Режим чтения
Скачать книгу

Женщины Викторианской Англии. От идеала до порока читать онлайн - Екатерина Коути, Кэрри Гринберг

Женщины Викторианской Англии. От идеала до порока

Екатерина Коути

Кэрри Гринберг

Как жили женщины разных эпох

XIX век… Мало кто из романтично настроенных барышень не мечтал пожить в том времени: галантные кавалеры, красивые платья, балы, стихи, прогулки в экипажах… Но каково быть женщиной в обществе, в котором врачи всерьез полагали, что все органы, делающие женщину отличной от мужчин, являются… патологией? Или где учениц престижных пансионов держали на хлебе и воде, и в результате в высший свет выпускали анорексичек.

Подобные ужасы – не выдумка, а тщательно хранимые, но зафиксированные историей Великобритании секреты, которые авторы вытащили на свет в этом фундаментальном труде.

Впрочем, эта книга – уникальна и по другим причинам. Быт английской женщины – от титулованных до простых работниц – показан здесь через призму обычаев, суеверий, моды, любовных связей и даже тайных пороков. Мы рассмотрим не только платья и шляпки, но и нижнее белье дам XIX века. А еще – угостимся супами, пирогами, бисквитами и прочими традиционными угощениями, приготовив их дома по приведенным в тексте рецептам.

Кэрри Гринберг, Екатерина Коути

Женщины Викторианской Англии: от идеала до порока

Вступление

«Чем я могу себя порадовать? Как заслужить восхищение окружающих? Как мне разнообразить свою жизнь? Ни одна чуткая женщина не будет задаваться такими вопросами, прежде чем приступить к своим ежедневным занятиям.

Наиболее достойным женским качествам соответствуют другие вопросы. Как мне лучше всего распорядиться своим временем, силами и средствами, дабы принести наибольшую пользу? Если кто-то болен, я должна тотчас посетить его комнату и окружить его атмосферой заботы, обратив внимание на такие мелочи, о которых, возможно, позабыла усталая сиделка. Если кто-то собирается в путешествие, я должна распорядиться о раннем завтраке или же приготовить его сама, не тревожа служанку, работавшую допоздна. Не забыла ли я оказать кому-то из домашних любезность, не обидела ли их? Если так, то сегодня утром я сердечно поприветствую их и покажу им со всей деликатностью, как я раскаиваюсь в своем проступке…

Если же ничто особенное не привлечет мое внимание, я все равно встречу своих близких с осознанием того, что, будучи наименее занятым членом семьи, я готова посвятить себя общему благу, вовлекая их в дружелюбную беседу, подстраиваясь под главенствующие чувства и пытаясь развеселить всех тех, кому грустно», – писала Сара Стикни Эллис в книге «Женщины Англии» (1839).

На протяжении Викторианской эпохи (1837—1901) бескорыстная доброта, воспетая Эллис, оставалась женским идеалом. К доброте можно прибавить чистоту помыслов, скромность, сдержанность и самоотверженность – не героическую, она женщинам не надобна, а, скорее, способность «молчать и терпеть», справляясь с повседневными невзгодами. Достойную женщину сравнивали с домашним ангелом или с плющом, что поддерживает могучий дуб.

Дамы из среднего класса в Викторианскую эпоху стала символом своих мужей. Их роскошные наряды, дома, набитые роскошной мебелью и безделушками, сложные общественные ритуалы, которые они проводили, то и дело сверяясь со справочниками, – все это свидетельствовало о процветании их супругов, а следовательно, и нации в целом. Но неудобные наряды, на которые уходили десятки метров ткани, – не самая большая беда этой эпохи. По крайней мере, носящие их женщины жили в достатке, не знали голода и если от чего и страдали, так разве что от скуки. Гораздо хуже приходилось женщинам из низов общества. Тех ожидала безрадостная карьера служанок или же бесконечные часы на фабрике среди стрекочущих станков. В итоге кто-то томился от безделья в гостиной, а кто-то надрывался в шахте.

Были ли викторианские женщины несчастными? Не более, чем женщины любой другой эпохи. Целью этой книги является показать обычную жизнь обычных женщин – что их окружало в повседневности, чем они занимались, какие наряды носили, как принимали гостей, воспитывали детей и развлекались. Вы поближе познакомитесь с повседневной жизнью викторианской женщины – бытом, этикетом, развлечениями, модой, заботой о здоровье – и повстречаете некоторых известных англичанок XIX века. Как вы заметите по ходу чтения, особое внимание здесь уделяется среднему классу, ведь теперь уже он задавал тон как для низших слоев общества, так и для аристократии, и именно его семейные ценности распространились повсеместно.

Историк Дженет Хороуиц Мюррей выделяет три основных женских образа в культуре Викторианской Англии – идеальный (счастливая мать, заботливая дочь, стыдливая невеста), порочный (дерзкая служанка, проститутка, языкастая девица с рабочих окраин) и страдающий (голодная швея, гувернантка, прозябающая в одиночестве). Со всеми этими образами – и с бунтарками, и с благонравными особами – вы встретитесь на страницах нашей книги.

Глава первая

Семейная жизнь

Семейный идеал

Брак по любви стал всеобщим идеалом в Англии еще на заре XIX века, что для нас может прозвучать немного странно. Не в том смысле, что брак по любви – это странно, а что бывает как-то иначе. Однако до середины XVII века браки заключались зачастую по решению родителей, которые, в свою очередь, исходили из взаимовыгодного обмена. Однако со временем понятие семьи менялось, и с XVII—XVIII веков ее начали считать крепко сплоченной единицей общества, основанной скорее на любви, чем на экономической выгоде. В рамках нового представления о семье любовь стала рассматриваться основным элементом брака. У женщин появилась возможность выбирать себе жениха, хотя порою она была ограничена как требованиями родителей, так и общепринятыми нормами. В идеале, брак перестал быть сделкой или договором, но представлял собой союз двух людей, которые духовно обогащали друг друга в течение совместной жизни.

Пример такого брака был у англичан перед глазами: королева Виктория и принц Альберт. Они поженились 10 февраля 1840 года, когда им обоим было всего по 20 лет, а коронация Виктории состоялась менее 3 лет назад. Опровергнув аксиому, что «жениться по любви не может ни один король», Виктория вышла замуж не только по воле дядюшки Леопольда, но и по велению сердца (правда, она все-таки дождалась, когда потенциальный жених возмужает и обретет светский лоск). Будучи королевой, она сама сделала предложение юному герцогу Саксен-Кобург-Готскому. Альберт тоже души не чаял в супруге. Но на пути к счастливому браку пара столкнулась со множеством препятствий, включая споры по поводу наследства Альберта в Германии и непростой характер невесты. Самой большой проблемой, вероятно, оставалось то, что королева, будучи правительницей нации, имела другие права и обязанности по сравнению со своими подданными. От нее не требовалось подчиняться воле мужа. Однако, несмотря на всю свою власть, Виктория воплотила в браке английские семейные ценности – любовь и взаимное уважение, порядочность, заботу о ближнем.

Королева Виктория и ее супруг Альберт.

Контраст с предшественниками королевы получался особенно ярким. Предыдущие монархи не отличались добродетельностью. Дядя Виктории Георг IV пребывал в состоянии холодной войны со своей супругой
Страница 2 из 16

Каролиной Брауншвейгской. Немецкую принцессу Георгу навязал отец – только на таком условии он согласился уплатить огромные долги принца. Ко времени официальной женитьбы в 1796 году принц Уэльский уже успел связать себя узами брака, правда, тайного и морганатического. Его супругой стала Мария Фитцгерберт, католичка и дважды вдова, а бракосочетание состоялось в ее гостиной. Хотя по закону особы королевской крови не имели права вступать в брак без разрешения монарха, Георг считал Марию своей законной супругой и по-своему хранил ей верность (иными словами, возвращался к ней после очередного загула). Каролине повезло меньше. При первой же встрече Георг залпом выпил рюмку бренди, уж очень вульгарной и нечистоплотной показалась ему невеста. В свою очередь, она не рассчитывала, что жених окажется таким толстячком. Задумка Георга назначить свою любовницу ей во фрейлины тоже не позабавила Каролину. Вдобавок на свадьбе принц Уэльский так напился с горя, что всю ночь проспал на каминном коврике, и лишь каким-то чудом супругам удалось зачать дочь Шарлотту. Сразу после рождения принцессы Георг и Каролина прекратили отношения, хотя принц никогда не забывал супругу. Правда, думал он лишь о том, как бы поскорее с ней развестись, а его забота о жене исчерпывалась тем, что в своем завещании он оставил ей один шиллинг.

В 1820 году Георг, уже принц-регент, начал бракоразводный процесс. К тому времени Каролина много лет развлекалась на Континенте и, по слухам, водила слишком близкую дружбу с каким-то знойным итальянцем. И тут на защиту изгнанницы стали виги, которые уже наточили зуб на своего правителя – обжору, распутника и вертопраха. По мнению адвокатов Каролины, Георг был последним, кто имел право обвинять жену в измене. С его-то репутацией. В итоге принц-регент так и не добился развода, зато отомстил лучшей половине иначе – запретил страже пускать Каролину на его коронацию в 1821 году. Вскоре после публичного позора королева скончалась.

Вильгельм IV, сменивший на престоле своего брата Георга, никогда не рассчитывал на корону, поэтому без зазрения совести сожительствовал с актрисой. Но после того как принцесса Шарлотта, главная претендентка на престол, разродилась мертвым ребенком и вскоре умерла, Вильгельм нежданно-негаданно оказался наследником. Второпях он женился на немецкой принцессе Аделаиде. У герцога Кентского, отца Виктории, было множество любовниц. Родители Альберта разъехались после нескончаемых дрязг, а потом и вовсе развелись.

На фоне скандальной родни Виктория и Альберт казались оплотом нравственности. Они действительно жили душа в душу в любви и согласии. Вскоре после свадьбы королева писала в своем дневнике: «Мой милый, дорогой, дражайший Альберт сидел подле меня, и его всеохватывающая любовь позволила мне почувствовать райское счастье, на которое я ранее не могла и надеяться! Он заключил меня в объятия, и мы целовались снова и снова! Его красота, его нежность, его обходительность – я никогда не смогу до конца выразить свою благодарность за такого мужа». В этих отношениях, однако, традиционные семейные роли были вывернуты наизнанку: Виктория называла мужа «ангелом», и это он стал «хранителем дома», пока королева занималась государственными делами. Хотя «домашним ангелом» полагалось быть женщине, Альберт справлялся «на ура». Он перекроил бюджет королевской семьи, урезал бесполезные траты и перестроил систему субординации среди слуг, сэкономив в итоге около 25 тысяч фунтов в год.

При этом Альберт часто давал Виктории советы о политике, а королева балансировала между ролью главы государства и покорной жены (не считая ее страхов перед беременностью и родами – а это была первостепенная обязанность женщины). Она писала: «Мы очень отличаемся от любой другой супружеской пары. А. находится в моем доме, а не я в его. Дорогой ангел Альберт, Бог знает, как я люблю его. Его положение тяжело, ничего не поделаешь». И хотя Викторию и Альберта нельзя назвать типичной викторианской семьей, они укрепили новый по своей сути идеал: брак равных.

Квинтэссенцией викторианского супружества считается выражение «домашний ангел». Так называлась поэма Ковентри Пэтмора, в которой встречаются пассажи вроде «Мужчине нужно угождать, но угождать ему – удовольствие для женщины». Прототипом главной героини Онории стала жена поэта Эмили. Пэтмор известен своим преклонением перед «домашней богиней», которая самоотверженно служит мужу, но его идеал брака также предполагал единение двух душ. Сара Стикни Эллис, раздававшая англичанкам советы направо и налево, тоже писала в книге «Жены Англии» (1843), что настоящий брак по любви – это идеал, к которому стоит стремиться. При этом Эллис предупреждала читательниц, что быть женой – нелегкий труд, требующий многих жертв. Она советовала женщинам «быть готовыми обнаружить недостатки в мужчинах, которые имеют место быть, как и пятна на солнце и облака в летний день, но не любить их из-за этого меньше». Кроме того, она призывала читательниц помнить, что «государственные вопросы и конкуренция в делах» требуют большой концентрации сил и что женщина, к счастью для нее, практически никогда не испытывает такого напряжения. Жены должны терпеливо сносить отсутствие мужей, но, когда возможно, призывать их к радостям домашнего очага, потому что участие мужчин в конкурентной борьбе ожесточает их сердца. Таким образом, женщина становилась своеобразным противоядием от бездуховности, сопутствующей коммерции.

Образ «домашнего ангела» претил англичанкам, стремившимся к независимости. Оглядываясь назад, Вирджиния Вулф оставила ядовитую характеристику идеальной викторианской жены: «Она была чрезвычайно сострадательной, бесконечно очаровательной и запредельно бескорыстной… День за днем она приносила себя в жертву – от курицы брала всего лишь ножку, сидела на сквозняке. Словом, она была устроена так, чтобы не иметь своих собственных мнений и желаний, но все время подстраиваться под мнения и желания окружающих. Нужно ли говорить, что превыше всего она была чиста и невинна?.. Тень от ее крыльев падала на мои страницы, я слышала шелест ее юбок за спиной… Но я набросилась на нее, схватила за горло и постаралась уничтожить… Если бы я не убила ее, она убила бы меня».

Несмотря на важность романтической любви, викторианцы оставались людьми практичными. Не стоит забывать, что это было время промышленности, прогресса и науки. И когда дело доходило до заключения пожизненной договоренности, родственники жениха и невесты призывали их как следует поразмыслить. Печальные последствия необдуманного выбора описываются в литературе: например, мучительный союз Доротеи Брук и Эдварда Кейсобона в «Миддлмарче» и несчастный брак Дэвида Копперфилда и Доры Спенлоу.

В книге «Как быть счастливым в браке» (1885 года) Эдвард Харди советует присмотреться к своему объекту воздыхания еще на стадии ухаживаний, если только «вам не захочется жить с лжецом, вором или пьяницей в течение двадцати или тридцати лет». «Мужчины же должны жениться не с целью получить кухарку и служанку, но чтобы обрести в жене друга и единомышленника», – писал Харди. При этом жена должна не только составлять компанию мужу, но и содержать дом в
Страница 3 из 16

порядке. И, конечно же, быть красивой, милой, доброй, обходительной, любящей, нежной и экономной. Подумаешь, всего-то!

Из-за экономических реалий и общественных норм многие викторианские женщины спали и видели, как бы выйти замуж. Не вступить в брак считалось большой неудачей и практически трагедией. На 1871 год около 90% женщин в возрасте 45—49 лет были замужем либо вдовами. Однако мужчины среднего класса не спешили обзаводиться супругой. Сначала они должны были достичь того уровня дохода, который позволил бы им обеспечивать семью. Ведь перед женитьбой они должны были свить семейное гнездышко, снять дом и меблировать его, нанять прислугу. Нельзя сказать, что справочники по домоводству сходились во мнении о доходе, позволявшем претендовать на звание среднего класса. Нередко называлась сумма в размере 300 фунтов в год – как раз хватит, чтобы нанять трех слуг. Некоторые современники, однако, утверждали, что 300 фунтов – это ого-го как много. Согласно статистике, в 1867 году доходы 637 875 семей составляли от 100 до 300 фунтов и только 150 000 семей шиковали на 300 фунтов и выше. Доходы меньше 100 фунтов годовых получало 757 250 семей.

С такими высокими требованиями к будущему мужу совершенно неудивительно, что Великобритания на тот момент являлась страной поздних браков: для женщины считалось нормальным выходить замуж в возрасте 23—26 лет, а для мужчины – от 25 до 30, при этом возраст мог увеличиваться с ростом социального статуса.

Ухаживания и помолвка

Хотя идеалом брака был союз любящих сердец, огромную роль в выборе партнера играла классовая принадлежность. Книга советов «Этикет любви, ухаживаний и брака» (1847) утверждала: «Женщины не поднимает мужчину до того положения, которое она занимала до брака, а опускается на его уровень. Однако мужчина поднимает женщину за собой, как бы низко она ни стояла ранее». Забавно, что подобные книги описывали все что угодно, аккуратно обходя главную тему – любовь. «Оставим ее писателям, поэтам и моралистам», – писалось в подобных справочниках, и разговор вновь возвращался к хорошим манерам. «Этикет любви, ухаживаний и брака» ясно дает понять: любовь – вещь серьезная и обдуманная и не имеет ничего общего с кокетством, флиртом и прочими «ошибочными представлениями», которые девушки могли почерпнуть в «неестественной философской системе, представленной в сентиментальных романах».

Предложение руки и сердца. Рисунок из журнала «Иллюстрированные лондонские новости», 1884.

Со всех сторон влюбленных настраивали против тайных браков. Прежде чем сделать свой свободный выбор, им настоятельно рекомендовалось спросить совета у родителей. Ведь леди «встретив кавалера на балу или на другом общественном мероприятии, видит все в розовых красках», и ей крайне необходим «совет и внимательное отношение к ее чувствам», которые может обеспечить только мать. Родители отвечали за то, чтобы определить характер и положение воздыхателя, желательно еще до того, как молодые люди успеют влюбиться. Если влюбленным не исполнилось 21 года, родители имели законные основания запретить им вступать брак. Вдобавок к юридическим ограничениям ранние браки осуждало общество, ведь «в 9 случаях из 10 в более взрослом возрасте девушка выбрала бы другого жениха».

В качестве рекомендации справочники предлагали несложную формулу: «лучшей разницей в возрасте является следующий расклад: разделить возраст мужчины пополам и добавить семь лет. Мы полагаем, что тридцатилетний мужчина лучше всего подходит 22-летней девушке, и по этому же стандарту сорокалетнему стоит выбрать жену в возрасте 27 лет».

Итак, будущий супруг избран, начинается испытательный срок… то есть период ухаживаний. За это время девушка старалась выявить в своем избраннике такие неблагонадежные черты, как неуважение к ней самой и ее семье, недостаток набожности, склонность к мотовству и вульгарным забавам. Молодому человеку следовало обратить внимание на нрав своей избранницы. Было важно, чтобы будущая невеста внимательно относилась к домашним обязанностям, была учтива с родителями и приятна в обращении. Но поскольку инициатива в ухаживаниях исходила от мужчин, подразумевалось, что у них уже сложилось впечатление о девице.

Главная проблема заключалась в том, что барышням из привилегированных слоев общества запрещалось оставаться наедине с мужчинами. Все их общение происходило или в общественных местах – в театре, на балу, во время конной прогулки, или же дома, но под бдительным оком старших. От чрезмерного мужского внимания девиц оберегали компаньонки, которыми становились родственницы, гувернантки либо специально нанятые дамы (замужние или вдовы). В 1844 году Энн Ришелье Лэм сетовала: «Женщин с детства учат охотиться на мужей, посему любому знаку внимания со стороны мужчины они предают особое значение… Опасаясь, как бы им не пришлось пойти под суд за нарушение брачного обещания, мужчины избегают женского общества, а расспросы заботливых родителей или братьев об их намерениях в отношении той или иной девицы заставляют их трепетать, из-за чего общение между полами становится натянутым, искусственным и неловким». Вероятно, писательница все же сгущала краски, но, так или иначе, знакомиться и общаться под жгучим взором маменьки, да еще и ежеминутно опасаясь друг друга скомпрометировать, было занятием не из легких.

Возникал и другой вопрос: как долго должен длиться период ухаживаний? Молодым людям следовало изучить друг друга как можно лучше, но в то же время затянувшиеся ухаживания ставили под угрозу свадьбу – вдруг влюбленные изменят свое решение или на горизонте появится новый объект любви. Кроме того, существовало опасение, что слишком долгие ухаживания приводят к грехопадению до брака, хотя это было затруднительно при постоянном наличии сопровождающих.

За неимением возможности послать любимой эсэмэску, в Викторианскую эпоху по старинке писали любовные письма. В 1840 году в Великобритании появилась так называемая penny post, т. е. почта, позволяющая дешево и быстро отправлять письма, и по всей стране запорхали любовные послания. В 1841 году по почте было отправлено более 400 тысяч валентинок, а через 30 лет их число утроилось. При этом валентинки посылали один лишь раз в году, а любовные письма – намного чаще.

Написание любовных писем было непростым занятием. Так что нет ничего удивительного в том, что в ответ на спрос возникло огромное количество пособий с советами, как писать письма и не допускать ошибок. Шаблонные примеры не следовало копировать, однако и отходить от них тоже не рекомендовалось, особенно тем, кто не обладал должным литературным вкусом. Справочники призывали использовать простой и понятный язык; излишней сентиментальности и напыщенности следовало избегать, чтобы не смутить адресата. Помимо любовных писем эти во всех отношениях полезные пособия предоставляли советы, как правильно намекнуть навязчивому кавалеру, что один вальс на балу – еще не повод для знакомства. Как пример приводится письмо от молодой леди, которая отвечает на предложение джентльмена, встреченного прошлым вечером:

«Я не хочу показаться жесткой, однако должна признать, что не вижу никакого смысла в столь поспешном предложении. Кроме
Страница 4 из 16

того, я чувствовала себя обязанной показать Ваше письмо родителям, потому что и подумать не могу скрывать от них корреспонденцию подобного рода».

Приводится и другой, более благожелательный, вариант письма от молодой леди:

«Я не могу дать Вам свой ответ, не посоветовавшись с миссис N., и я уже показала ей Ваше письмо. Однако не могу отрицать, что с большим удовольствием получила Ваше послание, полное благородных и добрых чувств. Но прошу Вас простить меня, что пока я не могу дать вам никаких надежд».

После всех этих препятствий наших влюбленных ждал новый этап – помолвка! Помолвка давала молодой паре некоторые послабления и позволяла общаться теснее, чем раньше, чтобы окончательно сформировать впечатление о характере, привычках и нраве друг друга. Это имело как положительные стороны – паре наконец-то удавалось хоть немного побыть наедине – так и отрицательные: а вдруг кто-то из молодых в ужасе сбежит перед самой свадьбой? Так что помолвка – как и период ухаживаний – не должна была длиться слишком долго. В среднем классе она занимала от 6 месяцев до двух лет, хотя могла растянуться и дольше. Все зависело от того, насколько быстро жених мог подготовить дом и все необходимое для начала семейной жизни. Если ему приходилось экономить и откладывать деньги по шиллингу, помолвка могла растянуться и на 3 года.

Оставался последний шанс избежать уз Гименея! Если женщина открывала в своем суженом несовместимые с браком привычки, она имела право разорвать помолвку. Для мужчины критерии для разрыва отношений были более серьезными. Если уж он столкнулся с такой необходимостью, то должен расторгнуть помолвку как можно более деликатно, чтобы не задеть честь леди и не допустить, чтобы хоть малейшая тень подозрения легла на ее репутацию.

Тем не менее расторжение помолвки было чревато для горе-жениха серьезными неприятностями, особенно если невеста успевала от него забеременеть или если ее родители разозлились не на шутку. В XIX веке английское законодательство рассматривало иски от брошенных невест. Жених, виновный в нарушении обещания женитьбы, мог поплатиться штрафом. В те благословенные времена, когда слова «Я беру тебя в жены» уже приравнивались к заключению брака, подобными делами ведал церковный суд, но после 1753 года вокруг бракосочетания разрослись бюрократические формальности и инициативу переняли гражданские суды. Для успешного исхода дела брошенная невеста должна была предоставить доказательства, подтверждавшие серьезность намерений беглеца, – например, его любовные письма или подарки. