, что с места теперь не стронется.

Сказала также, что ей хочется итальянской еды. В районе Верди Сквера итальянских ресторанов нет, есть пиццерия. Лерой остановил такси и велел шоферу ехать вниз по Коламбус, а затем по Девятой, до Ресторанного Проулка. У Сорок Шестой Улицы они вышли из такси. Лерой собрался было углубиться в Проулок, искрящийся неоном, забавными вывесками и радостными улыбками, но Гейл, интересующаяся только собой, вдруг вспомнила, что есть неподалеку, на Сорок Четвертой, место, где она когда-то вкушала ужин в компании журналистов. Лерой сжал зубы.

Заведение оказалось пошлым, слишком большим для уюта и недостаточно большим, чтобы называться континентальным. Несколько тусклых ламп на стенах едва освещали выданные меню, в которых наличествовало около дюжины неоправданно дорогих блюд. Гейл попросила миниатюрную пухлую официантку принести ей белого вина. Вскоре оказалось, что официантка – начинающий кинорежиссер. Гейл упомянула, что как-то однажды написала сценарий. Они с официанткой стали с энтузиазмом обсуждать замечательные возможности, которые вдруг открылись перед ними в связи с этой их случайной встречей. Обменялись номерами телефонов. Гейл обещала официантке послать ей сценарий, а официантка обещала, что она его прочтет и ей понравится. Лерой извинился и вышел на улицу покурить.

Если верить тому, что ему удалось вытянуть из неприязненных, не очень связных замечаний Гейл, Гвен за все эти годы изменилась немного. Влюблена во Вдовца. Замужем не была. Эксцентрична. Оплатила большое количество работы, которую дантист провел с зубами Гейл. В прошлом ненавидела свою сестру.

Вышла Гейл, и закурила. Опять дуется. Лерой вложил в голос всю имевшуюся у него душевную теплоту. Она отвернулась, когда он попытался ее поцеловать. Он извинился, повторяя, что был груб и несправедлив давеча. Он
Страница 22 из 25

сделал ей комплимент, похвалив ее шею и несуществующую талию. Он погладил ее по запястью. Он сказал что-то поэтичное о ее скульптурных коленях и пожалел вслух, что он не художник. Она позволила ему себя поцеловать.

Прибыла еда, и оказалось, что все, в общем, съедобно. Кофе был слабый. Гейл уверяла, что никогда не ест десерт, потом сказала, что хочет только попробовать, и, пробуя, отъела половину крем-брюле Лероя.

Десять кварталов отделяли ресторан от Пенн Стейшн. Неплохая прогулка, но, помня о ногах Гейл, Лерой снова остановил такси. Частые пробки на Девятой, и такие же на Седьмой. Поездка заняла кое-какое время, и весь путь Лерой возбуждал Гейл, исследуя ее тело губами и концами пальцев. Она была – да, сексуальное создание. Она краснела, упиралась, бледнела, снова краснела, и вдруг черты ее стали прекрасными, омытые преоргазменной волной. Взяв в губы ее безымянный палец, Лерой легко тронул его языком. Гейл подавила стон, прикрыв свободной рукой рот, и отобрала палец.

Внутри вокзала она отвергла попытки Лероя продолжить, мотивируя это присутствием людей и полиции. Такое разделение позабавило Лероя, но недостаточно, чтобы простить Гейл ее жеманство. Выказывать нежность друг к другу в толпе – может и не такое распространенное явление, каким оно было лет тридцать назад, но все же достаточно повсеместное в Нью-Йорке двадцать первого столетия.

Она купила бутылку воды в газетном киоске. Лерой зашел вместе с ней в поезд и все десять минут до отбытия продолжал ее возбуждать, спрятавшись за спинкой сидения перед ними. Выходя на платформу в тот момент, когда кондуктор собрался закрыть двери, он решил, что никогда ее больше не увидит. Но возбужден был сильно.

