Режим чтения
Скачать книгу

Я ем тишину ложками читать онлайн - Майкл Финкель

Я ем тишину ложками

Майкл Финкель

Travel Story. На грани возможного

Книга, которую вы держите в руках, – это реальная, никак не дополненная и не измененная история настоящего отшельника. Написанная с глубоким уважением к выбору человека, который создал свой собственный невероятный мир и был в нем по-настоящему счастлив.

Майкл Финкель

Я ем тишину ложками

THE STRANGER IN THE WOODS

The extraordinary story of the North Pond Hermit

by Michael Finkel

© Горяинова А.С., перевод на русский язык, 2017

© 2017 by Michael Finkel

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

«Сколько же есть вещей, без которых можно жить»

    – Сократ,

    400 год до Рождества Христова

Глава 1

Лагерь «Сосна»

Там, где живет отшельник, деревья тонки и переплетены над гигантскими валунами и буреломами, словно спутанные нити. Там нет троп. Попытка пробраться туда – суровое испытание, напоминающее порку ветвями-розгами, а в темноте и вовсе кажется, будто пройти там невозможно.

Темнота – то самое время, когда передвигается отшельник. Он ждет до полуночи, надевает свой рюкзак и сумку с инструментами для взлома и оставляет лагерь. Фонарик висит на цепочке, обвитой вокруг шеи, но сейчас он отшельнику ни к чему. Каждый шаг он помнит наизусть.

Он проходит сквозь лес уверенно и плавно, петляя и перешагивая препятствия, не сломав ни одной веточки. На земле еще лежат бугорки снега, подтаявшие и грязные, – весенняя пора, Центральный Мэн – но он обходит их все. Он перескакивает с камня на корень и снова на камень, не оставляя ни единого следа.

Отшельник боится, что один-единственный след может выдать его. Секретность – штука хрупкая, стоит лишь раз дать слабину – и все, пиши пропало. Оставлять отпечаток подошвы, если вы относитесь к делу серьезно, не разрешается ни в коем случае. Слишком рискованно. Поэтому он тенью скользит между сосной, и кленом, и березой, и вязом до тех пор, пока не достигает скалистого берега замерзшего пруда.

У пруда есть название – Малый Северный пруд, хотя отшельник этого и не знает. Он раздел мир до самого важного и оставил себе только это, а имена собственные к самому важному не относятся. Он знает это время года, глубоко, каждую его грань. Он знает луну, она сегодня убывающая, осколок на небе уже меньше половины. Обычно он дожидался новолуния, – чем темнее, тем лучше, – но это путешествие должно случиться сейчас, иначе он может погибнуть. Он знает час, минуту, секунду. Он надел старые механические часы, чтобы быть уверенным, что успеет вернуться до рассвета. Он не знает, по крайней мере не подсчитав в уме, какой сейчас год или десятилетие.

Он хотел перейти пруд по льду, но быстро оставил эту затею. День выдался относительно теплый, чуть выше нуля – он знал эту погоду. И пока он сидел в своем лагере, солнце работало против него. Толстый лед – подарок для того, кто не оставляет следов, но, когда он подплавлен солнцем, каждый отпечаток подошвы, наоборот, ложится на него рельефным оттиском.

Так что придется пойти долгим путем, снова сквозь деревья, прыгая по корням и камням. Он знает каждую клеточку этих «классиков» на мили вокруг, не раз и не два пройдены им все окрестности до самых дальних уголков Большого Северного пруда. За спиной остается дюжина летних домиков, скромных, из некрашеного дерева, накрепко запертых на зиму. Путь занимает почти час, и за все время – ни следа, ни сломанной ветки. На некоторые корни он наступает так часто, что они становятся гладкими. Даже зная об этом, ни один следопыт не смог бы его найти. Ходьба по лесу стала его искусством.

Он останавливается у цели – летнего лагеря «Сосна». Лагерь закрыт, но управляющие уже были здесь и, возможно, начали завозить продукты на кухню перед началом сезона. Из тени леса он внимательно осматривает территорию: домики для ночлега, мастерскую, зону отдыха, столовую. Никого. Пара машин на парковке – как обычно. И все же он ждет. Осторожность никогда не бывает лишней.

Наконец, он готов. Лампы с датчиками движения установлены по всему лагерю, в основном из-за него, но они не являются серьезным препятствием. Лучи статичны, их границы неизменны. Достаточно лишь знать, где они, и обходить стороной. Отшельник двигается зигзагами, останавливается у определенного камня, переворачивает его и забирает ключ, который спрятал там в прошлый раз. Затем поднимается на пригорок к парковке и пробует открыть двери машин. Пикап Ford оказывается открытым. Он включает фонарик и ныряет в кабину.

Конфеты! Всегда кстати. Десять рулончиков с шоколадными драже Smarties торчат из держателей для чашек. Он засовывает их в карман. Забирает новое непромокаемое пончо и серебристые часы Armitron. Это недорогие часы – если бы они выглядели ценными, отшельник бы не взял их. У него есть моральный кодекс. Но вторые часы нужны – когда живешь на природе, под дождем и снегом, поломки неизбежны.

Он обходит еще несколько ламп-ловушек по пути к задней двери столовой. Здесь он кладет на землю свою тканевую спортивную сумку и открывает молнию. Внутри – пара шпателей, инструмент для удаления краски, мультитул Leatherman, несколько длинных плоских отверток и три запасных фонаря. Он знает эту дверь, она уже слегка поцарапана и выщерблена благодаря его работе. Выбрав отвертку, он вставляет ее в щель между рамой и дверью, рядом с ручкой. Один правильный поворот – и добро пожаловать. Он проскальзывает внутрь.

Включенный фонарик зажат во рту. Отшельник на большой кухне лагеря, луч света бежит по нержавеющей стали, отскакивает от спящих ковшей и поварешек, висящих под потолком. Поворот направо, пять шагов – кладовая. Он снимает рюкзак и осматривает полки. Хватает две пачки кофе и бросает их на дно рюкзака. Вслед за ними летят упаковки тортеллини и зефирок маршмэллоу, батончик мюсли, пачка картофельных чипсов Humpty Dumpty.

То, ради чего он пришел, находится на другом конце кухни, и он идет туда, достает ключ, который прятал под камнем, и вставляет его в замок холодильной камеры. На ключе висит брелок – четырехлистный клевер. Один листочек частично отломан. Трех-с-половиной-листный клевер, может быть, все еще приносит удачу. Замок поддается, он заходит внутрь и понимает – главная миссия этой ночи выполнена, все невероятные усилия наконец вознаграждены.

Он страшно голоден. Из еды в его палатке осталась лишь пара крекеров, немного молотого кофе и несколько упаковок сахарозаменителя. Все. Прожди он еще несколько дней, и, возможно, не смог бы двигаться из-за слабости. Этот набег был неизбежен. Фонарик выхватывает из темноты упаковки с булочками для гамбургеров, сыр, пакеты с колбасой и сосисками, бекон – настоящий «шведский стол». Его сердце колотится, желудок урчит от голода, и он начинает набивать продуктами рюкзак.

Глава 2

Долгожданная встреча

Жена Терри Хьюза будит его, толкая в бок, и он вскакивает с кровати, будто разжавшаяся пружина. Игра началась. Быстрый взгляд на монитор, затем прыжок вниз по лестнице, где все уже подготовлено – пистолет, фонарь, наручники, мобильный телефон, ботинки. Пояс дежурного. Где пояс дежурного? Нет времени, забудь о нем, прыгай в машину – и вперед.

Направо к Оак Риджу, затем, спустя милю, налево, газуя по длинной гравийной дороге – к летнему лагерю «Сосна». Фары выключены, но машина шумная, поэтому он бросает
Страница 2 из 10

ее в парке, выпрыгивает из кабины. Дальше Хьюз идет уже пешком, так быстро, как это только возможно, хоть он сейчас и не столь проворен – на нем нет пояса, а значит, руки заняты снаряжением.

Лампы с датчиками движения ему не помеха – он провел две ночи, изучая их работу и совершенствуя навыки обхода. Не снижая скорости, он приближается к столовой, перепрыгивая валуны, уклоняясь от веток деревьев. Сердце колотится, как у колибри – еще бы, от кровати до этого окна всего за четыре минуты.

Хьюз переводит дыхание. Затем осторожно поднимает голову и заглядывает в окно кухни, напрягая зрение, силясь разглядеть что-нибудь в потемках. И он видит его: бледный луч света тянется из открытой двери холодильной камеры. Неужели это и вправду он? После стольких лет? Без сомнения. На Хьюзе пижама, и он гладит кобуру на поясе, чтобы убедиться – да, оружие на месте, маленький пистолет Glock калибра 357 SIG. Заряжен. Снят с предохранителя.

Луч становится ярче, Хьюз чувствует напряжение, из холодильной камеры выходит человек, волочит рюкзак. Он совсем не такой, каким его ожидал увидеть Хьюз. Этот мужчина крупнее – добрые шесть футов, думает он – и опрятнее, его лицо свежевыбрито. На нем большие «очки ботаника» и лыжная шерстяная шапка; он спокойно бродит по кухне и выбирает продукты, будто в супермаркете.

Хьюз не в силах сдержать довольную ухмылку. Подобные случаи редки в полицейской практике, о чем сержант Хьюз хорошо знает. Он – егерь в Мэне уже восемнадцатый год, до этого почти десять лет служил в ВМС США. Если бы за изматывающую рутину, тупиковые дела и бесконечное заполнение бумаг давали докторскую степень, он давно бы отпраздновал ее получение. Но в один прекрасный день мудрость, обретенная в череде неудач, приносит свои плоды.

Несколько недель назад Хьюз решил положить конец эпохе отшельника. Он знал, что стандартные полицейские методы тут бессильны. Расследование велось уже четверть века, и испробовано было все: следопыты, вертолетные поиски, снятие отпечатков пальцев, проводимое четырьмя независимыми группами – шерифами двух округов, полицией штата и егерской службой. За это время никто даже имени отшельника не смог узнать. Хьюз решил действовать по-своему: опросил знакомых экспертов из служб технической разведки, провел мозговые штурмы с частными детективами, выслушал советы знакомых военных. Ничто не вызвало в нем особого интереса.

Тогда он позвонил приятелям-пограничникам, работающим в Рангелее, возле перехода Мэн-Квебек. Один из парней только что вернулся из тренировочного лагеря, где знакомился с новой охранной технологией – она создавалась для отлова тех, кто пытался нелегально пересечь границу. Засекреченная система, слишком сложная для повседневных задач егеря. Звучало идеально. Хьюз заверил, что все сохранит в тайне, и вскоре трое умельцев из погранвойск уже орудовали на кухне летнего лагеря.

Один сенсор был спрятан за машиной для льда, другой за соковыжималкой. Приемник установили у Хьюза дома, над лестницей, так, чтобы гудки сигнализации были слышны в каждой комнате. Он посвятил всего себя изучению работы системы – как читать показания монитора, как расшифровывать различные коды. Затем протестировал ее, потом еще раз и еще, пока не убедился, что управляется с прибором достаточно свободно.

Этого было недостаточно. В деле поимки отшельника не должно было остаться места даже для малейшей небрежности. Случайный звук, вспышка света – и план мог провалиться. Он запомнил, где расположены лампы-ловушки, выбрал лучшее место, чтобы оставить машину, и отрепетировал каждое движение по дороге от дома к лагерю, всякий раз стараясь проходить дистанцию за наименьшее количество секунд. Он взял привычку каждый вечер готовить снаряжение и раскладывать его у выхода из дома. То, что сегодня он забыл, где пояс дежурного, лишь доказывает, что он тоже человек.

А потом он ждал. Это заняло две недели. Гудки сигнализации – их первой услышала его жена Ким – начались после часа ночи.

Все это плюс немного удачи – ради идеального по своему исполнению задержания. Хьюз заглядывает в кухонное окно, где грабитель продолжает наполнять свой рюкзак. Никакой серой зоны, никаких оправдывающих обстоятельств. Он поймал его на месте преступления. И не где-нибудь, а в лагере «Сосна». Вот почему Хьюз так хотел это сделать. «Сосна» – лагерь для детей с отклонениями в развитии, это некоммерческая организация, существующая на пожертвования. Он давно служит в ней волонтером. Часто ходит с этими детьми на рыбалку на Северный пруд, ловит окуней и коричневую форель. Ну вот кем надо быть, чтобы грабить лагерь для детей-инвалидов снова и снова?

Хьюз, пригнувшись, отходит от здания и тихо набирает номер на мобильном. В обязанности егерей не входит ловля грабителей, их дело – браконьеры и заблудившиеся туристы-походники. Этот случай был личной инициативой. Он просит диспетчерскую службу полиции штата Мэн вызвать сержанта Дайан Перкинс-Ванс, которая тоже охотится за отшельником. Хьюз и Дайан были коллегами целую вечность – в один год закончили академию и почти двадцать лет работали бок о бок. Он возвращается к окну и решает стеречь отшельника до приезда Перкинс-Ванс. Пусть она его арестовывает. И заполняет все эти бумаги. Его часть работы завершена.

Не тут-то было. Хьюз видит, как мужчина застегивает рюкзак и надевает его на плечи. Он выходит из кухни и пропадает из поля зрения, растворяясь в темноте огромной пустой столовой. Идет к выходу, решает Хьюз, к другому, не к тому, что он взломал. Доверившись интуиции, егерь обходит дом и замирает у двери, к которой, по идее, и направляется грабитель. Эта дверь, как и все остальные в столовой «Сосны», выкрашена в вишнево-красный цвет и замкнута в зеленую деревянную раму. Сержант здесь один, без помощников, на дворе ночь, а впереди – потенциально опасная встреча, которая состоится с минуты на минуту. Непредсказуемая ситуация, россыпь вариантов и сложных выборов.

К любому сценарию он готов настолько, насколько это вообще возможно – от рукопашной до стрельбы. Хьюз – тренер по борьбе в Академии уголовного правосудия штата Мэн; он умеет работать в одиночку. Ему сорок четыре года, но он силен, как молодой солдат, у него короткая армейская стрижка и квадратная челюсть. Нет, он, конечно, не отступится и не отпустит вора. Возможность положить конец преступлениям для него превыше всех беспокойных доводов разума.

Возможно, грабитель, думает Хьюз, армейский ветеран, стало быть, скорее всего, вооружен. Кто знает, может, и навыки рукопашной борьбы у этого парня так же хороши, как его умение скрываться в лесу. Он занимает позицию у вишневой двери: пистолет в правой руке, фонарь в левой, спина прижата к стене. Он ждет, прогоняя все эти «а-что-если?» из своей головы. Наконец слышит легкий щелчок и видит, как поворачивается дверная ручка.

Преступник выходит из столовой, Хьюз включает фонарь, резко направляя луч ему в глаза, наводит прицел на переносицу, занимает стойку: рука с пистолетом на руке с фонарем, обе вытянуты перед собой. После отпрыгивает на несколько футов назад – он не хочет, чтобы отшельник успел его ударить, – яростно выкрикивая одну и ту же фразу: «Лечь на землю! Лечь на землю! Лечь на
Страница 3 из 10

землю!»

Глава 3

Кристофер Томас

Дайан Перкинс-Ванс едет в темноте к лагерю «Сосна». Все, что ей на данный момент известно, – Хьюз находится в опасности, без прикрытия преследуя человека, обладающего невероятным талантом исчезать бесследно. Она почти уверена в том, что к моменту, когда она прибудет на место, парня и след простынет. Или хуже. У него может быть оружие, он может применить его. Вот почему на ней бронежилет. У Хьюза его нет.

Перкинс-Ванс проезжает мимо машины егерской службы цвета хаки, припаркованной на обочине подъездной дороги, и направляется прямиком к столовой. Вокруг ни души. Выходит, осторожно оглядываясь, и зовет: «Сержант Хьюз? Сержант Хьюз?»

«Я десять-сорок-шесть», – отвечает тот. Это код полиции штата Мэн, означающий взятие под стражу. Беспокойство Перкинс-Ванс быстро проходит. Завернув за угол здания, она видит разбросанную по земле еду и человека, лежащего на животе, руки за спиной. Столкнувшись с Хьюзом, изумленный вор рухнул на холодный цемент без всякого сопротивления. Вот только под стражу его никак не взять – рукава толстой зимней куртки не дают застегнуться наручникам Хьюза. Перкинс-Ванс достает еще одну пару, раздается щелчок – готово, теперь точно «десять-сорок-шесть».

Они помогают мужчине сесть, затем ставят на ноги. Вытряхивают из его карманов все, что там есть, – шоколадные драже Smarties, часы Armitron, ключи с брелоком-клевером – и проверяют рюкзак и спортивную сумку на предмет оружия. Он может оказаться кем угодно: террористом, убийцей; они понятия не имеют, с кем имеют дело. В итоге находится лишь мультитул Leatherman. На нем памятная гравировка: «Лагерь «Сосна», 2000 год». Тринадцать лет назад.

Мужчина послушно следует их приказам, но не отвечает ни на один вопрос и не называет свое имя. Он не смотрит в глаза и не хочет разговаривать. Во время обыска им так и не удается найти его документы. Только бумажник камуфляжной расцветки на липучке, внутри – немного наличных. Деньги явно очень старые, некоторые купюры покрыты плесенью.

Время позднее, два часа ночи, но Хьюз все же звонит менеджеру лагеря Харви Чесли – тот говорит, что уже выезжает. У Хьюза есть ключ от главной двери столовой – Чесли отдал его ему, благословив напоследок; все, что угодно, лишь бы поймать отшельника. Он отпирает дверь, включает свет и вместе с Перкинс-Ванс ведет грабителя обратно, туда, где тот только что похозяйничал.

Пустая столовая напоминает огромную пещеру, где каждый звук отдается эхом. На полу нежно-голубой линолеум, сводчатый потолок поддерживают толстые еловые стропила. Сейчас не сезон, и вся мебель – столы и стулья – расставлена вдоль стен. Ряд окон расположен на стороне, выходящей к пруду, но в темноте сквозь них ничего не разглядеть. Полицейские вытаскивают на середину комнаты металлический стул с бордовым пластиковым сиденьем и сажают на него подозреваемого, за спиной у которого позвякивают наручники.

Они ставят напротив белый раздвижной столик, берут пару стульев, садятся. Мужчина все еще молчит. Лицо его непроницаемо и спокойно. Это начинает действовать на нервы; человек, только что пойманный на месте преступления, не должен быть молчалив и пассивен. Хьюз начинает думать, не псих ли тот часом?

На мужчине новые, на вид, джинсы, серый свитер с капюшоном и вполне приличная куртка Columbia, на ногах – крепкие рабочие ботинки. Честно говоря, выглядит он так, будто только что приоделся в торговом центре. Рюкзак у него тоже хороший, фирменный, L.L. Bean. Лишь очки в толстой и грубоватой пластиковой оправе выглядят давно вышедшими из моды. На нем ни капли грязи, подбородок покрыт легкой щетиной. От него не пахнет. Волосы, по большей части спрятанные под шерстяной шапкой, аккуратно подстрижены. Его кожа до странности бледна, на запястьях – несколько заживающих порезов. Он выше среднего роста и широк в плечах.

Перкинс-Ванс, как и многие полицейские, разыскивающие отшельника, всегда подозревала, что большая часть этой истории – миф. Теперь она почти уверена в этом. Не может этот парень жить в лесу. У него точно где-то есть дом или комната в отеле, и он просто время от времени грабит дома в округе.

Вскоре появляются Чесли, смотритель лагеря и еще один егерь. Чесли немедленно опознает часы, найденные в кармане грабителя. Они принадлежат его сыну Алексу, который оставил их в своем грузовичке на парковке «Сосны». Они недорогие, но ценные: Алексу их подарил дедушка. Тем временем старые механические часы на запястье пойманного мужчины опознаны смотрителем лагеря Стивом Тредвеллом – это подарок от компании Sappi Fine Paper Company в честь 25-летия работы Стива на заводе.

Комната наполняется шумом и гамом, и спокойствие подозреваемого понемногу улетучивается. Он по-прежнему тихо сидит на стуле, но вскоре ему явно становится не по себе, руки начинают трястись. У Хьюза возникает идея. Их первая встреча вышла пугающей и травматичной, но, возможно, Перкинс-Ванс сможет создать более спокойную атмосферу. Хьюз выпроваживает всех мужчин сквозь вращающуюся дверь на кухню и оставляет ее с отшельником один на один.

Некоторое время она ждет, когда он придет в себя. Этот загадочный случай занял большую часть из ее восемнадцати лет в полиции. Она снимает с него наручники и вновь надевает их так, чтобы руки мужчины оказались перед ним, теперь он может сесть поудобнее. Хьюз возвращается с бутылкой воды и тарелкой печенья, затем вновь исчезает на кухне. Перкинс-Ванс опять снимает наручники, теперь уже насовсем. Мужчина делает глоток воды. Он был пленником более полутора часов. Возможно, он уже понял, что на этот раз улизнуть не удастся. Спокойным голосом, по пунктам, Перкинс-Ванс зачитывает его права. У него есть право хранить молчание. Она спрашивает его имя.

– Меня зовут Кристофер Томас Найт, – произносит отшельник.

Глава 4

Чистосердечное признание

– Дата рождения?

– 7 декабря 1965 года.

Звуки, вылетающие из его рта, заедают и скрипят, словно детали старого мотора, которые пытаются поворачиваться. Каждый слог требует усилий. Впрочем, кажется, его понимают – Перкинс-Ванс за ним записывает.

– Возраст?

Мужчина вновь затихает. Имя и дата рождения – крепкое барахло, надежно запрятанное в голове. Как бы ты этого ни хотел, ты не можешь забыть абсолютно все. А вот годы, как он понимает, имеют свойство меняться. И он начинает считать, загибая пальцы. О’кей, а какой год сейчас? Вместе с Перкинс-Ванс в конце концов они решают эту задачу. Сейчас 2013-й. Четверг, 4 апреля. Кристоферу Найту сорок семь лет.

– Адрес? – спрашивает Перкинс-Ванс.

– У меня его нет, – говорит Найт.

– Куда вам отправляют письма?

– Я не получаю писем.

– Какой адрес вы указываете в налоговой декларации?

– Я не плачу налоги.

– Куда приходит ваше пособие по инвалидности?

– Я не получаю пособия.

– Где ваша машина?

– У меня нет машины.

– С кем вы живете?

– Ни с кем.

– Где вы живете?

– В лесу.

Перкинс-Ванс понимает, что сейчас не лучший момент, чтобы подвергать сомнению сказанное. Лучше позволить ему продолжать.

– Сколько времени, – спрашивает она, – вы живете в лесу?

– Долгие годы, – говорит он.

Перкинс-Ванс предпочла бы более точную информацию:

– В каком году вы начали жить в лесу?

Опять эти года. Он принял решение
Страница 4 из 10

рассказать о себе и теперь важно говорить только правду. Все остальное – бросание слов на ветер. Сосредоточенно глядя в окно, за которым все еще черным-черно, он что-то вспоминает.

– Когда случилась Чернобыльская катастрофа?

Он тут же пожалел, что ляпнул это. Полицейский сейчас решит, что он какой-нибудь сумасшедший защитник природы. На самом деле, это просто новость, которая ему вспомнилась. Но объяснить это будет сложно, у него нет сейчас сил для этого, и он расслабляется. Перкинс-Ванс ищет ответ в Сети: Чернобыль случился в 1986-м.

– Вот тогда я и ушел в лес, – говорит Найт. Двадцать семь лет назад. Тогда он был вчерашним выпускником, а сегодня – мужчина средних лет. Он говорит, что все это время жил в палатке.

– Где? – спрашивает Перкинс-Ванс.

– В лесу неподалеку, – отвечает Найт. Он никогда не знал названия пруда поблизости и не имел ни малейшего понятия, что соседний городок называется Рим, штат Мэн, а его население – тысяча десять человек.

– Где вы жили зимой?

Он продолжает настаивать, что все это время провел в маленькой нейлоновой палатке и ни разу за все зимы не развел костра. Дым мог бы выдать его лагерь. Каждую осень, по его словам, он запасал в лагере достаточно пищи, чтобы не покидать его в течение пяти или шести месяцев, пока растаявший снег вновь не даст ему возможности передвигаться по лесу, не оставляя следов.

Перкинс-Ванс нужно время, чтобы переварить эту информацию. Зимы в Мэне долгие и очень холодные; и не просто холодные, а влажные и ветреные. Провести неделю в зимнем лагере на природе – уже подвиг. А прожить так несколько месяцев – это вообще неслыханно! Извинившись перед Найтом, она уходит на кухню.

Мужчины пьют кофе, наблюдая за Найтом сквозь большое прямоугольное стекло в двери. Перкинс-Ванс пересказывает их разговор. Ни у кого нет уверенности, чему из этого можно верить. Хьюз замечает, что, пока Найт разговорился, важно спросить его о краже.

Перкинс-Ванс возвращается обратно. Хьюз чуть приоткрывает дверь – ему любопытно, он хочет лучше слышать разговор. Ему хорошо известно, что все преступники, как правило, отрицают свою вину – они будут клясться и божиться, что не делали этого, даже если ты поймал их с поличным, когда они обчищали сейф.

– Не хотите рассказать мне, как вы попали в это здание?

– Я взломал дверь отверткой. Чтобы попасть в холодильник, воспользовался ключом, который украл несколько сезонов назад. – Найт показывает на ключ с брелоком-клевером, лежащий на столе среди других предметов.

– Откуда эти деньги? – спрашивает Перкинс-Ванс, указывая на пачку наличных – триста девяносто пять долларов, которые она извлекла из его бумажника.

– Я собирал их годами, – говорит Найт. – По нескольку купюр тут и там, из разных мест, куда удавалось забраться.

Он делал это на случай, если придется пойти в город, чтобы что-то купить, но такого случая не представилось. Он говорит, что за время жизни в лесу не потратил ни цента.

Перкинс-Ванс просит Найта ответить, сколько всего домиков, коттеджей и лагерей он ограбил. По затянувшейся паузе можно предположить, что подсчет дается Найту с трудом.

