Режим чтения
Скачать книгу

Женщина ниоткуда (сборник) читать онлайн - Жан-Мари Гюстав Леклезио

Женщина ниоткуда (сборник)

Жан-Мари Гюстав Леклезио

Азбука Premium

Жан-Мари Гюстав Леклезио, один из крупнейших ныне живущих французских писателей, в 2008 году стал лауреатом Нобелевской премии по литературе. Он автор тридцати книг – это романы, повести, эссе, статьи.

Впервые на русском языке публикуются две повести Леклезио – «Буря» и «Женщина ниоткуда». Действие первой происходит на острове, затерянном в Японском море, другой – в Кот-д’Ивуаре и парижском предместье. Героини – девочки-подростки, которые отчаянно стремятся обрести свое место в неприветливом, враждебном мире. Леклезио – вероятно, наименее парижский писатель, подолгу живший в странах Южной Америки, в Африке, Юго-Восточной Азии, Японии и на своем родном острове Маврикий, вновь пишет о том, как человек, выросший на лоне первозданной природы, ощущает себя в гнетущем пространстве современной цивилизации.

Жан-Мари Гюстав Леклезио

Женщина ниоткуда

Jean-Marie Gustave Le Clеzio

TEMP?TE

Deux novellas

Copyright © Editions Gallimard, Paris, 2014

© И. Волевич, перевод, 2016

© И. Дмоховская, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

Буря

Посвящается хэнё – женщинам моря с острова Удо[1 - Хэнё (дословно «женщина моря») – в Корее профессиональная ныряльщица, зарабатывающая на жизнь добычей моллюсков и других деликатесов с морского дна. Удо – остров в Южной Корее с единственным в стране коралловым пляжем. (Здесь и далее примеч. перев.)]

Ночь опускается на остров.

Ночь заливает мраком низины, просачивается в канавки между полями, ее темный прилив мало-помалу накрывает все вокруг. И люди спешат покинуть остров. Каждое утро туристы прибывают сюда на восьмичасовом пароме, захватывают свободные пространства, заполоняют пляжи, текут, словно сточные воды, вдоль дорог и тропинок. Чтобы к вечеру, с наступлением темноты, отхлынуть, отступить, исчезнуть. Суда уносят их на материк. И приходит ночь.

Впервые я приехал на остров тридцать лет тому назад. Время все изменило здесь. Я с трудом узнаю окрестности, холмы, пляжи, очертания кратера с его раскрошившимся восточным склоном.

Почему я вернулся сюда? Мало ли на свете других краев, пригодных для писателя в поисках сюжета. Других мест, вдали от мирской суматохи, не таких шумных, не таких беспокойных, других убежищ, где можно сесть за письменный стол лицом к стене и печатать строку за строкой на машинке… Но нет, я захотел снова увидеть этот остров, затерявшийся на краю света, этот уголок без истории, без прошлого, утес, исхлестанный океаном, истоптанный туристами.

Тридцать лет – коровий век. Я приехал сюда ради ветра, ради моря, ради полудиких лошадей, что бродят по лугам, натягивая коновязь, ради коров на темных ночных дорогах, с их скорбным мычанием, подобным звуку туманного горна[2 - Туманный горн (или ревун) включается на судах во время густого тумана.], ради тявканья собак, сидящих на цепи.

Тридцать лет назад на острове не было отелей, только комнаты у мола, сдававшиеся понедельно, да ресторанчики в дощатых павильонах вдоль пляжа. Мы тогда снимали деревянный домик на холме, без всяких удобств, сырой и холодный, но нам он подходил идеально. Мэри Сонг была на двенадцать лет старше меня, ее роскошные черные волосы отливали синевой, как вороново крыло, а глаза золотились, словно осенние листья; она пела блюзы в Бангкоке, в отеле для состоятельных туристов. Почему ей вздумалось уехать со мной на этот дикий островок? Ведь это не я предложил – кажется, она сама первой заговорила о нем. Или, может, она от кого-то услышала про этот дикий скалистый остров, недоступный в сезон бурь. «Мне нужна тишина». Хотя не исключено, что это была моя идея, это я возмечтал о тишине. Чтобы писать, чтобы снова начать писать после стольких потерянных лет. Безмолвие, уединение. Тишина – только ветер и море. Холодные ночи, звездные россыпи.

Теперь все это – лишь воспоминание. Память не имеет значения, не имеет продолжения. Важно одно лишь настоящее. Это я усвоил на собственном горьком опыте. Ветер – мой друг. Он неустанно дует на этот скалистый островок, налетает с горизонта, с востока, штурмует искореженный бок вулкана, спускается к холмам, шныряет в просветах перегородок из блоков лавы, разделяющих поля, скользит по песку из раскрошенных кораллов и ракушек. По ночам в моем номере гостиницы «Happy Day» (каким образом это название – словно оборванная надпись на деревянном ящике, выброшенном морем, – добралось в эти места?) ветер свистит в щелях окон и двери, хозяйничает в полупустой комнате, где ржавая железная кровать тоже напоминает обломок кораблекрушения. У моей добровольной ссылки нет других причин, кроме этого серого неба и серого моря, кроме пронзительных призывов ныряльщиц – собирательниц морских ушек[3 - Морские ушки – съедобные моллюски из отряда брюхоногих.], криков, посвиста – подобия неведомого древнего языка, языка морских животных, населявших мир задолго до появления человека… Ауа, йяаа, аии, аии!.. Женщины собирали моллюсков уже в те времена, когда Мэри показывала мне остров. Но тогда здесь все выглядело иначе. Ныряльщицам было лет по двадцать, они погружались в воду без одежды, только в поясах, набитых камнями, да в масках, снятых с трупов японских солдат. Не носили ни перчаток, ни обуви. Теперь они постарели, ныряют в черных эластичных комбинезонах, в перчатках из акриловой пряжи, в тапочках из яркого пластика. В конце рабочего дня они шагают по обочине, толкая перед собой детские коляски с уловом. А некоторые едут на мотороллерах или бензиновых трехколесных скутерах. У каждой на поясе висит нож из нержавейки. Свои комбинезоны они снимают среди скал, рядом с построенным для ныряльщиц блочным бараком; моются у порога под струей из шланга, а потом расходятся по домам, прихрамывая, разбитые ревматизмом. Ветер унес прочь их молодые годы, да и мои тоже. Небо серое, унылое, как напрасные сожаления. Море беспокойно хмурится, налетает на прибрежные утесы, на острые пики лавы, бурлит и пенится в больших заводях, в горловинах узких бухточек. Без этих ныряльщиц, что ежедневно добывают моллюсков, море было бы для меня враждебной, неодолимой стихией. Каждое утро я вслушиваюсь в крики женщин моря, в хриплый, надсадный звук их дыхания, когда они выныривают из воды, – ауиии, ийяаа, – вспоминаю прошлое, вспоминаю Мэри, ушедшую навсегда, думаю о ее голосе, певшем блюзы, о ее молодости, о моей молодости. Война все стерла, все разрушила. В те годы война казалась мне прекрасной, я хотел написать о ней – пережить ее, а потом описать. Война казалась мне красавицей-девушкой с дивным телом, длинными черными волосами и золотистыми глазами, чарующим голосом, а обернулась старой злобной ведьмой, мстительной мегерой, безжалостной и бесчеловечной. Страшные образы преследуют меня, поднимаясь из самых потаенных глубин памяти. Изуродованные тела, оторванные головы, усеявшие грязные улицы, лужи бензина, лужи крови. Едкая горечь во рту, холодный пот. В закутке без окон, освещенном одной голой электрической лампочкой, четверо мужчин напали на женщину. Двое сидят на ее ногах, третий стянул ремнем ее заломленные над головой руки, четвертый нескончаемо долго насилует ее. Все происходит странно
Страница 2 из 11

беззвучно, как бывает в снах. Слышно только хриплое дыхание насильника и другое, женское – прерывистое, жалобное, задавленное страхом; может быть, сперва она кричала, потому что на нижней губе виден след удара, от которого лопнула кожа и брызнувшая кровь застыла звездой на подбородке. Дыхание насильника учащается, переходит в глухой звериный рык, низкий и мерный звук работающей машины, которая все ускоряет и ускоряет ход и, похоже, никогда уже не остановится.

Мэри появилась много позже – Мэри, которая неумеренно пила и которую поглотило море. «Я могла бы это сделать», – сказала она, когда мы плыли на катере через узкий пролив, отделявший остров от материка. Она вошла в море на закате. Прилив разглаживал волны, подступая к берегу медленными кругами винного цвета. Те, кто видел, как она заходит в воду, потом говорили, что она была спокойна, улыбалась. На ней был ее купальный костюм – голубой полукомбинезон без рукавов; она скользнула в воду между черными рифами, поплыла и плыла до тех пор, пока волны и нестерпимый блеск заходящего солнца не скрыли ее от глаз наблюдавших.

Я ничего не знал, ничего не видел, ничего не предчувствовал. Просто в спальне нашего домика все ее вещи были аккуратно сложены, как будто она готовилась к отъезду. На полу валялись пустые бутылки из-под рисовой водки, раззявленные пачки из-под сигарет. В сумке кое-какие женские мелочи – расческа, щетка для волос, пинцет для бровей, зеркальце, пудра, губная помада, носовой платок, а еще ключ и немного американских и японских денег; все выглядело так, словно она собиралась вернуться через пару часов. Единственный полицейский на этом острове – молодой парень с волосами ежиком, тщедушный, как подросток, – сделал опись. Но оставил все мне, посчитав, что я родственник или друг. Кроме того, мне позволили распорядиться останками – если их найдут, – кремировать или бросить обратно в море. Однако тело так и не нашли, только эти женские вещицы в доме. Наша хозяйка отобрала себе кое-что из одежды, красивые голубые туфельки, соломенную шляпу, чулки, солнечные очки и сумку. Документы я сжег во дворе. А ключ и другие мелочи бросил в море с борта катера, увозившего меня на материк. В глубине мелькнул золотистый блик, и я подумал: наверно, какая-нибудь прожорливая рыба – султанка или пагелл – заглотнула их.