Глава седьмая. Детектив Лерой прерывает завтрак

Женщине с таким темпераментом как мой невозможность потерроризировать официанта – все равно что мужчине жениться на скандинавке, которая даже не блондинка. Чувствуешь, будто тебя обманули. Не знаю, как все эти псевдо-богемные души в СоХо мирятся с сервисом в их кафешках. Дураки.

А кофе ничего у них, хороший, и цирк, который посетители устроили, притворяясь, что не узнают или не замечают чемпиона мира в тяжелом весе позабавил меня достаточно, чтобы не очень сердиться, и только официантка была дура страшнейшая и ничего не могла понять или записать, а музыка, или то, что они в таких местах называют музыкой, играла очень громко. До этого мы успели пообедать и теперь зашли, чтобы выпить кофе и решить, что делать дальше. Винс все время порывался войти в контакт с властями, хотя бы для того, чтобы узнать, как идет следствие. Я пыталась ему объяснить, что это глупо. Сказала ему, что сперва неплохо бы проверить сообщения на автоответчике. Он говорит – хорошо, и вынимает сотовый телефон.

Я говорю – «Вроде бы мы договорились не пользоваться мобильниками».

Он, типа – «А, да, точно, прости» – и выбегает вдруг наружу. Мужественным своим шагом. Все женщины в кафе посмотрели ему вслед. Он тут же вернулся обратно и сообщил, что у него нет мелочи. Меняет доллар у бармена и опять выскакивает на улицу. Через три минуты возвращается, дрожа. Я говорю – «Что случилось, Винс?» Он говорит – «Меня ищут федералы».

Тут только до меня доходит, что маньяки, которые за нами гнались давеча, могли быть федералы, а не мафия. Когда мы от них убежали, они могли подумать, что именно Винс – убийца, или что-то в этом духе. Не мафия – федералы. Надо же. Да, хороши дела, ничего не скажешь. То есть, они конечно не думают, что именно он убил, но может думают, что он кого-то нанял, а теперь, когда мы от них ушли, подозревают Винса и меня в каком-нибудь заговоре. Это плохо, поскольку в городе нашем если кто-то втемяшил себе что-то в голову, какую-то идею, так уж не выбьешь, поскольку идеи в наше время редкость, столько кретинов вокруг. Я утешаю Винса как могу, и мы с ним выходим на улицу и я заставляю его снова набрать номер и притворяюсь, что не знаю кода его автоответчика. Беру у него трубку и слушаю, и, да, одно из сообщений – от федералов. Низкий официальный мужской голос произносит гипнотизирующие слова – процедура, косвенные обстоятельства, когнизантный, отсутствие альтернативы, и прочее говно. Предполагаю, что Винс не стал слушать дальше, потому что следующее сообщение – от альтернативной конторы, то бишь мафии. Бруклинский акцент, парень говорит, что хочет встретиться в ближайшее время, все равно в каком месте. Пусть Винс позвонит им и они все организуют. Они против него, Винса, ничего не имеют. И к убийству они тоже не имеют отношения – и выражают соболезнования. Это сообщение я прослушиваю раз десять, оперируя кнопками, а Винс пытается вмешаться, задавая дурацкие вопросы и вообще действуя мне на нервы, но я игнорирую его и анализирую каждый звук в сообщении. С мафиози дело такое – они не умеют врать. Актеры они плохие. Их вранье действует только когда вы очень хотите им поверить. Я не думаю, что еще раз кому-то поверю на слово в этой жизни, и поэтому прослушиваю сообщение тщательно, и убеждаюсь, что бруклинец не врет, когда говорит, что они вовсе не хотели запугивать Винса, а все, чего они хотели – половину доли победителя, а теперь, когда произошла такая трагедия, они вообще никаких денег не хотят.