– Это случалось раз сорок за год, – наконец произносит он. И так каждый год, двадцать семь лет подряд.

Теперь уже очередь Перкинс-Ванс складывать и умножать в уме. Получается больше тысячи случаев – тысяча восемьдесят, если быть точным. Каждый из них считается преступлением. Можно с уверенностью сказать, что это самое большое ограбление в истории штата Мэн. Возможно, по числу отдельных взломов, это самое крупное преступление в стране. Или вообще во всем мире.

Найт объясняет, что проникал в дома только по ночам, лишь наверняка убедившись, что в них никого нет. Он никогда не грабил жилые дома в городе – только летние загородные коттеджи и лагерь «Сосна». Иногда замки даже не были заперты, иногда он открывал ломом окна или взламывал двери. Одну только «Сосну» он грабил пятьдесят раз. Каждый раз он брал все, что мог унести, но, так как унести он мог немного, приходилось часто возвращаться.

Перкинс-Ванс объясняет, что все украденные вещи придется вернуть. Она спрашивает, что из найденного при обыске принадлежит ему.

– Все краденное, – говорит Найт. Рюкзак, ботинки, инструменты, снаряжение в его лагере, вся одежда на нем, вплоть до нижнего белья. – Единственная вещь, которая действительно моя – это очки.

Перкинс-Ванс спрашивает, есть ли у него семья в этом районе.

– Я бы предпочел не отвечать на этот вопрос, – говорит он.

Но ей все же удается его разговорить. Найт не знает, живы ли его родители, – он ни с кем не общался все это время, – но даже если живы, он бы не хотел, чтобы они узнали, что его нашли. Перкинс-Ванс спрашивает почему, и Найт отвечает, что его не воспитывали, как вора. Он говорит, что ему стыдно.

Найт вырос в Центральном Мэне. Никогда не служил в армии. Окончил среднюю школу Лоуренса, выпуск 1984 года. Чесли, как и Хьюз, слушавший этот разговор из кухни, вспомнил в этот момент, что его жена закончила ту же школу, только двумя годами позже. Возможно, у него дома даже сохранился альбом с фотографией 84-го. Хьюз просит Чесли съездить домой и попробовать найти его.

Перкинс-Ванс звонит диспетчеру и просит проверить Найта. Досье чистое – он ни разу не был арестован. Не числится среди пропавших. Срок действия водительского удостоверения закончился в день его рождения в 1987 году.

Чесли возвращается со школьным альбомом – на обложке цвета морской волны выгравированы большие серебряные цифры «84». С небольшой подписанной фотографии смотрит старшеклассник Крис Найт – мальчик с темными взъерошенными волосами, в очках с толстыми стеклами и в синей рубашке поло. Он стоит, слегка облокотившись на дерево, руки скрещены на груди. Он выглядит здоровым и сильным. На лице не улыбка, а какая-то кривоватая усмешка. На фотографиях школьных клубов или спортивных команд его нет.

Сложно найти сходство между этим мальчиком и мужчиной, сидящим сейчас в столовой «Сосны». Найт говорит, что годами не видел собственного лица, за исключением, возможно, размытого отражения в воде. В его лагере нет зеркал.

– Как же вы бреетесь? – спрашивает Перкинс-Ванс.

– Вслепую, – говорит он.

Найт совсем не представляет, как выглядит его лицо. Он искоса поглядывает на снимок. Очки сдвинулись на лоб, но он вернул их на место.

В этот момент и Хьюз, и Перкинс-Ванс неожиданно поняли, просто почувствовали глубоко внутри, что все услышанное сегодня вечером – правда. Хоть оправа и выцвела с годами, но сомнений почти не осталось – на мальчике с фотографии и мужчине, сидящем перед ними, одна и та же пара очков.

До рассвета осталось недолго, за окном уже светлело. Перкинс-Ванс знает, что Найт вскоре пропадет из виду, будет проглочен системой, и так свободно, как сейчас, с ним будет уже не поговорить. Она хочет понять, зачем было уходить жить в лес, но Найт говорит, что не может назвать определенных причин. Она указывает на заживающие шрамы у него на запястье.

– Как вы лечились?

– Я не принимал никаких лекарств и никогда не ходил к врачу. С возрастом порезы и шрамы заживают медленнее, но мне повезло – у меня не было серьезных травм.

– Вам случалось заболеть?

– Нет. Чтобы заболеть, нужно контактировать с
Страница 5 из 10

другими людьми.

– Когда в последний раз вы контактировали с другим человеком?

После ухода в лес он ни разу ни с кем не имел физического контакта. Но однажды, в 1990-х, он встретил туриста, идущего по лесу.

– Что вы ему сказали?

– Я сказал ему: «Привет!»

Кроме этого случая он не сталкивался и не говорил с другим человеком на протяжении двадцати семи лет.

Глава 5

«Мистер Обыкновенный»

Фонарь – такая вещь, пропажа которой из загородного дома бросается в глаза в первую очередь. Или запасной газовый баллон. Или книги с прикроватной тумбочки, или стратегический запас стейков, оставленный в морозилке. В одном из домиков заметили пропажу тефлоновой сковороды, ножа и кофейника. Каждый раз исчезали батарейки – часто все, что имелись в доме.

Это было не слишком смешно для шутки, но и не слишком серьезно для преступления. Так, нечто среднее. Может, фонарь утащили дети? А ты точно клал эти стейки в морозилку? В конце концов, телевизор на месте, так же как и компьютер, и камера, и украшения. Ни двери, ни окна не сломаны. Вы будете вызывать полицию, потому что из дома пропали все батарейки и роман Стивена Кинга? Да нет, конечно!

Но вот вы приезжаете в коттедж следующей весной и обнаруживаете, что дверь приоткрыта. Или что засов не заперт. Или, к примеру, на кухне ломается кран, и вентиль для горячей воды остается у вас в руке. Это очень странно, ведь его установили совсем недавно – и вы начинаете осматривать раковину, затем окно над раковиной и вдруг замечаете несколько маленьких металлических стружек. Наконец вы понимаете, что металлический замок на окне был открыт, а рама вокруг него слегка поцарапана.

Черт побери, кто-то сюда влез и, вероятно, наступил на смеситель, когда забирался в дом, а потом поправил все так, чтобы поломка не была заметна. Ничего ценного снова не пропало, но на этот раз вы уже вызываете полицейских.

Полиция говорит, что они уже знают об отшельнике и надеются, что этот случай скоро расследуют. Все лето на дружеских пикниках вы слышите десятки подобных историй. Газовые баллоны, батарейки и книги – обычное дело, но вот у кого-то уже увели наружный термометр, садовый шланг, скребок для снега и упаковку пива Heineken.

Одна пара, открыв свой летний домик впервые за сезон, обнаружила, что пропал матрац с двухъярусной кровати. Это было уже совсем удивительно. Невозможно вынести матрац через окно. Однако входная дверь была закрыта на засов и висячий замок. Когда они приехали, замки были нетронуты, а на двери не было повреждений. Единственное предположение, имеющее хоть какой-то смысл, звучало так: вор влез в окно, снял дверь с петель, вытолкнул матрац в щель, прикрутил дверь на место и вышел через окно.

Главной мишенью грабителя, как все уже знали, был летний лагерь «Сосна». Это был его персональный Costco. После каждой кражи повреждения были минимальными – стекла не разбиты, ничего не перевернуто вверх дном. Он был вором, не вандалом. Если снимал дверь с петель, всегда вешал ее на место. Дорогие вещи его не интересовали. Или ее. Или их. Никто точно не знал, о ком идет речь.

Одна семья прозвала его Горным Человеком, но это имя пугало их детей, так что вскоре он стал Голодным Человеком. Большинство людей, включая полицейских, называли грабителя просто отшельником или Отшельником Северного пруда. Некоторые полицейские отчеты упоминали «легенду об отшельнике», в других, где требовалось полное имя подозреваемого, он был записан как Отшельник.

Многие жители окрестностей Северного пруда были убеждены, что легендарный отшельник – кто-то из соседей. Северный и Малый Северный пруды расположены в Центральном Мэне, вдали от популярного в летнее время побережья с его богатыми поселениями. Дороги, которые вьются вдоль их берегов, в большинстве своем немощеные и ухабистые. Вокруг прудов в радиусе двадцати миль разбросаны около трех сотен домиков, большинство из которых обитаемы лишь в теплую погоду. Почти все здесь знают друг друга. Некоторые семьи владеют одним участком многие десятилетия.

Звучало предположение, что кражи – проделки группы подростков, какой-нибудь местной банды. Или, как думали некоторые жители, это дело рук какого-нибудь опустившегося ветерана Вьетнама. Строились догадки, что грабитель имеет отношение к лагерю «Сосна». Периодически появлялись подозрительные охотники на оленей из другого штата. А еще грабителем легко мог оказаться один из угонщиков самолета, бывших в бегах с 1970-х. Возможно, здесь орудовал серийный убийца. А вообще, как насчет того парня, который всегда ходит на рыбалку один и в домике которого никто не бывал? Может, вы найдете свой матрац там?