Тело так и не было обнаружено. Мэри, с ее нежной смуглой кожей, с мускулистыми ногами танцовщицы и пловчихи, с длинными черными волосами… «Но почему?» – спросил полицейский. Вот и все, что он произнес. Словно я когда-нибудь мог бы найти ответ. Словно я владел ключом к разгадке.

Когда начинается буря, когда ветер упорно дует с моря, с востока, Мэри возвращается. Только не подумайте, что это галлюцинации или начало безумия (хотя тюремный врач, составлявший медицинское заключение, пометил мою карту роковой буквой ?[4 - ?, ? (пси, греч. ??) – 23-я буква греческого алфавита. С этой буквы начинаются слова «психология, психиатрия»; она стала частью логотипа почти всех психологических организаций мира.]), напротив, все мои чувства обострены, насторожены, распахнуты навстречу тому, что приносят море и ветер. Ничего определенного – и тем не менее это можно назвать ощущением жизни, а не смерти, оно воспламеняет меня, пробуждает воспоминание о наших с Мэри любовных играх в темноте спальни, о долгих ласках снизу доверху, о дыхании и вкусе губ, о страстных поцелуях, которые вызывали у меня блаженную дрожь, о волне любви, медленно накрывавшей наши слитые воедино, живот к животу, тела… все это давно уже запретно для меня, все это я сам себе запретил, ибо мне суждена тюрьма до конца дней.

В реве бури я различаю ее голос, ощущаю ее сердце, чувствую ее дыхание. Ветер завывает в щелях широкого окна, пробирается внутрь под стоны ржавых петель, пролетает по комнате к двери, распахивает створки. В такие дни на острове все замирает. Суда больше не выходят в пролив, мотороллеры и машины останавливают свое мельтешение, день уподобляется ночи, и его мрак вспарывают молнии без грома. Мэри ушла в тот вечер, когда на море был полный штиль и гладкая вода блестела, как зеркало. А во время бури она возвращается, извергнутая, атом за атомом, морскими глубинами. Сперва мне в это не верилось. Я приходил в ужас, до боли сжимал виски, чтобы задушить, отогнать эти образы. Вспоминается мне один утопленник. Не женщина, нет – семилетний мальчик, исчезнувший однажды вечером, мы с Мэри, как и местные жители, разыскивали его почти всю ночь. Мы ходили с фонарем по берегу в поисках пропавшего ребенка. Мы не знали его имени, и Мэри кричала: «Эй, малыш!» Она была потрясена, по ее щекам катились слезы. Тогда дул такой же ветер, и вздыбленные волны выносили на сушу жуткие миазмы морской бездны. На рассвете разнеслась новость: тело мальчика найдено. Мы пробирались между прибрежными скалами, идя на протяжный стон, который принимали за голос ветра, но который был голосом матери ребенка. Она сидела на черном песке, держа на коленях сына. Мальчик был обнажен, его раздело море, оставив на нем только майку, скрученную грязным жгутом на груди. Лицо было мертвенно-белое, но мне сразу бросилось в глаза другое: рыбы и крабы уже добрались до тела, отъели кончик носа и пенис. Мэри не захотела подойти ближе, ее трясло от страха и холода, и я крепко прижал ее к себе в нашей комнате, где мы долго лежали в постели, обнявшись, но не лаская друг друга, а всего лишь обмениваясь дыханием рот в рот.

Меня неотступно преследует тот образ – тело распятой на полу женщины, которую насилуют солдаты, и кровь из ее разбитого рта, засохшая на подбородке темно-багровой звездой. И ее глаза, устремленные на меня, стоящего в сторонке, у порога, – они смотрят сквозь меня, они видят смерть. Я никогда не рассказывал этого Мэри, и все-таки она ушла в море именно из-за той кошмарной сцены – ушла, чтобы уже не вернуться. Море смывает смерть, море все разъедает и разрушает, ничего не возвращая людям, разве что обкусанное детское тельце. Вначале я думал, что вернулся на этот остров, чтобы умереть, тоже умереть. Отыскать след Мэри, войти как-нибудь вечером в море и сгинуть.

Начинается буря, и Мэри входит в мою комнату. Это сон наяву. Меня будит запах ее тела, смешанный с дыханием морских глубин, с их едким, тяжелым духом, острым, зловонным, смрадным и тягучим. Я чувствую запах водорослей в ее волосах. Чувствую нежность ее кожи, разглаженной волнами, усеянной блестками соли. Ее тело колышется в мерцании сумерек, проскальзывает в постель, и мой напрягшийся член входит в нее, вызывая содрогание, держит меня в плену ее ледяного жара, ее тело приникает к моему, губы обхватывают мой пенис, и я весь целиком в ней, и она вся целиком во мне, и так вплоть до оргазма. Мэри, умершая тридцать лет назад, так и не найденная. Мэри, вернувшаяся со дна океана, чтобы шепнуть мне на ухо давно забытые слова своим хрипловатым голосом, вернувшаяся, чтобы спеть мне давно забытые песни, звездные песни, которые она пела мне в баре отеля «Ориенталь», во время нашей первой встречи. Не помню, был ли это солдатский бар и точно ли она была певицей в баре. Глядя на нее, я и представить себе не мог, кто она такая, не знал, что она родилась от американского солдата-насильника[5 - Вероятно, имеется в виду период
Страница 3 из 11

Второй мировой войны.], что мать ее бросила, что девочку взяли на воспитание супруги-фермеры из Арканзаса, что она выросла и вернулась сюда, желая восторжествовать над своим вечным врагом, желая отомстить или же просто в силу атавизма, безжалостно возвращающего людей в ту грязь, где они появились на свет. Но я-то не был солдатом, и она сразу это поняла, оттого и выбрала меня, недотепу в военно-полевой робе, остриженного наголо, который бегал за пехотинцами во время зачисток с фотоаппаратом наготове, дабы создать хронику всех на свете войн. Помню, как мы впервые заговорили с ней после того, как она отпела свои блюзы; это было не то поздним вечером, не то ранним утром, на террасе, нависавшей над Менам-Чао-Прая[6 - Менам-Чао-Прая – река в Таиланде, в дельте которой расположен г. Бангкок.]. Она нагнулась, заметив что-то на полу: там лежала, судорожно дергая крылышками, умирающая черная ночная бабочка, – и в вырезе красного платья я увидел ее обнаженные груди, такие нежные и соблазнительные. Она ничего не знала обо мне, а я – о ней. К тому времени я уже был помечен багровым клеймом преступления, но думал, что все обойдется. Я забыл прошлое, забыл о жалобе, поданной в суд на четверых солдат, изнасиловавших женщину в Хюэ[7 - Хюэ – город в центральной части Вьетнама.]. И на того, кто скрутил ремнем ее руки и ударил в лицо, чтобы заставить молчать, и на того, кто грубо насиловал ее, даже не спустив штаны, и на меня, который смотрел на все это, ничего не говоря, ничего не делая, разве что испытывая легкую эрекцию и не понимая, что смотреть и молчать означало участвовать.

Я отдал бы все на свете, чтобы не входить в этот зал, не выступать свидетелем. Я не стал оправдываться на суде. Молодая женщина сидела тут же, в первом ряду. Я бросил на нее беглый взгляд и не узнал. Сейчас она выглядела моложе, почти девочкой. Она неподвижно сидела на скамье, ее лицо было ясно видно в резком свете неоновой лампы. Маленький рот, плотно сомкнутые губы, гладкое лицо, – казалось, ее кожу натянул тугой черный пучок на затылке. Кто-то зачитывал по-английски ее показания, но она по-прежнему не двигалась. Четверо военных сидели на другой скамье, в нескольких метрах от нее, и тоже не шевелились. И не смотрели ни на кого в зале, упершись глазами в стену напротив, где сидел на возвышении судья. Они-то как раз, на мой взгляд, постарели и обрюзгли, а их лица приняли землистый оттенок, как у всех заключенных.

Я ничего не рассказывал об этом Мэри. Когда я встретился с ней в отеле «Ориенталь», она спросила меня, чем я занимался после армии. Я ответил: «Ничем… Разъезжал по свету, вот и все». Она больше не задавала вопросов, да мне и духу бы не хватило сказать ей правду: «Меня приговорили к тюремному сроку за то, что я был свидетелем преступления и не сделал ничего, чтобы ему помешать».

Мне хотелось жить с Мэри, путешествовать вместе с ней, слушать, как она поет, владеть ее телом и разделять ее жизнь. Но скажи я ей правду, она бы меня прогнала. Я прожил с ней целый год до приезда на этот остров. И в один прекрасный день она решила войти в море. Я так ничего и не понял. Мы жили на отшибе. Нас никто не знал, и никто не мог ей рассказать. Может, она просто-напросто повредилась в уме, другого объяснения ее поступку я не нахожу. Она дала волнам унести себя в бездну. А ведь она великолепно плавала. В Соединенных Штатах, когда ей было шестнадцать лет, ее отобрали для участия в Олимпийских играх в Мельбурне. Ее звали Фаррелл, Мэри Сонг Фаррелл. Сонг – потому что под этим именем ее отдали приемным родителям. Может быть, так звали ее родную мать – Сонг. Или потому, что она пела[8 - Сонг или сон (англ. Song) – песня, зонг.], не знаю. А может, я сам задним числом сочинил всю эту историю.

Я сочиняю не для других – они меня не интересуют. Я не из тех, кто обожает рассказывать свою жизнь собутыльникам в барах. И я не знаком с теми людьми из Арканзаса, с Фарреллами. С фермерами. У них Мэри научилась ухаживать за скотом, чинить мотоцикл, водить трактор. А потом, в один прекрасный день, когда ей стукнуло восемнадцать, сбежала, чтобы жить в других местах, чтобы петь. Это было ее настоящее призвание. И у нее началась совсем другая жизнь, она больше так и не вернулась на ферму. Когда она сгинула в море, я попытался разыскать ее приемных родителей, написал письмо в администрацию округа[9 - Большинство штатов США делятся на округа. Всего в США более 3000 округов.], чтобы узнать их адрес. Но так и не получил ответа.