Это наводит меня на разные мысли. Я незаметно стираю сообщение и слушаю дальше. Остается еще девять сообщений, и я щелкаю пальцами, чтобы Винс дал мне монетку – кончается оплаченное время. В основном сообщения глупые и скучные, вроде предложений денег и любви, и есть одно от матери Винса, которая ноет и ноет бессвязно, пока автоответчик не отключается, но старая сука звонит еще раз и продолжает ныть. За ее нытьем следует сообщение страховой компании, которая предлагает невероятные скидки, и я запоминаю название, чтобы в будущем рекомендовать эту компанию моему брату Нилу, которого в данный момент судит его бывшая оксфордская подружка, чью машину он разбил в лепешку на подъезде к Кёльну. Какого хуя он делал в Кёльне я даже думать не хочу – продавал наркотики, изучал язык, какая разница. Я велю Винсу идти обратно в кафе и ждать пять минут, и он подчиняется и уходит – это здорово, мне нравится. Я звоню бруклинскому мафиозо и говорю с ним очень вежливо (на него производит большое впечатление мое официальное принстонское произношение). Я говорю ему, что действую от лица Винса, и что никто не обратится к властям, если они (бруклинцы) оставят Винса в покое на пару недель. Он говорит, что ему нужно передать это вышестоящим. Я говорю ему, что он может передать это хоть ебаному Президенту США, если это сделает его счастливым, и вешаю трубку.

Иду в кафе и говорю Винсу, что он должен ночевать у меня, и сегодня, и завтра, и может быть послезавтра, и вообще долгое время. Он говорит, что не хотел бы меня затруднять и стеснять своим присутствием, поэтому в конце концов мне приходится ему сказать, что дело не имеет отношения к его мужской гордости и достоинству и прочей хуйне, но является всего лишь мерой предосторожности, и он должен рассматривать эту меру как способ уберечь своих детей, и вскоре он соглашается – и я бы не сказала, что сама идея ночевки в моей квартире ему
Страница 23 из 25

неприятна. Он не трус, но в справочнике боксера не написано, что осторожность есть явление постыдное. Мы снова выходим на улицу, ловим такси, и через десять минут прибываем на Вест Сайд, и я провожу Винса мимо портье, у которого отвисает челюсть. Ух ты, думает портье. Я ему подмигиваю – будто мы с ним состоим в заговоре, и наконец-то я поймала ничего не подозревающего Винса, и веду его, главный трофей, домой, так что дело сделано, радуйся.

Время все еще не очень позднее. Винсу неловко, и он начинает подозревать, что, может быть, я имею на него виды и у меня есть особые планы по поводу сегодняшнего вечера, что правда – и не только сегодняшнего вечера, но, в основном, сегодняшнего, поскольку благоразумной приземистой девушке вроде меня следует такими вещами заниматься постепенно, поступательно, плавно, чтобы птичка из клетки не выпорхнула, или как там в поговорке – я вечно путаю поговорки – но постоянно, не откладывая. Винс не знает, чем ему себя занять, но в конце концов замечает телевизор и думает, что теперь он спасен. Он хватает дистанционное управление и начинает смотреть какой-то негритянский комедийный сериал, и вскоре начинает хихикать, а я принимаю душ, накидываю халат, и заказываю обед из близрасположенного итальянского заведения. Не подумайте плохо. Я отдаю себе отчет в том, что если этот мужчина мне действительно нужен, мне не следует пытаться соблазнить его прямо сейчас. Нужно подождать день или два, или месяц, или целый год, чтобы он ко мне привык, и перестал постоянно думать об Илэйн и не сжимал бы так судорожно дистанционное управление. Но я ничего не могу с собой поделать! Посему я решаю, что буду вести себя определенным образом, но скромно. Никаких лихих кавалерийских наездов, но, в основном, хлопанье ресницами, несколько грустных, ранимых улыбок, и все. Тем не менее я не накладываю никакую косметику после душа, на случай, если он решит меня поцеловать (я понимаю, что это почти невозможно сегодня вечером, но что делать). Я также оставляю в покое все свои кремы, на случай, если ему захочется что-нибудь потрогать или погладить, и удовлетворенно вспоминаю, что недавно только волосы с ног отодрала ваксой, и сделала педикюр, а в зубах нет новых дырок. Не мажу влажные волосы гелем, и только брызгаю немного Шанели за мочки ушей и на запястья. Несколько мужчин сделали мне в свое время комплименты по поводу естественного запаха моей кожи в районе шеи, поэтому никаких духов на шею, хотя за годы все могло измениться – что ж, будем рисковать. Свежевыбритые подмышки слегка трогаю любимым дезодорантом, рот полощу листерином, и щипцами выдираю одинокий волос, портящий линию моих элегантных бровей. Марширую к двери, чтобы взять принесенную еду у мальчика-доставщика, который тяжело дышит и в тысячный раз понимает, что женщины в данном здании ему недоступны, кроме тех случаев, когда им совершенно нечего делать, или же они в полном отчаянии и напились в зюзю, или и то и другое. Думаю, что щеки мои в этот момент полыхают, я излучаю секс – бедный парень, у него руки дрожат, когда он пытается взять у меня купюру, и сразу, как только он ее принял, он кладет руку себе в левый карман, чтобы скрыть возбуждение.