Следующим летом у одной семьи появилась идея. Они написали записку и приклеили ее скотчем к входной двери: «Пожалуйста, не влезайте к нам в дом. Сообщите, что вам необходимо, и мы оставим это для вас снаружи». Пример стал заразительным, и вскоре на дверях полдюжины домиков появились подобные послания. Некоторые решили действовать на опережение и вешали на двери пакеты с консервированными продуктами и книгами.

Ответа на записки не последовало. Пакеты с продуктами остались нетронутыми. Взломы домов и кражи продолжились – вскоре «ушли» спальный мешок, зимний термокостюм, годовая подборка журналов National Geographic. Следом – огромное количество батареек, включая большие аккумуляторы от машин и лодок. У той же пары, которая лишилась матраца, был украден рюкзак. Это вызвало панику – в рюкзаке хранились паспорта их детей. Позже паспорта были найдены – грабитель вынул их и положил на комод, прежде чем уйти.

После этого многие семьи решили оборудовать свои домики защитными системами. Они установили сигнализации, датчики движения, усилили окна и двери. Некоторые потратили на это тысячи долларов. В местном лексиконе появилось новое слово – «отшельникозащитный», и между соседями стал витать неведомый здесь ранее дух взаимного недоверия. Те, кто никогда не закрывал дверей, стали запирать их на замок. Два брата, владевшие соседними домами, сильно поссорились, обвиняя друг друга в краже пропана. Несколько человек, считавших, что они сами забыли, куда положили вещи, всерьез обеспокоились, не начался ли у них старческий маразм. Один мужчина даже стал подозревать в кражах собственного сына.

Пара, у которой увели матрац и рюкзак, стала всякий раз накрепко запирать окна и двери, оставляя дом даже на час, – их не беспокоило, что воздух внутри становился слишком спертым. В конце лета один парень вернулся из строительного магазина с пятьюдесятью листами фанеры и шуруповертом с помощью тысячи шурупов он полностью зашил дом на зиму.

Тысяча шурупов от грабителя спасла – больше не помогло ничего. Из остальных домиков были украдены подушки и одеяла, туалетная бумага и фильтры для кофе, пластиковые кулеры и переносные приставки для видеоигр. Некоторые дома грабили так часто – почти каждые две недели, – что их владельцы уже выучили вкусы отшельника: например, он предпочитал арахисовое масло консервированному тунцу, пиво Bud пил классическое, а не светлое, носил плавки, а не боксеры. Он оказался сладкоежкой – у одного из детей пропали все сладости для Хеллоуина; лагерь «Сосна» лишился восьмифунтовой кастрюли горячей «помадки».

Кражи, как
Страница 6 из 10

правило, начинались в самом начале летнего сезона, перед Днем поминовения. Следующая волна взломов приходилась на сентябрь, после Дня труда. Обычно ограбления происходили посреди недели, в дождливую ночь. Никто из владельцев ни разу не пострадал. Примечательно, что отшельник никогда не трогал продукты в открытой упаковке. Одна семья шутила, что «отшельник никогда бы не стал встречаться со стройняшкой» – коктейль с таким названием оставался нетронутым всякий раз, сколько бы набегов на их домашний бар он ни совершал.

Прошло десять лет. Ничего не изменилось: остановить отшельника не удавалось никому и ничему, полиция так и не вышла на его след. Судя по всему, он скрывался в лесу. Люди уезжали в город за покупками и по возвращении обнаруживали вскрытые дома. Должно быть, он ждал в лесу, когда они уедут, следил за ними. Он рылся в комодах и выворачивал ящики шкафов. Каждый выход на природу заставлял жителей округи покрываться мурашками при одной только мысли, что кто-то прямо сейчас мог прятаться за деревом. Все ночные шумы, казалось, сигнализировали о приближении грабителя. Несколько человек украдкой обсуждали идею подсыпать в еду крысиный яд и спрятать в листьях медвежьи капканы, но никто на это так и не отважился.

Кто-то утверждал, что отшельник безвреден – ну и пусть себе забирает всякую мелочь. Он приносил едва ли не меньше проблем, чем сезонные насекомые. Мэн всегда был странноватым местом, населенным людьми с приветом. Ничего удивительного в том, что в районе Северного пруда теперь есть своя сказка об отшельнике. Некоторые дети даже посвящали ему школьные сочинения.

Но затем отшельник перешел все границы. Кражи из «Сосны» участились – стало пропадать куда больше вещей и продуктов. Одна семья перед праздником заполнила холодильник замороженными цыплятами и в один прекрасный день обнаружила, что все они исчезли. На встрече домовладельцев Северного пруда в 2002 году, после пятнадцати лет загадочных ограблений, прозвучал вопрос, кто пострадал от взломов. Из ста присутствующих семьдесят пять подняли руки.

Однажды в полицейском расследовании случился долгожданный прорыв. С уменьшением размеров и цен охранных камер с датчиками движения выросла их популярность – несколько семей установили их в своих домах. И вот в одном из них, где камера была спрятана в детекторе дыма, ей удалось заснять отшельника, застывшего перед раскрытым холодильником. Эти кадры всех удивили. Лицо было размыто, но изображение все же позволило рассмотреть, что это опрятный, хорошо одетый человек в очках, который не казался ни истощенным, ни одичавшим; совсем не верилось, что он живет в чаще леса. Он не выглядел ни слишком ловким, ни сильным, ни даже одетым в походную одежду. Складывалось ощущение, будто он только что покинул номер отеля. «Мистер Обыкновенный» – так назвал его один из жильцов. Все сошлись во мнении, что, скорее всего, так называемый отшельник все это время обитал где-то поблизости.

Впрочем, неважно. Получив эти и другие фотографии, полиция уверилась, что скорая поимка отшельника неизбежна. Его фотороботы висели в магазинах, почтовых отделениях, ратушах. Несколько полицейских обошли все дома в округе, однако никто не смог опознать его, и ограбления, ко всеобщему раздражению, продолжились.

Пролетело еще десять лет. К этому моменту, четверть века спустя после первого взлома, вся ситуация выглядела довольно абсурдно. Отшельник Северного пруда встал в один ряд с лох-несским чудовищем и Гималайским снежным человеком. Один из жителей, отчаявшись дождаться помощи от полиции, провел четырнадцать ночей в своем домике, прячась в темноте и поджидая отшельника с «магнумом» 357-го калибра. Безуспешно.

Все пришли к заключению, что легендарный вор ушел на покой или умер, а последние взломы – это попытки работать в его стиле. Может быть, дома вскрывает уже второе, если не третье, поколение подростковых банд? Большинство жителей смирилось с тем, что это – часть здешней жизни: в начале каждого сезона ты просто привозишь новые аккумуляторы, газовый баллон и отдыхаешь себе спокойно. У пары, которая лишилась матраца и рюкзака, теперь украли новые мужские джинсы с коричневым кожаным ремнем.

Развязка истории вышла невероятной. Лох-несское чудовище не всплыло со дна озера. Снежный человек не спустился с гор к людям. И даже знаменитые Зеленые человечки не прилетели с Марса устанавливать контакт с землянами. А вот Отшельник Северного пруда оказался самым что ни на есть настоящим. Когда сержант Хьюз задержал его, на нем оказались те самые краденые джинсы марки Lands’ End с коричневым кожаным ремнем.

Глава 6

Повышенное внимание

Кристофера Найта арестовали, предъявили обвинения во взломе и краже и отвезли в Кеннебекскую окружную тюрьму в Огасте, столице штата. Впервые за десять тысяч ночей он спал в помещении.

Историю об отшельнике напечатал «Кеннебек Джорнал», и статья вызвала бурную и неоднозначную реакцию. На тюрьму обрушился шквал писем, телефонных звонков и посетителей. «Цирк», – лаконично прокомментировал это главный шериф Райан Реардон. Плотник из Джорджии вызвался бесплатно отремонтировать домики, которые повредил Найт. Какая-то женщина предложила отшельнику вступить с ним в брак. Один землевладелец готов был бесплатно выделить ему участок земли, чтобы он мог на ней поселиться; еще один вызвался отдать ему комнату в своем доме.

Люди слали чеки и наличные. Один поэт пытался разузнать подробности биографии отшельника. Некий господин из Нью-Йорка желал внести за него залог. Двое мужчин, не имеющих отношения к господину из Нью-Йорка, привезли в тюрьму пять тысяч долларов наличными – полная сумма залога за Найта. Пришлось даже созвать экстренное заседание суда, на котором Найт не присутствовал, зато зал наводнили телевизионщики. В итоге Найт был признан человеком, которого опасно освобождать под залог из-за высокого риска побега. Сумму подняли до двухсот пятидесяти тысяч долларов, без возможности взятия залоговых обязательств.

Ему посвятили сразу несколько песен: «Мы не знаем Отшельника Северного пруда», «Отшельник Северного пруда», «С Северного пруда Отшельник», «Голос Отшельника». В меню культового ресторана штата Мэн Big G’s Deli появился сэндвич «Отшельник» – с жареной говядиной, вяленым мясом и луковыми кольцами. Реклама гласила: «Все ингредиенты украдены с местных ферм». Голландский художник создал серию картин маслом, основанных на истории Найта, и выставил их в галерее в Германии.

Сотни журналистов, американских и иностранных, пытались выйти с отшельником на связь. Газета New York Times сравнила его с Бу Рэдли, затворником из романа «Убить пересмешника». Телевизионные ток-шоу настойчиво приглашали Найта в эфир. В город прибыла даже команда документалистов, желающая снять о нем фильм.

Казалось, об отшельнике спорили в каждом баре и кофейне. Во многих культурах такие люди считались мудрецами, исследователями великих тайн жизни. Другие полагали, что в них вселился дьявол. Что Найт хотел нам сообщить? Что за тайны ему открылись? Может быть, он просто сумасшедший? Что за наказание он получит, если его будут судить? Как он выживал в лесу? Правдива ли его история? И если да, то почему он ушел от людей? Меган
Страница 7 из 10

Малони, окружной прокурор Кеннебека, сказала, что Найт, желавший прожить жизнь в безвестности, стал «самым известным гражданином Мэна».

Сам Найт, ставший предметом столь бурных обсуждений, хранил молчание. Он не произнес ни единого слова публично, не принял ни одного предложения – ни залога, ни женитьбы, ни роли в поэме, ни наличных. Около тысячи долларов, присланных ему, были отправлены в фонд возмещения убытков жертвам ограблений. До того как отшельника арестовали, он был абсолютно необъяснимым явлением. Но оказалось, его появление лишь умножило количество вопросов. Правда выглядела более невероятной, чем легенда.

Глава 7

Ваш Майк

Я узнал о Кристофере Найте как-то утром, листая новости в телефоне, окруженный разлитым апельсиновым соком и гвалтом, устроенным моими детьми. Эта история полностью захватила меня. Я провел сотни ночей в лесу под открытым небом, большинство из них – до знакомства с женой. А теперь у меня трое детей-погодков – это радостный опыт, хоть он и связан с определенными ограничениями. Например, я уже не могу позволить себе такую тихую ночь в лесу. Не могу сказать, что я прямо уж завидовал Найту, – все-таки правило не разводить костер в лагере ни при каких условиях слишком уж сурово, – но я испытывал к нему уважение и восхищение.

К тому же я люблю побыть один. Профессия писателя не предполагает частых контактов с людьми, а мое самое любимое упражнение для поддержания формы – долгие пробежки в одиночестве. Когда жизнь становится невыносимой, моя первая мысль, моя фантазия – убежать в лес. Мой дом – просто памятник обществу потребления, но на самом деле больше всего на свете мне хочется простоты и свободы. Однажды, когда дети были еще совсем маленькими, бессонница и окружающий хаос напрочь отравили мне жизнь, и я взял паузу, хоть и на короткое время, и не совсем по-настоящему, и к большому неудовольствию моей супруги. Я сбежал в Индию на десятидневный ретрит медитации молчания.

Ретрит должен был быть рассчитан на новичков, но Випассана показалась мне таким тяжелым занятием, что на десятый день я чувствовал себя совершенно измотанным. Условия оказались приближенными к жизни буддийских монахов, мы были практически отшельниками. В центре находилось несколько сотен других медитирующих, но нам нельзя было даже обмениваться жестами или взглядами, не то что разговаривать друг с другом. А поговорить с кем-нибудь хотелось – просто так сидеть в неподвижности долгое время оказалось очень тяжело. Это причиняло физические страдания. Тем не менее определенные открытия я все же совершил. Я будто впервые заглянул через край глубокого колодца своей души. Молчание может быть мистическим, и тому, кто осмелится уйти в него без оглядки, оно способно показать сверкающие вершины и черные пугающие глубины сознания.

Мне не хватило духу зайти так далеко. Посвятить себя этому процессу без остатка требовало мужества и сил, которыми я не обладал. Да и мой образ жизни не предполагал того количества свободного времени, которое было необходимо для подобных исследований.

Интерес к отшельнику возник еще и из-за книг. Найт явно любил читать. Если верить журналистам, он похитил огромное количество научной фантастики, бестселлеров, книг о шпионах и даже женских романов – то есть все, что попалось ему под руку в домиках вокруг Северного пруда. Кто-то даже недосчитался литературы по бухгалтерскому учету, научного исследования, посвященного Второй мировой войне, и «Улисса» Джойса. После ареста Найт упомянул, что восхищается Робинзоном Крузо. Тот жил на своем острове почти столько же, сколько Найт в лесу, правда, у него все же был компаньон – Пятница. К тому же история Крузо была выдумкой. Прокурор Меган Малони рассказала, что в тюрьме Найт с увлечением читает «Путешествия Гулливера».

В моем представлении два самых больших удовольствия в жизни – чтение и отдых на природе; идеально, конечно, если удается их совмещать. Похоже, отшельнику нравилось то же самое, только гораздо, гораздо сильнее. Я думал о Найте, когда в очередной раз пылесосил квартиру после завтрака и когда оплачивал счета в офисе. Я боялся, что тот, у кого нет ни физического, ни психологического иммунитета к нашему «нормальному» образу жизни, внезапно столкнется со всеми вирусами цивилизации. И больше всего на свете меня тревожил вопрос: что же ему в этот момент откроется?

Как выяснилось – ничего. Со временем репортеры потеряли интерес к этой истории и занялись другими делами, а киношники собрали оборудование и уехали домой. Я же никак не мог выбросить отшельника из головы. Через два месяца после его ареста, когда жена и дети уснули, и дом наконец погрузился в тишину, я сел за стол, собрался с мыслями, взял лист желтой почтовой бумаги и ручку, которой мне писалось особенно легко.

«Дорогой мистер Найт! – начал я. – Я пишу вам из западной Монтаны, где прожил почти двадцать пять лет. Я прочитал несколько репортажей о вас в газетах, и мне очень захотелось написать вам письмо».

Все, что мне удалось узнать, продолжил я, вызвало еще больше вопросов. Я добавил, что, как и он, являюсь ярым поклонником жизни на природе и что мы примерно одного возраста – среднего. Мне было сорок четыре, то есть я был на три года моложе Найта. Еще я рассказал, что работаю журналистом, и приложил копии нескольких последних статей, в том числе о племени в Восточной Африке, жившем охотой и собирательством, отрезанном от остального мира. Мне показалось, что она должна ему понравиться. Я упомянул о любви к книгам и назвал Хемингуэя любимым автором.

«Надеюсь, вы хорошо справляетесь с жизнью в новых для вас условиях, – написал я в самом конце трехстраничного письма. – А еще желаю, чтобы ваши сложности с законом разрешились наилучшим, из всех возможных, образом». И поставил подпись: «Ваш Майк».

Глава 8

Письма без подписи

Две недели спустя я обнаружил в почтовом ящике белый конверт с размытым адресом. Отправитель – «Крис Найт». На обороте – штамп-предупреждение: «Эта корреспонденция отправлена из окружной тюрьмы Кеннебека. Содержание не было оценено».

В конверте лежал один лист бумаги, сложенный втрое. Развернув его, я увидел, что это была часть статьи, которую я отправил отшельнику – о танзанийском племени, известном как хадза. Репортаж о них был опубликован в National Geographic, и я приложил цветные копии страниц с фотографиями к своему письму.

Найт вернул мне одну из фотографий – портрет старейшины хадза по имени Онвас. В статье говорилось, что Онвасу было около шестидесяти лет, и он всю жизнь прожил в лагере в буше, вместе со своей постоянно растущей семьей из двух десятков человек. Онвас не вел счет годам, лишь временам года и лунам. Он почти ничем не владел, жил как ему вздумалось и был очень близок к тому, что можно назвать изначальной человеческой природой.

Человечеству два с половиной миллиона лет, и большую часть этого времени люди жили, как Онвас – маленькими группами охотников-собирателей. Пускай эти группы могли быть тесно связаны и члены их жили бок о бок, каждый из них проводил большую часть времени в одиночестве, отыскивая съедобные растения и выслеживая добычу. Вот какова наша природа, вот каковы мы на самом деле.

Аграрная революция
Страница 8 из 10

началась двенадцать тысяч лет назад на плодородных землях Ближнего Востока, возникли деревни, города и нации, и вскоре человек почти перестал бывать наедине с собой. Появились люди, не желавшие с этим мириться. Их было немного, но они были всегда. И они сбегали. Письменная фиксация истории началась около пяти тысяч лет назад, и, с тех пор как мы научились писать, мы все время пишем об отшельниках. Они – наша любимая загадка. Клинописные тексты, выцарапанные на костяных и глиняных табличках, рассказывают «Эпос о Гильгамеше», месопотамскую поэму, написанную за многие века до нашей эры. Уже в ней упоминаются шаманы или дикие люди, живущие в лесу в одиночестве.

Одиночки жили во все времена, в любых культурах, где-то считаясь воплощением духовной традиции, где-то – изгоями; для одних они были великими мудрецами, для других – одержимыми дьяволом. Конфуций славил отшельников – некоторые из них, считал он, были идеальными примерами человеческих добродетелей. В III–IV веках около десяти тысяч отшельников, верующих христиан, известных как пустынники и пустынницы, отправились жить в известняковые пещеры по обоим берегам Нила в Египте. XIX век породил Генри Дэвида Торо. ХХ – Унабомбера.

Лишь немногие оставались в отрыве от общества так долго, как Найт. Часто у них были ассистенты, или они собирались в группы, как было в случае с египтянами. Были, а может, есть и сейчас, отшельники, которые так хорошо прятались от людей, что о них никто ничего не знал. Поймать Найта было все равно что обнаружить в рыболовной сети гигантского кальмара. Его изоляция была неполной, он воровал еду, но, так или иначе, прожил без посторонней помощи и контакта с человеком двадцать семь лет, произнеся за это время лишь одно слово. Пожалуй, Кристофер Найт стал самым знаменитым одиночкой в истории человечества.

Казалось, отправляя мне фото Онваса, Найт выражал свое восхищение другим человеком, проведшим жизнь вдали от цивилизации. Хотя технологии теперь на каждом шагу – с территории племени хадза, например, можно позвонить по мобильному. И из лагеря Найта тоже. Возвращенная мне фотография была намеком, выраженным почти без единого слова.

Я перевернул картинку и увидел, что Найт написал что-то на обороте. Ответ был коротким – три абзаца, двести семьдесят три слова, строчки жались друг к другу, будто пытаясь согреться. И все же это были первые слова, которыми Найт пожелал поделиться с миром.

«Я получил ваше письмо, что очевидно», – начинал он без всякого приветствия. То, как он использовал слово «очевидно» – в шутливо-покровительственной манере, – не могло не вызвать улыбку. «Я отвечаю вам, – пояснял он, – потому что написание писем в некоторой степени снимает стресс и скуку в нынешней ситуации». Ему было некомфортно разговаривать: «Мои речевые навыки заржавели, стали очень медленными». Он также извинился за свой корявый почерк; стандартная ручка могла использоваться как оружие, и в тюрьме ему разрешали пользоваться только специальной, в мягком резиновом корпусе.

Найта, казалось, приводило в смущение все, кроме литературной критики. К Хемингуэю он относился, по его словам, «с умеренной теплотой». Ему нравились биографии и книги по истории, хотя сейчас стал интересен Киплинг, его «наименее известные сочинения». Следом он добавил, будто объясняя, почему украл так много беллетристики, что он готов читать все, что угодно, если под рукой больше ничего нет.

Найт знал, какая суета поднялась после его ареста – все письма, которые отправлялись ему, исправно доставлялись в тюремную камеру. Большинство из них были «безумными, дурацкими, просто откровенно странными». Он решил ответить на мое, потому что оно было не таким дурацким и ему понравились слова, которые я использовал. Но, словно останавливая себя в порыве излишнего дружелюбия, он тут же отметил, что не хотел бы продолжать разговор на эту тему.

Затем, правда, он будто забеспокоился, что был слишком резок: «Я понимаю возможную грубость этого ответа, однако предпочитаю вежливости честность. Хотел было написать «ничего личного», но написанные от руки слова всегда личные, каким бы ни был их смысл». Заканчивалась записка так: «Вы очень добры, что написали мне. Спасибо». Он не подписался.

Я немедленно написал ему ответ и заказал для него по почте пару книг Киплинга – «Человек, который хотел быть королем» и «Отважные капитаны». В своем письме Найт сообщил, что, поскольку мы незнакомы, он будет писать только «на нейтральные темы». Это показалось мне приглашением к дружбе, и следующие пять страниц я заполнил смешными историями о моей семье и рассказом о недавнем коротком «побеге в дикие леса». Когда летнее солнцестояние пришлось на один день с так называемым суперлунием и полная луна подошла ближе всего к Земле, я наблюдал это удивительное явление вместе с другом в горах Монтаны; мы сбежали туда на одну ночь.

Вместе с письмом я отправил Найту мою предыдущую книгу, сюжет которой – смесь реальной истории преступления и фактов из моей биографии. Книга была посвящена человеку, обвиняемому в убийстве своей семьи. Но еще в ней говорилось – и мне показалось важным рассказать это Найту – об одном случае, произошедшем много лет назад во время моей работы в The New York Times. Я тогда написал статью о незаконном использовании детского труда и объединил несколько интервью в одно ради создания колоритного персонажа – прием, в журналистике запрещенный. Когда об этом узнали, меня уволили из газеты, несмотря на прошлые заслуги. После этого какое-то время я чувствовал себя очень одиноко и изолированно в профессиональном плане.

Возможно, признание в том, что я – «бракованный журналист», грешник внутри профессии, и то, что Найт – вор, неспособный жить в затворничестве на самообеспечении, породило бы некое чувство общности. Мы оба попытались и не смогли воплотить в жизнь свои возвышенные идеалы.

Я очень обрадовался, обнаружив ответ на мое послание в почтовом ящике. Впечатление на Найта произвела не книга, а рассказ о вылазке на природу. Письмо на трех страницах начиналось с описаний его попыток заговорить. Он пытался сблизиться и наладить контакт с каждым из своих собратьев по несчастью, большинство из которых были молоды и простоваты. Выбранной темой для разговора стала приятная синхронность, с которой раз в году случается солнцестояние и следующее за ним суперлуние. «Я думал, это будет им, по крайней мере, интересно, – писал Найт. – Оказывается, нет. Вы бы видели их пустые глаза…»

Многие из тех, с кем он пытался заговорить, просто кивали и улыбались в ответ, «будто я слабоумный или сумасшедший». Или просто пялились на него, как на странный выставочный экспонат. В моем письме, по счастливому совпадению, я говорил о схожих ощущениях. Он писал, что чувствует себя «в каком-то оцепенении», и с этого момента его письма больше не были нейтральными. Скорее, они напоминали страницы личного дневника.

Он совсем измучился в тюрьме, запертый в тесной камере с другим заключенным. «Вы спрашиваете, как я сплю. Мало и плохо. Я почти всегда уставший и нервный. Но, – добавил он в своем поэтическом стиле, – я заслужил тюрьму. Я крал. Я вором был. Я воровал из года в год. Я знал, так дело не пойдет. Знал, чувствовал вину,
Страница 9 из 10

ночей не спал – но красть не перестал».

В своем следующем письме он рассказывал, что чувствует «облегчение и успокоение», представляя себе лес за бетонными стенами тюрьмы. Он вспоминал лесные цветы: ромашки, Венерин башмачок, гвоздику, даже одуванчики (хотя и находил, что «мертвые они куда интереснее»). Он почти слышал, «как поют на раскаленной сковороде расплавленный жир и соль», что грелись на походной плитке в его лагере. Больше всего он мечтал о тишине: «Я унес бы ее, сколько смог, ел бы ее ложками, смаковал по чуть-чуть, наслаждался вкусом. Я бы ее праздновал». Тюрьма явно не шла ему на пользу: вместо того чтобы социализироваться, он стал сдавать позиции. Пока он жил в лесу, рассказывал Найт, он тщательно следил за растительностью на лице. Но сейчас перестал бриться. «Борода в тюрьме заменяет мне календарь», – писал он.

Отшельник еще несколько раз пробовал заговорить с другими заключенными. После этих неуклюжих, застенчивых попыток он окончательно убедился, что большинство общих тем – музыка, кино, телевидение – ему уже недоступны, равно как и девяносто процентов современного сленга. Он лишь изредка использовал междометия и никогда – бранные слова. «Ты разговариваешь, как книга», – дразнил его один из заключенных. Охрана и тюремные чиновники, писал Найт, удостаивали его лишь «жалостью и подобием улыбки». И все кругом донимали его вопросом, знает ли он, кто сейчас президент страны. Он знал. В лесу он регулярно слушал новости по радио. «Это они меня так проверяют. Всегда хочется сказать на это какую-нибудь чушь. Очень хочется, но не говорю…»

Вскоре он вовсе перестал разговаривать с окружающими. «Я прячусь за молчанием, оно – моя защита», – писал он. Он пользовался несколькими словами, по необходимости, общаясь с охраной: да, нет, пожалуйста, спасибо. «Удивительно, как меня вдруг начали уважать. Видимо, молчание придает мне загадочности. Для меня молчать – нормально, это комфортное состояние». Позже он добавил: «Я замечаю, что испытываю некоторую неприязнь к людям, которые не могут соблюдать тишину».

Он лишь вскользь упоминал о времени, проведенном в лесу, но эти истории были невероятными. Иногда, говорил Найт, он едва мог выжить зимой. В особо трудные времена он пытался медитировать. «Я не медитировал ежедневно. Лишь в те моменты, когда смерть была рядом. Она приходила ко мне в виде голода или слишком суровых и долгих холодов… Что же, медитация работает, – заключил он. – Я жив и в здравом уме. По крайней мере, думаю, что в здравом». Он никогда не прощался и не подписывался. Его письма просто заканчивались, иногда посреди предложения.

К теме безумия он вернулся в следующем письме: «После того как я покинул лес, на меня повесили ярлык отшельника. Странно это все. Никогда не думал о себе в таком ключе. Признаться, я испытывал беспокойство – отшельников обычно считают сумасшедшими. Вот такая вышла скверная шуточка…»

Хуже того, Найт стал опасаться, что в тюрьме действительно сойдет с ума. Разбирательства по его делу тянулись бесконечно, и, проведя четыре месяца в застенках, он все еще не знал, какой срок его ждет. Может быть, лет десять, а то и больше. «Я очень, очень волнуюсь, – писал он. – Скажите мне уже цифру! Сколько? Месяцы? Годы? Сколько мне быть в тюрьме? Скажите же уже худшее. Как долго?»

Неопределенность давила на него. Тюремные условия – наручники, шум, грязь, мерзкая еда, скопление народа – будто пилой резали по его тонко настроенным лесной жизнью органам чувств. Тюрьма в Центральном Мэне – одна из лучших в Штатах, но для Найта она была сущим адом. «Сумасшедший дом» – так он ее называл. В тюрьме никогда не бывало темно. В одиннадцать вечера лампы чуть приглушали. «Подозреваю, – заметил он, – что моему психическому здоровью больше навредили несколько месяцев в тюрьме, чем три десятка лет в лесу».

Однажды он решил, что не может больше даже писать. «Некоторое время переписка облегчала мой стресс. Но больше нет». Он прислал последнее, пятое письмо, и в нем угадывались признаки близкого нервного срыва. «Я устал. Очень устал. Совсем устал. Устал до тошноты. Устал бесконечно».

И это было все. Он перестал писать. Я слал ему по письму в неделю в течение следующего месяца, взволнованно спрашивая: «Как вы?» Но в мой почтовый ящик больше не падали белые конверты со слегка размытым адресом. Я перечитывал его последнее послание, надеясь отыскать скрытый смысл между строк. Мне это не удалось, но мое внимание приковали заключительные слова. Единственный раз за всю историю нашей переписки он подписал письмо. Несмотря на явное измождение и напряжение, в последней строчке читалась самоирония: «Дружественный вашему округу Отшельник Кристофер Найт».

Глава 9

Комната для посещений

Огаста, штат Мэн – городок живописный, но довольно тоскливый. Центральные улицы пустынны, а от фабрик, когда-то производивших ручки для швабр, надгробия и ботинки, остались одни огромные кирпичные скелеты вдоль реки. Тюрьма была построена в 1858 году. Историческое здание – маленький гранитный форт – занимали офисы департамента шерифа. Найт содержался в современной пристройке – трехэтажном нагромождении бледно-серых цементных блоков.

Посещать заключенных можно было вечером, начиная с 6:45. Я приехал раньше и прошел, минуя зеленую металлическую дверь на первом этаже, в комнату для ожидания. Стоя у низкой стойки, за которой находилось окно из зеркального стекла, я гадал, нужно ли нажимать кнопку, чтобы привлечь внимание сотрудника. Рядом висел огромный диспенсер с антибактериальным гелем для рук. Памятка у него гласила, что всем посетителям, перед тем как войти, необходимо выдавить немного геля себе на ладони.

– Вы к кому? – спросил искаженный динамиком голос по ту сторону стекла.

– К Кристоферу Найту.

– Кем вы ему приходитесь?

– Другом, – ответил я неуверенно.

Он не знал, что я здесь, и у меня были сомнения в том, что он согласится на встречу. Его письма были проникнуты большим страданием и великой силой духа, в них было даже что-то еще, более глубокое. И когда стало ясно, что он больше не напишет, я рискнул и отправился на восток, из Монтаны в Мэн.

Выдвинулся железный ящик, и тот же голос потребовал мои документы. Я положил внутрь водительские права, и ящик с лязгом захлопнулся. Когда права вернули, я сел на скамейку в комнате ожидания, прислушиваясь к гулу и хлопкам, отражающимся от грязно-белых стен.

Следом за мной разрешение на посещение получила престарелая пара, за ними – мужчина, на вопрос об отношениях с заключенным ответивший: «Я его отец». Он сел и вцепился в пакет с нижним бельем, словно в спасательный круг. Нижнее белье, в закрытой заводской упаковке, было одним из немногих предметов, которые можно было передать заключенному Кеннебекской окружной тюрьмы. Затем вошла женщина с двумя девочками в одинаковых розовых платьях. Девчушки выглядели так, будто у них ветрянка, но их мать объяснила, ни к кому в сущности не обращаясь, что их просто покусали комары. «Мы живем далеко от города, в лесу», – добавила она. Это напомнило мне о желании спросить Найта, если я вообще его сегодня увижу, как он боролся с насекомыми, которые в северных лесах могут быть особенно невыносимы. Даже Генри Дэвид Торо, не слывший
Страница 10 из 10

жалобщиком, писал, что в Мэнских лесах «ему серьезно докучали насекомые».

Появился офицер с ручным металлодетектором. Лицо у него было какое-то детское. Он назвал фамилию, и пожилая пара встала со скамьи. Офицер несколько раз взмахнул детектором, открыл бордовую дверь с надписью: «Комната для посещений № 1» и захлопнул ее за их спинами. В комнату для посещений № 2 он отправил мужчину с пакетом нижнего белья.

Всего таких комнат было три, и когда прозвучала третья фамилия, и поднялась женщина с детьми, я пришел в смятение. Но вскоре офицер снова открыл вторую комнату, выпустил мужчину без пакета и объявил: «Найт».

Я бродил взад-вперед, довольный, что у меня не отобрали маленький блокнот и ручку, спрятанные в кармане. Знак на двери предупреждал, что, если вы покинули комнату по какой-либо причине, возвращаться обратно вам запрещено. Я вошел внутрь, дверь за моей спиной захлопнулась, и меня пробила нервная дрожь. Когда глаза привыкли к приглушенному свету, я увидел там, в глубине маленькой камеры, за панелью из толстого пластика, сидящего на стуле Кристофера Найта.

Пожалуй, никогда в своей жизни еще я не встречал человека, который был бы настолько не рад меня видеть. Он даже глаз не поднял. Я сел напротив, на стул с черным деревянным сиденьем, и положил блокнот на жестяной столик, привинченный к стене под пластиковой панелью. Найт будто и не заметил моего присутствия. Он неподвижно смотрел куда-то мне за плечо. Застиранная зеленая тюремная униформа явно была ему велика.

На стене висела черная телефонная трубка, и я снял ее. Он взял такую же со своей стороны – первое движение, сделанное при мне. Сначала в трубке прозвучало записанное предупреждение о том, что разговор может прослушиваться, затем линия открылась.

Я заговорил первым:

– Приятно познакомиться, Крис.

Он не отвечал. Просто сидел с каменным лицом, лысеющая голова светилась, подобно снежной вершине, под флуоресцентными лампами, а борода – его «тюремный календарь» возрастом сто сорок дней – вилась во все стороны, отливая бронзовым и рыжим. Местами виднелась седина. На нем были другие очки, в металлической оправе – не те, что он носил в лесу. Широкий лоб и борода делали лицо треугольным, придавая ему сходство с предупреждающим дорожным знаком. Кристофер Найт был худым, немного похожим на Льва Толстого.

Единственное фото Найта, которое я видел прежде, – его тюремный снимок. На нем он чисто выбрит и слегка нахмурен, в старых громоздких очках, глаза за которыми – прикрыты и грустны, в них прячется пережитая усталость и травма ареста. Человек, сидящий передо мной, не был приветлив, но в нем чувствовались энергия и живость. Возможно, он и не смотрел на меня, но точно наблюдал за происходящим. Я понятия не имел, скажет ли он вообще что-нибудь.

В письмах Найт часто повторял, что молчание – самое комфортное для него состояние. Я наблюдал за тем, как он избегает смотреть в мою сторону. У него была очень бледная кожа, напоминавшая по цвету вареный картофель. Поникшие плечи, согнутая спина – вся поза говорила о готовности защищаться. Прошло около минуты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/maykl-finkel/ya-em-tishinu-lozhkami/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.