Я познакомился с Мэри, когда ей было около сорока лет, но выглядела она много моложе. А мне было двадцать восемь. И я только что вышел из тюрьмы.

Буря наделяет меня своей яростью. Мне нужны ее птичьи вскрики, ее шумное могучее дыхание. Именно ради бури я и вернулся на этот остров. Стоит ей разразиться, как все замирает: люди укрываются в домах, захлопывают ставни и баррикадируют двери, сидят, скорчившись в своих скорлупках, в своих панцирях. Исчезают и туристы с их белесыми лицами, пляжными позами и прочими кривляньями. Девушки в мини-шортах на велосипедах, парни на квадроциклах, в очках «Polaroid», с рюкзаками и фотоаппаратами, все они вернулись в город, в свои кондоминиумы, в свои страны, где никогда не бывает бурь.

А островитяне – те «уходят в подполье». Они играют в карты или пьют пиво, сидя на полу, в четырех стенах, при запотевших окнах. Лампочки нервно мигают – похоже, электричество вот-вот вырубится совсем. И тогда магазинные холодильники начнут испускать желтую, как моча, воду; засоленная рыба разморозится, и у нее вытекут глаза; плитки шоколада-гляссе растают в своих обертках. А я вернулся сюда именно ради бури. Тут я снова чувствую себя как на войне, где царил его величество Случай, где я наблюдал паническое отступление войск, слушал неразборчивые приказы, изрыгаемые громкоговорителями. Я иду вспять по времени, переписываю начисто свою жизнь. Мне хотелось бы вновь очутиться на пороге дома в Хюэ и посмотреть на происходящее – так, чтобы мой взгляд остановил время, вызвал смятение, спас женщину от ее палачей. Но нет, прошлое уже не вытравишь из памяти. Остров выносит свой приговор: искупление невозможно. Как невозможно хоть что-нибудь изменить. Остров – последняя пристань, последняя остановка на пороге небытия. Вот почему я сюда и вернулся. Не для того, чтобы встретиться с прошлым, не для того, чтобы по-собачьи разнюхивать след. Но для того, чтобы окончательно убедиться, что я никогда ничего не узнаю. И чтобы буря стерла все дотла, ибо море – единственная непреложная истина.

Мое имя – Джун. Моя мать – женщина моря. Отца у меня нет. Мать зовут Джулией, у нее есть и другое имя, не христианское, но она не хочет, чтобы я его называла. Когда я родилась, мой отец давно уже бросил мать. Она подыскивала для меня имя; ее деда звали Чжун, это китайское имя, так как он был родом из Китая, и вот она назвала меня Джун, тем более что по-американски это означает «июнь», а я была зачата именно в этом месяце. Я рослая, и кожа у меня смуглая; семья моей матери прокляла меня за то, что я незаконнорожденная. Тогда мать увезла меня с собой, и мы с ней поселились на этом острове. Когда я сюда приехала, мне было четыре года, и у меня стерлось из памяти это путешествие и все, что было до него; помню только, что мы сели на пароход, шел дождь и у меня за спиной
Страница 4 из 11

был очень тяжелый рюкзак, в который мать спрятала все свои украшения и другие ценные вещи, чтобы сохранить их в целости, – она думала, что вряд ли кто-нибудь польстится на рюкзак четырехлетней девочки. Позже она продала бо?льшую часть драгоценностей, от них остались только пара золотых сережек и ожерелье, то ли золотое, то ли просто позолоченное. Я помню, что над морем шел дождь. И кажется, я плакала. А может, мое лицо просто было мокрым из-за дождя, так что волосы прилипали к губам. Впоследствии я еще долго верила, что, когда идет дождь, это плачет небо. Но я теперь больше никогда не плачу.

Моя мать не настоящая женщина моря; я хочу сказать, не как здешние хэнё – ныряльщицы, которые занимаются этим ремеслом с детства и похожи на грузных черных китов, особенно когда они выходят из воды, пошатываясь и еле переставляя старые тощие ноги. А моя мать еще молодая, тоненькая и очень красивая, у нее прекрасные гладкие волосы и лицо почти без морщин, вот только руки из-за сбора моллюсков теперь красные, с обломанными ногтями. Моя мать нездешняя. Она родилась в столице и была студенткой, когда забеременела мной. Мой отец бросил ее и уехал неведомо куда, потому что не хотел ребенка, и моя мать решила скрыть свою беременность; не желая позорить семью, она перебралась в провинцию, в сельскую местность. Чем только она ни занималась, чтобы заработать на жизнь, – была подсобницей на утиной ферме, мыла посуду и туалеты в ресторанах. Потом, когда я была еще грудной, перебиралась вместе со мной из города в город и вот однажды, где-то на юге, услыхала об этом острове, села на пароход и приехала сюда. Сперва она работала в ресторанах, потом купила себе маску и комбинезон для ныряния и начала собирать морские ушки.

Большинство женщин моря – старухи. Беседуя с ними, я зову их «бабулями». Когда моя мать приехала сюда, женщины сначала говорили ей: «Что ты будешь здесь делать? Возвращайся к себе в город!» Но она держалась стойко, и в конце концов они ее признали. Научили, как нужно нырять, как задерживать дыхание, как отыскивать места, где обитают моллюски. Но главное, они приняли мою мать, не задавая никаких вопросов о ее муже и обо мне. Они стали моей семьей – семьей, которой у меня никогда не было. Как только я подросла и стала гулять одна, я первым делом шла к ним. Приносила им немного горячего супа, когда они выходили из моря, или фрукты. Мы с мамой живем в домике на холмах, снимаем его у одной старушки, бывшей ныряльщицы, я зову ее «тетушкой». Она вся почернела и скорчилась от работы в море и теперь, после одного несчастного случая, совсем не может нырять – слишком долго пробыла под водой и стала какая-то заторможенная. С тех пор она проводит дни на своем поле, где выращивает батат[10 - Батат – сладкий картофель, ценная пищевая и кормовая культура.], – вскапывает землю, выпалывает сорняки, и я хожу помогать ей после школы. У нее есть пес по кличке Чабби[11 - Chubby – толстощекий (англ.).], потому что он толстый и коротконогий, правда довольно умный. Вот уже год, как с мамой живет один тип. Он назвался Брауном, якобы он англичанин, но я его терпеть не могу. С матерью он говорит ласково, прямо сюсюкает, но наедине со мной у него совсем другой тон, злобный, грубый, приказной, и в голосе проскальзывает странный акцент. Однажды он меня совсем достал, и я сказала, передразнивая этот его акцент: «Не смей так со мной разговаривать, я тебе не дочь!» Он зыркнул на меня так яростно, прямо вот-вот ударит, но все же с тех пор поутих. Мне очень не нравится, как он меня разглядывает – будто раздевает глазами. Перед мамой он изображает нежно любящего, и тогда я ненавижу его еще сильнее.

В школе у меня нет друзей. Вначале мне было там хорошо, но с этого года все изменилось. Несколько девчонок сбились в шайку и нашли себе забаву – принялись издеваться надо мной. Я много раз вступала с ними в драку и побеждала, поскольку я самая рослая в классе, но иногда они подстерегают меня у школы после уроков и швыряют в меня комья земли или камешки, а вдобавок лают, как собаки. Они говорят, что у меня нет папы, что мой отец нищий, что он сидит в тюрьме и поэтому никогда не приезжает ко мне. Однажды я им ответила: «Мой отец не в тюрьме, он погиб на войне». Но они на это только загоготали и крикнули: «Ну-ка, докажи!» – вот так и сказали, а мне и крыть было нечем. Тогда я спросила у матери: «Мой отец – он жив или умер?» Но она смолчала, отвернулась и сделала вид, будто не слышит. Я поразмыслила и пришла к выводу, что девчонки, наверно, правы: моя мать учила меня говорить по-английски с самого детства и все твердила, что это залог моего будущего, но, может, еще и для того, чтобы я знала родной язык отца.

Из всех школьников самый злобный – один мальчишка, его зовут Джо. Он высокий и тощий, старше меня на класс и жутко испорченный. Говорит мне, что я чернокожая. Говорит, что мой отец – чернокожий солдат-американец с военной базы, а мать – шлюха. Твердит это все время, когда я иду по дороге одна и никто из взрослых не может его услышать. Бежит за мной следом и, поравнявшись, бросает вполголоса: «Твоя мать шлюха, а отец – черномазый». Он знает, что я никому это не перескажу, слишком уж будет стыдно. У этого Джо хитрые бегающие глазки, как у бродячего пса, желтые, с такими резкими черными зрачками, и длинный кривой нос. Когда он застает меня одну на дороге, то всегда налетает сзади. Хватает за волосы – а у меня пышные вьющиеся волосы, – вцепляется в них мертвой хваткой и дергает вниз, чуть ли не тыча лицом в землю; я готова заплакать, но сдерживаю слезы, чтобы не доставлять ему такой радости. Ему хочется, чтобы я позвала на помощь маму: «Ну, давай, зови свою мамашу, зови ее!» Но я молчу, отбиваюсь от него пинками, и в конце концов он оставляет меня в покое.

Море… вот что я люблю больше всего на свете. С самого раннего детства я пропадала на море. Когда мы еще только приехали на этот остров, мать устроилась подсобницей в рыбный ресторан. Она приходила туда рано утром и сажала меня в колясочке где-нибудь в уголке, чтобы я никому не мешала. Мама оттирала щеткой цементный пол, чистила баки и котлы, подметала двор и сжигала мусор, а потом работала на кухне – резала лук, мыла ракушки, готовила овощи для супа, разделывала рыбу для суши. А я так и сидела в своей коляске молча, наблюдая за ней. Похоже, тогда я была очень смирным ребенком. Мне не хотелось играть на улице. Хозяйка удивлялась: «Да что с ней, с этой малышкой? Похоже, она всего боится!» Но нет, ничего я не боялась, просто сидела на месте, чтобы защитить свою мать, быть уверенной, что с ней ничего не случится. Ну а потом маме надоело быть прислугой у этих людей. Она договорилась со старухами-ныряльщицами, которые поставляли в ресторан моллюсков, и тоже стала женщиной моря.