Винс колеблется по началу, но он голоден, и наконец он сдается. Съедает почти все, что принесли, заливает бутылкой моего очень деликатного вина, высаживает пять или шесть рюмок бренди, начинает плакать, как ребенок, и в конце концов просто отключается в кресле перед телевизором. Я прикидываю – не перетащить ли его в спальню, не раздеть ли, и не совершить ли над ним чего-нибудь, но вдруг до меня доходит – ого! В парне двести тридцать фунтов, или около. Понимаете, о чем я. Это даже не проблема – это физическая невозможность. Я даже на каблуках едва до груди ему достаю. Ну, вот … Бедная старая ранимая Гвен. Я беру его рюмку и залпом допиваю остатки бренди. Затем я наливаю в рюмку еще. Включаю стерео и слушаю некоторое время «Манон Леско», попивая и куря сигареты. Очевидно, я просто выключаюсь под веристкую колыбельную. У меня был эмоциональный день. Когда я снова открываю чарующие свои очи, то оказывается, что я в спальне, в постели, все еще в моем шелковом халате, а из ванной доносятся звуки. Оказывается, Винс чистит там свои клыки. Я спрашиваю его, что он помнит из событий прошедшей ночи, выпаливаю не думая – «Что вчера вечером было, не помнишь?» Он пожимает плечами. Я говорю – «Как я оказалась в постели?» Он говорит – «Я тебя перенес. Ты напилась и ничего не соображала».

Замечательно. Я вовремя спохватываюсь, поскольку следующий вопрос, как вы сами понимаете, был бы совершенно глупым. То бишь – «А у нас с тобой было что-нибудь?» … Говорю себе – заткнись, Гвен. Колеблюсь. Потом говорю – «Завтракать будем?» Он говорит – «Я сделаю глазунью. А ты пока помоешься» – будто он тут начальник.

Что ж. Я чищу зубы, моюсь, падаю в ванне и очень больно ударяюсь жопой и локтем, будут синяки, а в этом время Винс хозяйничает в кухне и сооружает неплохой завтрак. Тост, бекон, апельсиновый сок, яйца, и прочее. Мы едим, и вдруг звонит дверной звонок, дин-дон, и мы оба застываем на мгновение, и я спешу к своей сумке. Винс видит, что я спешу к сумке.

Я колеблюсь, но все-таки протягиваю ему револьвер и говорю, чтобы он сидел на месте. Иду к двери, глубоко вдыхаю, открываю. На пороге мужчина, пепельный блондин, хорошо сложенный, начинающий лысеть, с десятком лишних фунтов веса, широкие запястья, темные брюки, спортивный пиджак, не прочь с кем-нибудь переспать, разведен по крайней мере один раз, возможны дети, алименты, Бруклин, черты лица более или менее правильные, не очень привлекателен. Так. Я говорю – «Чем могу помочь?» А он говорит – «Детектив Лерой, из полиции».

Глава восьмая. Методы детектива Лероя

Детектив Лерой посмотрел мрачно на сервированный стол и, упершись глазами в Винса, который демонстративно не поднимал голову, делая вид, что увлечен женским журналом, лежащим рядом с его тарелкой, сказал:

– Убери пушку. Сейчас же. Я здесь для того, чтобы говорить с мисс Форрестер, но перед этим мне хотелось бы перекинуться парой слов с тобой лично, частным образом, если не возражаешь. Давай выйдем на площадку. Это не займет много времени.

Винс некоторое время молчал, раздумывая, а затем отдал револьвер Гвен. Та демонстративно проверила барабан – все ли патроны на месте. Сунула револьвер в ящик. Это она сделала для того, чтобы Лерой понял, что пистолет у нее – легально, и ей все равно, кто его видит. Лерой спрятал бляху. Винс поднялся и присоединился к Лерою, который придержал ему входную дверь. Как только Винс вышел, Лерой захлопнул дверь и щелкнул замком. И встал перед Гвен, глядя ей в глаза. Зазвонил звонок. Лерой распахнул дверь и поднял пистолет, целясь Винсу в переносицу.

– Слушай, тигра, – сказал он. – То, что мне нужно сказать мисс Форрестер, и то, что она мне ответит, тебя совершенно не касается. Понял? Не твое собачье дело. Просто стой там, на лестнице, и следи, чтобы никто не пытался нам тут мешать, вот и все. Будь хорошим мальчиком, а то ведь вгоню пару пуль тебе в морду в целях самозащиты. И не уходи никуда, не шляйся попусту. Если после моего
Страница 24 из 25

разговора с мисс Форрестер я не найду тебя на площадке, я доберусь до тебя, где бы ты ни был и сдвину тебе коленную чашечку. Представь себе звук рвущихся сухожилий. Представил? Вот и хорошо.

Он снова захлопнул и запер дверь. Гвен уставилась на него, лишившись дара речи. С пистолетом в одной руке, он схватил другой стул и сел на него верхом. Она отодвинулась от него вместе со своим стулом.

– Так лучше, всем, – сказал он. – Поверьте. Наконец-то мы можем перейти к важным вещам. – Он почему-то показал на кофейную чашку Винса пистолетом. – Некоторые мои вопросы могут показаться вам не относящимися к делу. Их невероятную важность вы поймете позже. Или не поймете. Это совершенно не важно. Существует некая романтическая связь между вами и безутешным мужем вашей покойной сестры. Не знаю точно, какая именно. В каких вы отношениях с Винсом?

– Что?

– Вы слышали. Отвечайте.

– Это что, часть … э … – она запнулась и замолчала.

Он сверлил ее глазами.

– Я уже сказал, что мои вопросы могут показаться вам не имеющими отношения к делу, – заметил он раздраженно. – Уверяю вас, правдивый ответ в данном случае очень важен.

Он положил пистолет на стол.

Гвен наконец взяла себя в руки. Это неслыханно! О методах работы следователей она ничего не знала, но было совершенно очевидно, что поведение Лероя никаким методам не соответствует.

– Не вижу, почему я должна это терпеть, – сказала она.

Внезапно он вскочил, схватил пистолет и направил его на кого-то за ее спиной.

– Брось оружие, – сказал он.

Гвен соскользнула со стула боком и круто обернулась, присев.

– Никого, – сказал Лерой. – Мне показалось, что там кто-то есть.

– Вы сумасшедший! – крикнула она.

Он обошел стол и встал над ней. Злоба в его глазах была такая явная и естественная, что у Гвен задрожали руки.

– Не подходите! – сказала она, опускаясь на пол и отползая, спиной вперед, от него.

– Просто выполняю свои обязанности, – сказал он. – Ответьте же на вопрос. Вы с ним спите или нет? – Гвен молчала, глядя на него снизу. – Я постараюсь сделать так, чтобы вас лично ни в чем не обвинили, – объяснил он. – Встаньте. Встаньте, говорят вам. Никто тебя не обидит, шлюха тупая низкорослая! Если вы любовники, то, видишь ли, есть люди, которые могут неправильно интерпретировать отсутствие незнакомых отпечатков или ДНК на месте преступления – в то время как твои дурацкие отпечатки там везде. Как часто ты навещала сестру? А? Я почти никогда не начинаю сразу с ревности, но если ревность – единственный возможный мотив, что ж прикажете делать! – Двусмысленность этого замечания прошла мимо сознания Гвен. Она молчала. Какое-то время они смотрели друг на друга. – Прошу прощения. Вспылил. Ваше содействие необходимо, – сказал Лерой мягким тоном. – Я могу предполагать, но и мне, и присяжным нужны конкретные слова из ваших уст. – Он снова заговорил зло и жестко: – Вы и пугилист – любовники? Да или нет? – он оперся на стол.

Гвен поднялась на ноги и осторожно выпрямилась, держась одной рукой за стол. Вдохнула носом.

– Нет, – сказала она мрачно.

– Тем не менее, он провел здесь ночь, – сказал Лерой. – На диване спал? Не важно. Есть ли у вас опыт, мисс Форрестер, портить сопернице жизнь?

– Что? Зачем? Что вы плетете!

– Не в данном случае, а вообще? Подумайте. Вспомните школьные года.

– Школьные года!

– Вы не готовы ответить на этот вопрос. Хорошо, вернемся в настоящее. Вы часто делитесь своими секретами с женщиной по имени Гейл Камински?

– Гейл!

– Да. Гейл.

Гвен яростно думала, в то же время паникуя. Шлюхой ее никто не называл со времен университета. Нет, она не помнила, чтобы когда-либо была полностью откровенна с Гейл. Правда, были случаи, когда обе были пьяны … Нет. Не сходится. Что этот хам себе позволяет! Пьяная или трезвая, Гвен знала себя, знала что она умеет держать себя в руках, и тайны ее всегда оставались только ее тайнами.

– Я не посвящаю Гейл в мои тайны, – сказала она.

– Странно, – заметил Лерой. – Простите, я кажется употребил слово «шлюха». Вас, наверное, никто так не называл с университетских лет. Когда мы взволнованы, мы говорим странные вещи! Грустно. – Он подошел к аквариуму в углу. Понаблюдав за движениями рыб, он вдруг запустил руку внутрь аквариума.

– Странные? Эй, оставьте мой аквариум в покое! Откуда вам известно про Гейл? А? – Ответа не было. – Я спрашиваю, – настаивала Гвен, говоря в спину Лерою, – что значит – странные?

– Когда-нибудь я вам расскажу. Не важно. Но все равно, вещи странные. Как эти вот рыбы.

– Я ни с кем не откровенничаю, это не в моих привычках. И с чего вы взяли, что, если бы мне понадобилось откровенничать, я для этой цели выбрала бы лонгайлендскую бабу, которая живет сплетнями! А? Алё! Детектив, я не поняла ни слова из того, что вы сказали.

Лерой скорчил рыбам рожу, чтобы посмотреть, как они среагируют. Рыбы не среагировали. Это его обидело. Он повернулся к Гвен.

– Ебаные тупые рыбы, – сказал он. – Что ж, одно ясно. Секретами вы с ней делитесь. В двенадцатом классе школы вы не были популярны среди учеников, и был там мальчик, который вам нравился, и он виделся с вашей подругой, и вы довели подругу до … – Лерой помолчал. – До самоубийства.

– Неправда! Это не имело отношения … О, черт…

Классический примитивный следовательский трюк сработал. Гвен покраснела. Лерой вернулся к столу и снова сел верхом на стул, не глядя на Гвен. Взяв со стола салфетку, он вытер ею руку и бросил салфетку на пол. Его подвижность кого угодно могла бы выбить из колеи.

– Сядьте, Мисс Форрестер, – сказал он. Взяв кофейник, он добавил кофе в чашку Винса и пригубил. – Гейл Камински знакома с немалой частью вашего прошлого. Она фантастически глупа и вульгарна, но у нее прекрасная память. Она помнит все, что вы ей рассказали о ваших университетских годах, вашей расстроившейся помолвке, и так далее. Чего она не знает – она не знает, что ваше чувство вины сильнее вас самой. Она не знает о ночных кошмарах, об ужасах утренних часов, о полуденных уколах совести, и о бушующих волнах сожалений за час до полуночи.

– Глупости какие, – сказала Гвен не очень уверенно.

– Что именно – глупости?

– Все, что вы сейчас сказали.

– Так. А расстроенная помолвка?

– Представить себе не могу … Мои родители … Да. Наверное, они нанимали частного сыщика, или что-то в этом роде. Слушайте, детектив, вы меня сейчас доведете! Перестаньте ерзать! Сейчас же! Ведете себя как сумасшедший. У меня есть права, в конце концов…

– А как же, – сказал Лерой. – Очень выгодное занятие – частный сыск. Нанимали, говорите? Возможно. Триста долларов в час. Большинство горожан любят совать нос в чужие дела, и некоторые из них не знают, что им делать с деньгами. Это я не к тому, что у них слишком много денег. Так не бывает – слишком много. Беда в том, что у них воображения нет. И поэтому они покупают себе яхты и особняки, и загородные дома, и прочее, а потом половину продают, и еще покупают, и бижутерию скупают на вес для жен, любовниц и дочерей, но после всего этого у них все еще остается много денег, и рано или поздно они начинают нанимать сыщиков, чтобы шпионили за теми же друзьями, женами
Страница 25 из 25

и любовницами, и даже за дочерьми, и это их развлекает. Кто-то за кем-то все время следит в этом городе. Вот ведь работенка какая, просто мечта. Никаких приказов, ланч в любое время. Ну, ладно. До того, как я впущу Винса, ответьте мне на еще один вопрос, мисс … хмм … Форрестер. – Произнес фамилию – будто выругался. – Сколько вы истратили, приблизительно, на всю вашу подслушивающую и записывающую аппаратуру за последние шесть месяцев? Я примерно знаю сколько, но хотелось бы это услышать от вас лично. И если не услышу, будут последствия.

У Гвен сердце ушло в пятки. Захотелось сглотнуть слюну. Удержалась. Кто-то ей мстит? Кто-то принимает меры, чтобы не дать ей вывести кого-то на чистую воду?

– Какое это имеет отношение к чему-либо? – спросила она. Ей опять захотелось сглотнуть.

– В данный момент никакого, – произнес он зловеще. – Просто мне любопытно. Ясно? Ну так – сколько?

Гвен сглотнула слюну.

Лерой встал. Инстинктивно Гвен отодвинулась от него вместе с креслом – опять. Он снова прошел к аквариуму и некоторое время наблюдал за рыбами.

– Чего таращишься, а? – спросил он одну из рыб. – А? Эй, я с тобой разговариваю! У тебя проблемы? Говори какие! – он метнулся к столу, схватил пистолет, прошел к аквариуму и загнал в ствол патрон. Рыба посмотрела на него и, развернувшись, уплыла в угол, ближе к дну. – Так-то вот. В следующий раз думай, на кого таращишься. – Он вложил пистолет в кобуру и направился к двери. Отпер. Винс, глядя враждебно но не очень уверенно, вошел в квартиру.

– Сядь, – сказал ему Лерой.

– Детектив…

– Сядь! – рявкнул Лерой.

Винс сел.

– Слушайте меня, люди, – сказал Лерой, демонстративно сдерживая злость. – Я тут буду сейчас ходить туда-сюда, так что не пугайтесь попусту, у меня просто привычка такая, когда я думаю. Значит, так. Все теории по поводу основных страдателей, вроде мафии, нарко-картелей, и ФБР, можно смело отбросить. Ирландская Революционная Армия – очень слабая возможность. Они, как правило, сразу звонят и берут на себя ответственность, но до сих пор не позвонили. Может потому, что меня боятся. Знают, что я ненавижу ирландцев, несмотря на то, что сам я частично ирландец. Ну, знаете, это как полуевреи – самые злостные антисемиты. Понятное дело. Однажды я отметелил парня, который был частично ирландец и частично еврей. Прошу вас не менять номера ваших телефонов и держать их включенными непрерывно. Мне нужно иметь мгновенный доступ. Ненавижу вычислять коды и пароли и прочие гадости, меня это раздражает. А когда я раздражен, предсказать, что произойдет, невозможно.

– Вы прослушивали мой автоответчик? – спросил Винс.

– Да. Эй, Винс, валяй, скажи мне, что ты против. Не бойся, ничего страшного.

– Я…

– Да? Ты против? Скажи, что ты против. Ну же. Я жду.

– Я…

– Нет, – сказал Лерой. – Ты вовсе не против, Винс. Совершенно. Я – один из трех дюжин людей, которые слушали треп на твоем автоответчике, ужасно скучный треп, кстати сказать, всю эту неделю. И многие из нас предпочли бы не слушать. Что поделаешь. Это безобразие, конечно, но, эй, у прокурора бы бумаги не хватило всем ордера писать, если бы ордера нужно было брать по поводу каждой мелочи. Не могу же я просто дать прокурору в морду. То есть, могу, конечно, но я однажды переспал с его дочерью, а может это была его жена, я не помню, и должны же быть какие-то границы.

– Детектив … – сказал Винс.

– Шшш. Не отвлекай меня, а то я мысль потеряю. Слушайте внимательно. Предполагаю, что вас скоро убьют к свиньям. Также предполагаю, что из вас двоих мисс Форрестер в большей опасности. С другой стороны, оба вы должны благодарить судьбу. Вы счастливчики. Поскольку вы мне нравитесь. Оба, хотя конечно же мисс Форрестер мне нравится гораздо больше. Я, наверное, расист. В любом случае, я готов предложить вам обоим вас охранять. Лично. Неофициально. Нанимать телохранителей в вашем случае бессмысленно. Ни один телохранитель не остановит снайперскую пулю, особенно если снайпер сидит где-то на крыше в полумиле от вас. У меня методы другие. Не спрашивайте меня, какие именно. Не скажу. Вот вам мой … – внезапно он повернулся к аквариуму и вгляделся. В аквариуме плавали четыре рыбы – две … и еще две … – Ага, – сказал Лерой. – Вот вам мой номер … Странные рыбы какие-то… Вот номер. Мой мобильник. Звоните мне в любое время. Как только кто-то из вас что-то почувствует, что-нибудь странное, неважно насколько странное, даже просто пустяк – не колеблясь звоните мне. Тут же. Не заканчивайте обед, не заканчивайте разговор, не идите сперва в уборную, не думайте ни о чем, просто набирайте номер. Вам ясно, блядь, или нужно все подетально объяснить? Дураки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/vladimir-dmitrievich-romanovskiy/vas-lubit-prezident/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Остентация (ostentation) – выставление на показ. В данном случае имеется в виду, что представители высшего класса Америки не любят быть на виду, не желают, чтобы их имена или фотографии появлялись в периодике, предпочитают насколько возможно изолировать себя от внимания остальных классов.

2

Оскорбительное слово, которым негры называют белых в Нью-Йорке.

3

Бутч (butch) – лесбиянка, выполняющая роль мужчины.

4

Т. е. примерно 1.77 м.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.