С этого времени я каждый день ходила на берег. Шла рядом с матерью, несла ее мешок для сбора ракушек, ее тапочки и маску. Она переодевалась между скалами, где не было ветра. Я смотрела на нее обнаженную, пока она не облачалась в комбинезон для ныряния. Моя мать не такая высокая и плотная, как я, – скорее миниатюрная, худенькая, и кожа у нее очень светлая, только лицо обожжено солнцем. Я помню, как разглядывала ее выступавшие ребра и груди с черными сосками, они потемнели из-за того, что она слишком долго кормила меня своим
Страница 5 из 11

молоком – до пяти или до шести лет. Живот и спина у нее совсем белые, а вот у меня кожа очень смуглая, хотя я не сижу на солнце, поэтому в школе меня и дразнят негритоской. Однажды я спросила у матери: «А правда, что мой отец был американским солдатом и что он нас бросил?» Мать посмотрела на меня так, будто хотела дать оплеуху, и ответила: «Никогда не повторяй того, что ты сейчас сказала. Ты не имеешь права говорить мне такие гадости». И добавила: «Когда ты повторяешь гадости, которых наслушалась от других, это все равно что плевать самой себе в лицо». И с тех пор я никогда больше не заводила с ней этот разговор. Но все равно, мне хотелось бы узнать правду о своем отце.

Когда я была маленькая, то не ходила в школу. Мать боялась, что со мной что-нибудь приключится, а еще – я почти уверена – она стыдилась того, что у меня нет отца. Вот я и проводила время среди прибрежных утесов. Стерегла одежду матери, пока она собирала морские ушки. Мне очень нравилось это место: я устраивала себе гнездышко из шерстяных вещей, садилась, привалившись спиной к черной скале, и смотрела на море. Там еще были такие смешные зверюшки – кажется, земноводные крабы, – которые робко выползали из трещин поглядеть на меня. Они сидели и грелись на солнышке не шевелясь, но при малейшем моем движении сразу удирали в свои норки. Были там и птицы – чайки, бакланы и еще какие-то, серо-голубые, эти подолгу стояли на одной ноге. Мать натягивала свой комбинезон, надевала шапочку, перчатки и тапочки, входила в воду и уже там прилаживала маску. Я следила, как она плывет в открытое море, таща за собой черно-белый буек. У каждой женщины моря свой цвет буйка. Мать заплывала подальше, ныряла, и последнее, что я видела, – ее голубые тапочки, мелькнувшие в воздухе, а потом она исчезала в глубине. Я научилась считать секунды. Мама давно уже меня предупредила: «Досчитай до ста, и, если я не вынырну, беги звать на помощь». Правда, она всегда всплывала гораздо раньше, через тридцать, максимум сорок секунд. Показывалась из воды и кричала. Все женщины моря кричат, поднявшись на поверхность. И у каждой свой, особый крик. Это помогает восстановить дыхание, и крик матери я могу распознать издали, даже не видя ее. Даже среди других криков и других шумов. Он немного похож на птичий – начинается с высокой пронзительной ноты и кончается совсем низкой, вот так: рира! уу-рррауррра! Я спросила у мамы, почему она выбрала такой крик. Она засмеялась и ответила, что не знает – как-то само собой получилось, когда впервые вынырнула из воды. Шутки ради она добавила, что и я закричала точно так же, когда родилась! Мать не всегда ныряет в одном и том же месте. Это зависит от ветра, от волны, а еще от решения женщин моря. Каждое утро они выбирают подходящее место для ныряния, так как хорошо знают, где найти новые колонии моллюсков. Многие думают, что морские ушки плотно прикрепляются к камням на дне, но на самом деле они передвигаются каждую ночь, меняя места обитания либо в поисках пищи, либо для защиты от морских звезд. Морские звезды – худшие враги моллюсков. Иногда мама собирает их в мешок, приносит на берег и оставляет умирать на солнце. А я выбираю самых красивых и потом продаю хозяевам сувенирных ларьков на причале вместе с веточками розового коралла.

Когда я пошла в школу, мне уже не удавалось сопровождать маму на берег, и это меня ужасно огорчало. Сперва я заявила, что не желаю учиться в школе, а хочу стать женщиной моря, как она, но мать ответила, что я должна выучиться и освоить какую-нибудь профессию, потому что добыча моллюсков – слишком тяжелое занятие. Правда, во время школьных каникул она берет меня с собой. Я надеваю сразу несколько маек, оставляю на себе старые дырявые джинсы, натягиваю пластиковые тапочки, маску и плыву за мамой в открытое море, чтобы увидеть морские глубины. Вначале я держала маму за руку, мне было страшновато. Я разглядывала рыбьи косяки, водоросли, морских звезд и морских ежей, которые шевелят своими черными колючками, словно пляшут. Под водой я различаю странные звуки: то ли лопаются пузырьки воздуха, то ли поскрипывает песок. Иногда сверху доносится глухой рокот, это паром идет через пролив. Мама показала мне убежища моллюсков под водорослями, научила отдирать ракушки ножом от скал. У меня есть свой мешок, вернее, сетка для сбора морских ушек, и я складываю в нее свой улов. Но комбинезона у меня нет, и я довольно быстро замерзаю; мама смотрит на мои руки и, если видит, что они побелели, провожает меня до берега. Я кутаюсь в полотенце и гляжу вслед матери, которая снова плывет в открытое море.

А вот когда я сижу в школе, то не знаю, в каком месте мама будет нырять. И как только кончаются уроки, бегу к морю по прибрежной тропинке, пытаясь разглядеть мать среди других ныряльщиц. Я вслушиваюсь в их крики и, различив ее уу-рррауррра, понимаю, что с ней все в порядке. Но бывает, что я ее там не нахожу. И тогда я стою, пристально вглядываясь в море, в каждую волну, и сердце у меня больно сжимается. Бакланы недвижно сидят на верхушках рифов, растопырив крылья, чтобы подсушить их; в такой позе они очень похожи на старых мрачных рыбаков. Возвращаюсь домой, а мать уже там: оказывается, она сегодня не ныряла, потому что море слишком бурное или она устала, и при виде ее я так радуюсь, что хочется громко засмеяться. Но я, конечно, скрываю от нее свои страхи, ведь она занимается этим тяжким ремеслом, чтобы оплачивать мою школу и питание.

Иногда мама рассказывает мне о своем дельфине. Она повстречалась с ним в самом начале, когда только осваивала ныряние, и теперь время от времени он наносит ей визит в море у берега. Она говорит о нем с восторгом и при этом смеется по-детски радостно. У моей мамы чудесные белые зубы, и когда она смеется, то выглядит совсем молоденькой. А вот у меня зубы чересчур крупные и кривые, как покосившиеся косточки домино. Мама у меня очень красивая. Чтобы легче было нырять, она коротко остриглась, и теперь ее черные волосы, жесткие от морской воды, похожи на облегающий шлем. Я обожаю мыть ей голову. У меня самой волосы длинные и курчавые, – наверно, в отца, если он африканец, как утверждает Джо, или в моего китайского деда. Кажется, среди китайцев часто встречаются люди с курчавыми волосами, я уж и не помню, где вычитала это. Моя мать говорит, что ей очень нравятся мои волосы; она не хочет, чтобы я их остригла. Она регулярно моет мне голову, а потом натирает волосы кокосовым молоком, чтобы осветлить.

Я привыкла гулять одна по взморью. После школы я иду туда, вместо того чтобы вернуться домой и сесть за уроки. Я хожу на главный пляж, потому что зимой там всегда безлюдно. Обожаю зиму. Мне чудится, что тогда все отдыхает – море, скалы, даже птицы. Зимой мама выходит из дома попозже, потому что в глубине еще не рассеялся ночной сумрак. На поверхности моря светает раньше, чем на дне. Я иду к утесам, туда, где мама. Море серое, ветер разглаживает волны, и по воде пробегает едва заметная дрожь, как по шкуре коня. Большинство женщин моря не выходят на работу в такую погоду. А мама не боится, она знает, что в эти дни может собрать двойной улов и заработать шестьдесят-семьдесят долларов. Она просит меня помочь ей донести ракушки до ресторанов, особенно когда набирает много морских ушек, а они довольно
Страница 6 из 11

тяжелые. Ныряет она недалеко от берега, рядом с портом, под защитой волнореза, или среди рифов в самом конце пляжа. А я укрываюсь в домике женщин моря и оттуда смотрю, как мать входит в воду и ныряет, мелькнув напоследок прямыми ногами в красивых блестящих голубых тапочках; вода смыкается над ней, я начинаю считать, как в детстве, очень медленно: десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать… и тут она выныривает и кричит, запрокинув голову: уу-рррауррра! – а я отвечаю ей тем же. Однажды я посмотрела телефильм про китов и сказала матери: «Вы, женщины моря, кричите, как киты!» Ее это рассмешило, и она снова заговорила о своем дельфине, который иногда навещает ее в сумерках. И не только ее. Старая Кандо, мамина приятельница и вроде бы незаконная дочь японского солдата, уверяла меня, что тоже общается с дельфином и может с ним разговаривать. По ее словам, он иногда приплывает к ней ранним утром или, наоборот, с приходом ночи, и она с ним «беседует», испуская под водой короткие крики с закрытым ртом или хлопая в ладоши; дельфин снует рядом с ней, так близко, что она может его погладить, а кожа у него очень гладкая и нежная, – вот что она мне рассказала. И тогда я тоже с наступлением сумерек надеваю маску, вхожу в воду и плыву, надеясь встретить дельфина, но пока он так и не появился. Только маме и старой Кандо повезло его увидеть. Особенно он подружился с Кандо, ее он не боится, ведь она такая старая. Я спросила Кандо, какого цвета у него глаза. Она задумалась и пробормотала: «Надо же… странный вопрос…» И сказала, что не знает: то ли голубые, то ли серые. А мама никогда не видела его вблизи, он скользит мимо нее смутной тенью, зато она слышала его голос – короткие радостные вскрики. Ну не чудесно ли?! Вот почему я обязательно тоже стану женщиной моря.

Море полно тайн, но это меня не пугает. Время от времени оно поглощает кого-нибудь из нас – женщину моря, ловца осьминогов или неосторожного туриста, которого волна слизнула с плоской скалы. Как правило, оно не отдает тела погибших. По вечерам, когда женщины моря собираются перед блочным бараком, чтобы окатить себя водой из шланга и переодеться, я сажусь рядом и слушаю их разговоры. Они говорят на островном диалекте, так что я не все понимаю. И произносят слова со странным певучим акцентом, как будто не могут отделаться от своих протяжных криков, с которыми выныривают из моря. Мне кажется, они говорят на языке моря, не совсем похожем на наш, и в этом языке смешаны все звуки, слышные под водой, – и тихое бульканье воздушных пузырьков, и скрипучие шорохи песка, и глухие взрывы прибоя, атакующего прибрежные утесы. Похоже, эти женщины любят меня. Зовут по имени – Джун, знают, что я нездешняя, что я родилась в городе. Но никогда не расспрашивают ни об отце, ни о матери, не лезут в душу, хотя, я уверена, сплетничают у меня за спиной, ну да что с них взять, все люди таковы. Сами они стары, их дети живут далеко отсюда, работают в каких-то фирмах, путешествуют. А меня они любят, может быть, за то, что я напоминаю им собственных детей, дочку, которая выросла и навещает мать раз-два в году, по случаю дня рождения или именин. Они так и зовут меня – дочка или малышка, – хотя я куда выше их ростом.

Матери не очень-то по душе, что я провожу много времени с женщинами моря. Она запретила мне плавать вместе с ними. Боится, что я начну им подражать и тоже стану ныряльщицей. Внушает мне, что я должна хорошо учиться в школе, а потом поступить в университет и добиться успеха в жизни, которого она не смогла достичь из-за меня. Что я должна стать врачом, или адвокатом, или преподавателем лицея – в общем, получить хорошую профессию. Ну или в крайнем случае менеджером в офисе. Но я вовсе не хочу заниматься такой работой, где нужно каждый день ходить в одно и то же место, выполнять приказы вздорной и злобной начальницы, а по вечерам возвращаться к себе и ложиться спать. Мне нравится то, чему учит меня море и эти старухи-ныряльщицы, когда они выходят из воды, разводят костер из досок у стены барака и раскладывают на черном камне, под лучами заходящего солнца, сокровища морских глубин – переливчатые раковины морских ушек, узкие черные ракушки с мидиями, морские звезды, каракатицы. Мне кажется, на дне моря скрывается целый мир, волшебный мир, непохожий на все, что мы видим на суше. Этот мир не назовешь сухим и твердым, он не ранит кожу или глаза, там все течет и скользит, медленно и плавно. О море сложено много легенд – например, история одной старухи, которую спас от тигра морской дракон, или сказки о чудовищах, глотающих моряков, – в общем, все, что рассказывают детям. Но такие истории не по мне. Море я себе представляю скорее дверью в иной мир, в страну, где все голубое, светлое, но в то же время и мрачное; где все зыбко, но и несокрушимо, – загадочное, мерцающее царство. Холодное царство, где обитают стайки прозрачных рыбок, где и звуки совсем иные – не гомон людской речи, не подозрительные или угрожающие шумы, – здесь вас окружает и манит тихий шепот бездны, и, когда вы поддаетесь ее чарам, вам уже не хочется обратно, на сушу.

Вот что открывают мне эти женщины моря, когда выходят из воды. Они пошатываются, пробираясь между утесами; их тела в черных блестящих комбинезонах, с неуклюже расставленными руками, вздутыми животами и дряблыми грудями, утрачивают легкость воды, ее юную упругость; ветер сбивает их с ног, небо давит на головы, солнце жжет слезящиеся глаза. Они вытираются, сморкаются в пальцы, плюют в лужи. Потом вываливают на плоскую скалу свою добычу – наутилусов, морских ежей, морские ушки; ногти у них на руках черные и корявые, шеи морщинистые, как у черепах. Они не разговаривают. Молча стаскивают с себя комбинезоны, и я им помогаю – тяну за рукава, стараясь не смеяться. Их кожа пахнет морем, седые волосы завиваются от влажности. Однажды я сказала: «Ну вот, похоже, я родилась в морской глубине, у меня от природы курчавые волосы». Потом они загружают улов в детские колясочки – наверное, в них-то они и прогуливали своих дочерей, когда были молодыми мамашами. И уходят, шагая вереницей по обочине, не обращая внимания на машины с туристами и на любопытных, которые останавливаются, чтобы сфоткать их. А потом они расходятся по домам. На суше эти женщины тяжелы на подъем, неповоротливы, похожи на старых увечных чаек, но мне они кажутся красивыми. Особенно я люблю старую Кандо. Когда я возвращаюсь домой, мама строго смотрит на меня. А Браун – тот однажды попробовал учить меня уму-разуму, но я только холодно взглянула на него, и с тех пор он молчит, побаивается моих насмешек. Да, уж лучше ему помолчать – целее будет.

Все никак не доберусь до рассказа о мистере Кио. Это я его так называю, на самом деле его имя – Филип. Он иностранец. В первый раз я встретила его в порту, он сидел на волнорезе и удил рыбу. Снаряжение у него шикарное, самое что ни на есть современное. Спиннинг из стекловолокна, первосортные катушки. В красной пластмассовой коробке полный набор крючков, разные лески, поплавки, свинцовые грузила и вдобавок ножичек из нержавейки, с массой лезвий, складными ножницами и щипчиками для ногтей. А в другой коробке, металлической, полно червей и креветок для наживки. В тот вечер я пришла на волнорез, чтобы поглядеть, как отчаливает
Страница 7 из 11

паром, и он там сидел, совсем один. Мне очень нравятся иностранцы, вот я и подошла к нему поговорить. Обычно я такого не делаю, но в тот вечер мне почему-то захотелось поболтать с этим незнакомцем. Выглядел он довольно-таки нелепо – городская одежда, которая, похоже, сильно его стесняла, а снасти, наоборот, как у заядлого рыболова. Все это было очень странно, а главное, ново для меня.

– Вы классно снарядились, сразу видно – сечете в рыбной ловле! – сказала я.

Он посмотрел на меня так, будто старался понять, не смеюсь ли я над ним. И вроде бы даже не удивился, что я говорю на его языке. Потом ответил:

– А-а-а… ну да. Только хорошая снасть не решает дела.

И добавил с легкой усмешкой – что мне очень понравилось, я впервые слышала, как мужчина говорит вот так, не стыдясь: «Я в этом ничего не смыслю, рыбачу впервые».

У него смуглое лицо с сероватым оттенком кожи, вьющиеся, довольно длинные волосы, насколько можно разглядеть, потому что он носит бейсболку с датой 1986. Плотный, широкоплечий мужчина с большими руками. Сразу видно, что его одежда – пиджак и брюки, черные лакированные туфли – не годится для рыбалки. Но и на туриста он тоже не похож.

– Значит, вы приехали сюда, чтобы научиться ловить рыбу, так, что ли?

Он глядит на меня серьезно, без улыбки. Наверно, ему кажется странным, что какая-то тринадцатилетняя девчонка пристает к нему с вопросами. Он забрасывает удилище таким резким взмахом, что оно свистит в воздухе, а потом, когда грузило плюхается в воду, метрах в десяти от волнореза, спрашивает:

– А вы, значит, собираетесь научить меня рыбачить?

В его голосе звучит неприкрытая ирония, но меня трудно смутить. И я отвечаю: «Да, могла бы и научить. Я в этом неплохо разбираюсь. Рыбачу с раннего детства». И добавляю, чтобы показать, какая я умная: «Знаете, здесь больше нет никаких других развлечений». Не отвечая, он сматывает леску, а я продолжаю: «Надо знать места. Тут, например, вы ничего не поймаете – слишком мелко, и ваша наживка запутается в водорослях». И именно в этот момент его крючок, как нарочно, цепляется за что-то в глубине. «Вот видите, – говорю я, – зацепились». Выругавшись, он изо всех сил тянет на себя удилище так, что оно вот-вот сломается. «Погодите, дайте я помогу». Взявшись за удилище, я начинаю тихонько водить им из стороны в сторону, потом сажусь на корточки и мягкими движениями подтягиваю его к себе, словно собаку на сворке. Через минуту леска высвобождается, и он снова начинает сматывать ее. Из воды выныривает крючок с целым пучком водорослей. Незнакомец наконец-то улыбается, вид у него довольный. «Я вижу, вы мне не соврали». Теперь он говорит со мной совсем по-дружески: «Вы действительно в этом разбираетесь. Ладно, можете давать мне уроки, если найдете время». На что я отвечаю: «Да я всегда свободна, когда не в школе». Вот тут-то он и назвал мне свое имя – Кио Филип. Мне оно понравилось. Я сразу подумала: с человеком, которого так зовут, можно дружить. И я еще долго объясняла ему, как ловят рыбу, и указала хорошее местечко по другую сторону волнореза, где прилив не мешает забрасывать удочку. Но уже темнело, и я собралась домой. Перед уходом я сказала мистеру Кио: «Завтра воскресенье. Если хотите, могу вам показать, где лучше всего удить. То есть самые лучшие места, понимаете?» Он взглянул на меня все с той же легкой улыбкой и спросил: «О’кей, значит, завтра утром?» Но я ответила: «Нет, после полудня, по утрам я хожу с мамой в церковь». Собирая свое хозяйство, он еще спросил: «Вы, наверное, не знаете, где я живу?» Но я ответила, снисходительно усмехнувшись: «Все знают, где вы живете, мистер Кио. Здесь все обо всех известно, ведь это совсем маленький островок». И добавила, потому что не была уверена, что он понял: «Вы просто выходите из дома, а уж я вас сама найду». Вот так мы и подружились – мистер Филип Кио и я.

К концу лета туристский сезон входит в полную силу. Ненавижу лето – сезон забвения или, по крайней мере, сезон, когда все делают вид, будто забыли о плохом. Каждый день людской прилив накрывает остров, так растекается грязная булькающая вода, делясь на тысячи ручейков и проникая во все пустоты, во все дыры. Еще какой-то краткий миг – в шесть часов утра, когда уже совсем рассвело, – все спокойно и безлюдно. В открытом море виднеются одни только ныряльщицы, добывающие моллюсков, да несколько птиц. Но минуту спустя начинается вторжение. Нашествие черных насекомых. Они шныряют всюду, куда ни глянь, выпустив свои щупальца и растопырив крылышки; плавают, катаются, иногда даже летают, – я сам видел мужчину, привязанного стропами к катеру, который домчал его по воздуху до самого пляжа: ветер надувал его прозрачные крылья и волок животом по песку, как какого-то чудовищного пестрого краба. Я придержал его, остановил. Он обратил ко мне багровое лицо, отряхнулся и прохрипел: «Spassiba!» Какие недобрые ветры занесли его в эти края?!

Шум и жара заставили меня сбежать из тесного номера отеля рядом с портом. Хозяин отеля дал мне напрокат палатку – явно из остатков армейского имущества, – и я расположился на другой оконечности острова, там, где нет пляжей, а есть только черные утесы, грозно ощетинившиеся острыми пиками. Правда, здесь мне досаждают морские членистоногие, но уж лучше они, чем эти человекоподобные насекомые. Мэри часто говорила, что я безнадежный, упертый холостяк. И дразнила меня маменькиным сыночком, муси-пуси. Она ведь ничего не знала о моей жизни. И нечасто рассказывала о себе. Однажды ночью, когда она горланила песни, расхаживая по берегу, я сказал ей, что в любом другом месте ее сочли бы ненормальной. Она перестала петь и с горечью призналась, что когда-то ее и засадили в психушку по рекомендации врача – друга семьи. Она называла это заведение Белым домом. Потому что там все было белое – стены, потолки, халаты врачей и медсестер и даже лица пациентов.

Я почувствовал, что нужно чем-то утешить ее, и сказал безразличным тоном: «Подумаешь, меня тоже однажды засадили». Она спросила: «И тоже в Белый дом?» Я ответил: «Нет, в тюрьму». Любая другая тут же поинтересовалась бы: «А за что? Что вы натворили?» Но Мэри не задала ни одного вопроса. Она промолчала, и я не стал ничего объяснять. Я не расположен к исповедям.

Когда я не рыбачу, то гуляю по острову. Вдали от моря туристов намного меньше. Их привлекают пляжи и знаменитые «виды», а не огороды с бататом и луком. Летом тропинки буквально раскалены. От земли исходит острый, тяжелый дух. За изгородями пасутся невозмутимые коровы. Солнце нещадно сжигает глаза. Помнится, мы с Мэри днем спали, а жили по ночам. Домик, который мы тогда снимали, сохранился до сих пор; впрочем, это, скорее, хижина из обломков бетона и досок, с крышей из рифленого железа. Мне сказали, что ее перекупил какой-то иностранец, японский архитектор. Якобы у него грандиозные планы модернизации острова – возведение отеля «четыре звезды» плюс вертолетная площадка и спа-процедуры с морской водой. Его кумир – архитектор Тадао Андо[12 - Тадао Андо (р. 1941) – всемирно известный японский архитектор, не получивший специального образования, но удостоенный многих международных наград за работы в области дизайна и архитектуры.]; полагаю, этим все сказано. Ну что ж, Бог ему в помощь!.. Мы с Мэри выходили из дома в сумерках, точно
Страница 8 из 11

вампиры, дождавшись, когда солнце растает в вечерней дымке. И плавали в темноте, вздрагивая от скользких прикосновений водорослей к животу. Однажды, при свете тонкого лунного серпа, мы занимались любовью в воде у самого берега, сплетаясь телами на манер дюгоней. Это было давно, очень давно. Мне казалось, что я все забыл, но стоило вернуться сюда, и каждое мгновение прошлого ожило в моей памяти.

Когда я приехал на остров, после стольких-то лет, то думал, что протяну здесь от силы два-три дня, не больше. Я снял номер в маленьком припортовом отеле возле причала, куда подходил паром; подо мной, на первом этаже, располагались магазинчики, и там же туристам давали напрокат мотороллеры и велосипеды. Мне нужно было всего лишь удостовериться, что от прошлого ничего не осталось, что оно бесследно стерлось и уже не вызывает никаких чувств, кроме желания усмехнуться и пожать плечами. В первый день я ничем не занимался, только наблюдал, как причаливают и отходят суда, как спускаются по трапу вереницы пассажиров, а за ними выезжают из грузового отделения машины и велосипеды. Туристы в большинстве своем были совсем молоды – влюбленные парочки, группы детишек. Я насмотрелся на них до тошноты, до острой головной боли. Зачем они понаехали сюда? По какому праву? Чего желают все эти смазливые хищники в своих ярких анораках, кедах, бейсболках и солнечных очках? Известно ли им хоть что-нибудь об опасности, реющей над островом, о ночных духах, о темных силах, затаившихся в глубоких расщелинах на дне морском? Довелось ли им хоть раз в жизни видеть утопленника? Я всерьез ненавидел их. Считал приезжающих и отъезжающих – сотнями, тысячами. И все были похожи как две капли воды.

Ночами я бродил по дорогам и вдоль моря, и в глубине острова. К этому времени туристы уже возвращались на материк. А мне все чудилось, что некоторые из них остались и прячутся в зарослях, чтобы шпионить за мной. Было холодно, свистел ветер – спутник поднимавшегося прилива. Луна пряталась за туманной завесой неба, море казалось темной застывшей массой. Я пробирался вперед, то и дело оступаясь и расставляя руки, чтобы сохранить равновесие. Цепные собаки лаяли у меня на пути. В темном хлеву мычала корова. И внезапно моя память проснулась. Я шел по этой дороге, одинокий, незрячий в кромешной тьме, и одновременно был здесь прежний, на тридцать лет моложе, вместе с Мэри. Я шагал рядом с ней и вдруг стал целовать ее в шею у самых корней волос. Она удивленно взглянула на меня, отстранилась, но я ее удержал, и вот так, тесно обнявшись, мы дошли до пляжа, сели на колючий песок и долго слушали шум моря. Это были наши первые объятия здесь, на острове.

Мы с ней проговорили бо?льшую часть ночи до того, как вернуться в нашу халупу. Та ночь хранилась во мне, где-то глубоко, и вот теперь вдруг возникла опять, так явственно, словно ничто нас от нее не отделяло. Это было и больно, и сладко, мучительно, жестоко, невыносимо. Я почувствовал дурноту, головокружение. Именно в этот миг мне стало ясно, что я приехал сюда для того, чтобы остаться, и человекоподобные насекомые, что каждодневно вылупляются и умирают здесь, совершенно ни при чем. Мне нужно было заново перебрать всю логическую цепочку этой истории – исчезновение Мэри не стало ее концом. Нужно было постараться понять. Испить до дна чашу горечи, сладкого яда несчастья.

Итак, я оставил за собой гостиничный номер, расположился там надолго. Чтобы ввести хозяина в заблуждение, купил у него спиннинг, крючки, коробку с наживками. Взял напрокат палатку. И вот теперь ночами, когда стихает ветер, присаживаюсь на дюне, у края пустынного пляжа, неподалеку от бетонных будок с туалетами. И слушаю море.

Островитяне со мной не заговаривают. Они не признают меня своим, хотя и враждебности не проявляют. Вот преимущество мест, осаждаемых толпами туристов. Слово «иностранец» здесь утрачивает свое значение.

Никто мной не интересуется. Никто меня не помнит. Никому ничего не говорит имя Мэри. Конечно, это очень давняя история, но причина не во времени. Ветер и море – вот кто стирает, уничтожает все воспоминания. Здесь каждый год насчитывают десятки утопленников. Это женщины моря – задохнувшиеся ныряльщицы, которых удерживают в глубине свинцово-тяжелые пояса. Это жертвы декомпрессии, остановки дыхания, сердечных приступов. Ветер завывает над узенькими полями батата, стонет в просветах загородок, сложенных из блоков лавы. Я поглощен горьким и тщетным поиском. Разве эти люди могут понять? Их забота – повседневная жизнь, сегодняшний день, а те, кто уходит, не возвращаются никогда. Моя страсть мучительна и в то же время приятна. На медицинском языке это называется «зависимостью». Именно ее мне описывали военные, за которыми я бегал с блокнотом наготове. Они не говорили о боли. Они говорили о наслаждении болью, постоянной, возбуждающей болью, которая становится необходимой, как наркотик. С болью, которую нужно холить и лелеять, ибо, если она исчезнет, ее сменит пустота и тогда останется только одно – умереть.

Я вижусь с мистером Кио каждый день. Сперва я сама ходила его встречать. После школы или в выходные я шла через поля, а потом берегом и там находила его. Но теперь он ищет меня. А я жду среди скал. Он приходит со своим спиннингом, забрасывает в воду наживку, но это ему быстро надоедает, потому что улов у него никакой. Разве что несколько мелких прозрачных рыбешек – один хребет да чешуя. А вот когда я берусь за дело, мне часто попадается крупная рыба – китайский карась или камбала. Мистер Кио не очень-то умелый рыболов. Никак не научится насаживать креветок на крючок, хотя я сколько раз ему показывала, как нужно делать: начинать с головы и протягивать до хвоста. Но он не может с этим сладить, у него слишком толстые и неловкие пальцы. Хотя руки довольно холеные, и мне это нравится. И ногти не обломанные, он о них заботится, подстригает ножничками, подпиливает, приятно смотреть. Не люблю мужчин с грязными ногтями, как у мистера Брауна, дружка моей матери. У мистера Кио руки чуточку сморщенные и довольно темные, а вот ладони светло-розовые. И хотя пальцы у него неловкие, кожа на ладонях всегда гладкая и сухая, а я терпеть не могу людей с влажными руками. Меня прямо тошнит от теплых, потных ладоней. Вот у меня самой руки всегда сухие – сухие и прохладные. И ступни всегда холодные, но, похоже, они такие у многих женщин.

Мы забрасываем снасти и болтаем, пока совсем не стемнеет. А чаще вообще забываем о рыбалке. Когда задувает ветер и на море сильная волна, удить – напрасный труд, рыба прячется на глубине, по своим норкам. Мистер Кио неподвижно сидит в скалах и глядит на море. Когда он смотрит на море, у него всегда печальное лицо. Такое, будто серый цвет моря заволакивает и его глаза.

«О чем вы думаете?» – это я у него спрашиваю. Вообще-то, вряд ли тринадцатилетняя девчонка может интересоваться, о чем думает такой старик. Но его это совсем не удивляет. «Думаю о своей жизни», – говорит он. «А вы, наверно, много всего успели в жизни?» Он отвечает не сразу. Я-то привыкла к старикам, всегда вызываю на разговор женщин моря. Наверняка многие сочли бы это странным – то, что я с ними беседую. Но я-то знаю: старым людям приятно, что молодые их расспрашивают. Наверно, когда я состарюсь, мне тоже
Страница 9 из 11

будет это приятно. «Я учился на архитектора, а потом стал журналистом. Начал работать, когда проходил военную службу, посылал в газеты статьи о том, что происходит на фронте. Я люблю писать, но мне никак не удается написать книгу. Вот я и приехал сюда, чтобы на свободе написать книгу». Он говорит с непривычным акцентом, подбирая слова. Мне нравится его английский, у него такое «британское» произношение, я слушаю, а потом, оставшись одна, повторяю его слова. И мне кажется, что его английский отличается от того, которому научила меня мать. Мистер Кио сказал, что у меня хорошее произношение, – может, потому, что мой отец американец, но этого я ему, конечно, не сообщила, это никого не касается. Мне нравится говорить на другом языке, чтобы ребята в школе меня не понимали. Поэтому я попросила мистера Кио: «Научите меня, пожалуйста, другим словам вашего языка». Мне показалось, что ему приятна эта просьба. Он рассмеялся, услышав ее, и, я уверена, почувствовал себя польщенным. Взрослые любят учить детей, не важно чему. А это хотя бы вознаградит его за неумение ловить рыбу. И вот он называет мне новые слова: «Angle, thread, hooks, snapper, starfish»[13 - Рыболовный крючок, леска, наживка, подсечка, морская звезда (англ.).]. И произносит другие, которых я не понимаю, – всякие морские термины: «Starboard, stern, sea bass, bow, aft bow, mooring»[14 - Правый борт, корма, морской окунь, нос корабля, ют (надстройка в кормовой части), швартов (англ.).]. Но мне хочется запомнить не значение этих слов, а их звучание. Хочется их петь. Я прошу мистера Кио повторить и внимательно смотрю на его губы, чтобы понять, как он их произносит. Больше всего мне нравится, что, в отличие от большинства людей, мистер Кио никогда не задает мне вопросов личного характера. Например, ни разу не спросил: «Сколько вам лет?» Или: «В каком вы классе?» Может, он считает меня большой – не совсем взрослой, но почти – и поэтому разговаривает со мной на равных. Я часто говорю, что мне шестнадцать или восемнадцать лет. Я и вправду высокого роста, гораздо выше здешних женщин, и грудь у меня уже как у взрослой, и месячные давно начались. Они пошли с начала учебного года. Впервые это случилось в школе, прямо в классе, и мне было жутко стыдно, я даже боялась подняться со стула. А во второй раз я так намочила постель, что подумала: наверное, я описалась, но нет, это была кровь. Пришлось мне вставать посреди ночи и отстирывать простыню на улице, холодной водой, потому что мама всегда говорила, что кровь отмывается только холодной водой.

«А вы, мистер Кио?» Обращаясь к нему, я говорю «мистер Кио». Так в армии говорят «yes sir» или «no sir». Как будто я тоже имею право задавать ему вопросы. Хотя почему «тоже», он-то никогда ни о чем меня не спрашивал. «Вы женаты? У вас есть дети?» Он мотает головой: «Нет, не женат, и детей нет». – «Это печально, кто же будет о вас заботиться, когда вы совсем состаритесь?» В ответ он только пожал плечами, – видно, что ему на это плевать.

Потом мы долго молчали, и он, и я. Мне подумалось, ему неприятны вопросы личного характера: в таких случаях у мистера Кио лицо мгновенно застывает. Он из тех людей, что не каждый день встретишь; такой не станет распускать язык по пустякам. Он особый человек, загадочный. Лицо у него омраченное. Вот я с ним разговариваю, и вдруг на его глаза, на его лоб словно туча набегает.

Мы с мистером Кио придумали одну странную игру. Уж и не помню, кто из нас ее затеял – он или я. Мы играем в нее именно тогда, когда у него такое вот омраченное лицо. Сперва мы просто дотрагивались на пляже до всего подряд – до обломков дерева, до водорослей. Потом решили делать это по очереди, представляя, будто перед нами шашки или костяшки домино, а на самом деле обыкновенный мусор, которого полно на песке и в расщелинах скал, – сухие былинки, птичьи перышки, пустые раковины. Мы собираем все это, делаем игровое поле из очищенного, разглаженного песка, и мистер Кио говорит: «Ваш ход!» Я кладу перед ним обрывок веревки. «Мой ход!» – говорит мистер Кио и кладет передо мной засохший, перекрученный лист водоросли. «Ваш ход!» Осколок мутного стекла. «Мой!» Плоский камешек. «Ваш!» Я кладу другой камешек, поменьше, но с красными прожилками. Мистер Кио растерянно смотрит вокруг, но не находит, чем крыть. «Ваша победа», – говорит он. Со стороны это, конечно, выглядит по-идиотски, но для нас в этой игре кроется какой-то особый смысл. Камешек с красными прожилками действительно достоин победы. А главное, во время этой игры мистер Кио забывает все, что его гнетет. В его глазах тает хмурая тень, они светлеют, смеются и отражают солнечные блики, пляшущие на воде.

Вот такая у нас игра. Я назвала ее попросту – «мой ход – ваш ход». И когда мы за нее садимся, то забываем обо всем на свете. Время для нас больше не существует. Мы могли бы играть бесконечно. Меня это смешит, а вот мистер Кио сохраняет полную серьезность. Даже когда он выкладывает совсем уж бросовую или потешную вещицу, лицо у него невозмутимое. Только глаза говорят обратное. Мне очень нравится цвет его глаз, когда мы играем.

Я, кажется, забыла описать цвет глаз мистера Кио. Они зеленые, но переменчивые – от светло-зеленого, салатного, до темно-зеленого, как морская вода. А иногда это цвет подошвы взметнувшейся волны, когда она насыщена воздушными пузырьками и каплями дождя. На его смуглом лице эти глаза сияют, как два светлых огня. И если я долго смотрю в них, у меня слегка кружится голова. Тогда я отвожу взгляд и нагибаюсь, отыскивая в песке предмет, который можно поставить на кон, чтобы продолжить игру. И мое сердце бьется сильнее обычного; мне кажется, если я буду и дальше смотреть в эти зеленые глаза, то просто упаду в обморок. Но я, конечно, ни за что не признаюсь ему в этом. Впрочем, он никогда и не смотрит на людей слишком долго, да и судить я могу только по себе, потому что ни разу не видела, как он разговаривает с другими. И потом, я заметила еще одно: когда он уходит, то надевает темные очки, даже в сумерках.

Мы видимся почти каждый день. Мистер Кио занял важное место в моей жизни. Я написала это в своем дневнике, ведь я ни с кем не могу об этом говорить. Выйдя из школы, а по воскресеньям из церкви, я сразу бегу через поля батата к берегу. Издали я узнаю его фигуру, его костюм, полы пиджака, развевающиеся на ветру. В первое время он даже галстук надевал, отправляясь на рыбалку. Но в ветреные дни галстук хлестал его по лицу, и в конечном счете он с ним расстался. Все-таки мне нравится, что он одет так элегантно, не чета туристам, – эти уверены, что по острову нужно разгуливать в цветастых бермудах или в желтых анораках. В дождь он ходит с зонтиком, но не с новомодной дурацкой складной фитюлькой, а с солидным черным зонтом, как бизнесмены в Англии. Однако бешеный ветер и этот однажды вывернул наизнанку, и мистер Кио решил обходиться вообще без зонта, так что дождевая вода барабанит по его бейсболке, пропитывает пиджак. Ну а когда погода совсем уж скверная, он сидит в своей палатке. Он поставил ее в дюнах, подальше от пляжа. Палатка сшита из зеленой нейлоновой ткани и держится на металлических колышках. Он взял ее напрокат у хозяина отеля. И в непогожие дни мы спасаемся от дождя в этой палатке. Над входом есть что-то вроде навеса, и вот мы сидим там, а ноги мистера Кио высовываются наружу. Я обожаю такие
Страница 10 из 11

дни! Мне чудится, будто мы с ним где-то далеко-далеко, в неведомой стране – в Америке или в России. В стране, откуда мы никогда не вернемся. Я гляжу на волны, бегущие рядами по молочно-серому морю. На горизонте сгущается туман. И я воображаю, будто мы плывем на корабле, который увезет нас на край света.

Мы разговариваем, разговариваем, без конца разговариваем. Вернее, говорю-то главным образом я. Хотя мистеру Кио всегда есть что сказать, он знает все на свете. Потому что он писатель. Но при этом совсем не важничает, просто у него всегда готов ответ на любой вопрос. Ведь он знаком с самыми разными людьми, побывал в самых разных странах, овладел самыми разными профессиями. Мне кажется, именно поэтому он и грустит. Ведь это очень грустно – знать все на свете, разве нет? Сперва он отвечал не так уж охотно. Выслушивал мою болтовню, но, похоже, думал о чем-то другом. Я расспрашивала о его путешествиях, о его журналистской работе, но он как будто меня не слышал. И тогда я тормошила его: «Эй, мистер Кио! Месье!» Он вздрагивал: «Что вам?» – «Почему вы меня не слушаете? Наверно, думаете, что я маленькая и ничего интересного не скажу?» Да, вот такой я уродилась – совсем не боюсь взрослых. Даже школьных учителей. Запросто могу ткнуть их кулаком, ущипнуть. Но делаю это беззлобно, просто чтобы они встряхнулись. «Вы что, заснули? Вы умеете спать с открытыми глазами? Берегитесь, ветер может повалить вас, ветер может снести вас в море!» Это приводит его в чувство. Он становится внимательней. Иногда его даже смешат мои шутки. Я подражаю его произношению, его манере говорить, начинать все свои фразы с «э-э-э… н-ну…», если он не знает, как ответить. Зато ему хорошо знакомы все виды птиц – буревестники, глупыши, водорезы, морские ласточки, а также насекомые – бабочки, жуки-скарабеи и пресловутые морские тараканы, которые кишат между скалами во время отлива. Может, он учитель, только больше не работает в школе? Может, его уволили из-за какого-нибудь скандала, например, из-за того, что он педофил и приставал к девочкам у себя на родине, а в результате ему пришлось скрываться здесь? Такая мысль показалась мне забавной, я даже попробовала намекнуть ему на это, но он меня не понял. Или просто не захотел слушать. Нет, я не могу представить себе мистера Кио в роли старого развратника, который на уроках физкультуры щиплет девчонок за попки. Да и внешне он на учителя не похож. Невысокий, слегка сутулый; правда, у него красивые плечи, а когда он не носит бейсболку, то видно, что у него густые вьющиеся волосы, в которых поблескивает седина, – это очень элегантно. А может, он полицейский и прибыл на остров, чтобы расследовать какое-нибудь преступление. И притворяется, будто ловит рыбу, а сам наблюдает за людьми, кто куда ходит. Но тогда это очень странный полицейский, и вряд ли он стал бы щеголять в черном костюме и белой рубашке!

Я ему задаю самые неожиданные вопросы – то есть неожиданные для девчонки моего возраста. Например, спросила однажды: «Вам где бы хотелось умереть?» Он смотрел на меня, не отвечая, – наверно, никогда об этом не думал.

«А вот я хотела бы умереть в море. Но не утонуть, а просто – исчезнуть в море и уже не вернуться. Так, чтобы волны меня унесли далеко-далеко».

Его лицо как-то странно сморщилось – я решила, что он сейчас рассмеется. Но, приглядевшись, увидела, что это, скорее, гневная гримаса. «Зачем вы говорите такие вещи? Кто вас надоумил исчезнуть в море?» Впервые он как будто рассердился на мои слова. Потом добавил, уже чуть спокойнее: «Вы не понимаете, о чем говорите! Болтаете какие-то глупости!» Мне стало ужасно стыдно и захотелось сжать его руку, приникнуть головой к его плечу, чтобы он меня простил, но вместо этого я обиженно возразила: «Во-первых, почему же это глупости? Я не дурочка, я думаю о смерти, хоть мне еще расти и расти». И это правда, я много раз приходила на берег моря и представляла, как бросаюсь в волны и позволяю им унести себя. Без всякой причины, просто потому, что мне обрыдла школа и до смерти надоел дружок моей матери, который все время пристает к ней со всякими идиотскими нежностями и бреднями.

«Джун, не будем больше говорить об этом». Он впервые назвал меня по имени, и я тут же растаяла: значит, я для него не пустое место, не безмозглая девчонка, которая от скуки пялится на поплавок его спиннинга, пляшущий в воде у пристани. Перед уходом я легко чмокнула его в щеку, очень быстро. Но успела ощутить запах его жесткой кожи и другой, кисловатый, так пахнут почти все старики. Как будто он мне отец или дед – в общем, какой-нибудь родственник. А потом убежала без оглядки.

Не понимаю, как это меня угораздило. Хотя, в общем-то, все случилось именно так, как нередко бывает со мной: я почти не обращаю внимания на окружающее, рассеянно разговариваю, слушаю и только потом замечаю, что рядом кто-то есть, а раньше никого не было. На скамейке, в ресторане, на пляже. Или вот на этой широкой бетонной дамбе, куда я хожу удить рыбу, даром что ничего в этом не смыслю; просто рыбалка позволяет мне проводить часы в созерцании моря, и тут уж никто не станет гадать, зачем я здесь рассиживаюсь, вот и все. А она появилась и заговорила со мной. Вторглась в мою жизнь. Девчонка! Утверждает, что ей шестнадцать лет, но я-то вижу, что это вранье: ведь она еще учится в школе, а в этих краях в шестнадцать лет уже работают, выходят замуж, а не болтаются на дорогах и волнорезах, точа лясы со стариком. Только этого мне не хватало – чтобы меня, при моем-то прошлом, застукали с малолеткой! Я абсолютно уверен, что единственный здешний полицейский следит за мной; куда ни пойди, он уже тут как тут, медленно проезжает мимо в своей двухцветной тачке, искоса поглядывая на меня. Ждет любого предлога, чтобы арестовать, чует, что я подозрительный тип, одинокий волк, который только притворяется туристом. Сколько раз он проезжал мимо, когда мы с Джун возвращались с рыбалки. Притом он ничего не говорит, притворяется, будто не видит, а это еще хуже.

Ее зовут Джун. Должен признаться: мне очень нравится это имя. Уверен, что Мэри была бы рада с ней познакомиться. Одна ее грива чего сто?ит: густые вьющиеся волосы, черные с рыжеватым отливом. Чаще всего она стягивает их в пучок с помощью резинок. Но, приходя на берег, выпускает на свободу, и тогда они напоминают парик, на них играют солнечные блики, а ветер бесцеремонно треплет. У Мэри тоже была густая шевелюра, черная как смоль, только волосы были прямые, и когда она закалывала их в пучок, то становилась похожей на гейшу.

Нужно взять себя в руки. Ведь я приехал на этот остров не для того, чтобы ловить барабульку и вести беседы с несовершеннолетней девчонкой! Или уподобляться этим жалким туристам, которые носятся по острову в поисках красивых видов, щелкая все подряд и отмечая по ходу дела: скамейка первого поцелуя – done[15 - Здесь: снято! (англ.)], маяк на краю света – done, аллея одиночества, сад обещаний, пляж кораблекрушения – done, done, done. После чего уезжают – с пустой головой и пустым карманом. Нет, для меня этот остров – конец пути, безнадежный тупик, место, которое не обойдешь стороной, после которого уже ничего больше не будет. Океан – это забвение.

Мэри, ее жизнь, ее тело, ее любовь, исчезнувшие бесследно, беспричинно. А еще та женщина в Хюэ, молоденькая женщина,
Страница 11 из 11

распятая на полу, боявшаяся даже стонать, пока солдаты по очереди насиловали ее. Ее окровавленные губы, ее глаза – два пятна мрака. И я, который глядел на это с порога, не двигаясь, не говоря ни слова. Мои глаза убийцы. Вот из-за каких образов я оказался здесь – в поисках того места, где они хранятся, того черного ящика, где они заперты навсегда. Но не для того, чтобы стереть их из памяти, а для того, чтобы видеть их, непрерывно вытаскивать на свет божий. Чтобы пустить самого себя по следам прошлого, словно пса, преследующего добычу. Ведь должно же быть объяснение тому, что случилось, ключ ко всем этим жутким событиям. Едва ступив на остров, я ощутил дрожь, у меня буквально встали дыбом волоски на спине, на руках, на плечах. Нечто или некто поджидает меня здесь. Нечто или некто таится в черных скалах, в расселинах, в пещерах. Как те мерзкие насекомые вроде морских тараканов, что тысячами бегают вдоль берега во время отлива, накрывая шевелящимся ковром причалы и волнорезы. При Мэри эти твари здесь не водились – или мы не обратили на них внимания? А ведь Мэри ненавидела насекомых. Это была единственная форма жизни, которую она ненавидела. Ночная бабочка повергала ее в ужас, один вид сколопендры вызывал тошноту. Но тогда мы были счастливы, а потому знать не знали никаких насекомых. Однако достаточно любой перемены в существовании, чтобы все, прежде скрытое от глаз, стало до жути реальным и навалилось на человека. Вот зачем я здесь, ни для чего другого. Чтобы вспомнить. Чтобы моя преступная жизнь раскрылась передо мной. Чтобы я увидел ее всю воочию, до мельчайших подробностей. Чтобы я мог, в свой черед, исчезнуть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/zhan-mari-gustav-leklezio/zhenschina-niotkuda/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Хэнё (дословно «женщина моря») – в Корее профессиональная ныряльщица, зарабатывающая на жизнь добычей моллюсков и других деликатесов с морского дна. Удо – остров в Южной Корее с единственным в стране коралловым пляжем. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Туманный горн (или ревун) включается на судах во время густого тумана.

3

Морские ушки – съедобные моллюски из отряда брюхоногих.

4

?, ? (пси, греч. ??) – 23-я буква греческого алфавита. С этой буквы начинаются слова «психология, психиатрия»; она стала частью логотипа почти всех психологических организаций мира.

5

Вероятно, имеется в виду период Второй мировой войны.

6

Менам-Чао-Прая – река в Таиланде, в дельте которой расположен г. Бангкок.

7

Хюэ – город в центральной части Вьетнама.

8

Сонг или сон (англ. Song) – песня, зонг.

9

Большинство штатов США делятся на округа. Всего в США более 3000 округов.

10

Батат – сладкий картофель, ценная пищевая и кормовая культура.

11

Chubby – толстощекий (англ.).

12

Тадао Андо (р. 1941) – всемирно известный японский архитектор, не получивший специального образования, но удостоенный многих международных наград за работы в области дизайна и архитектуры.

13

Рыболовный крючок, леска, наживка, подсечка, морская звезда (англ.).

14

Правый борт, корма, морской окунь, нос корабля, ют (надстройка в кормовой части), швартов (англ.).

15

Здесь: снято! (англ.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.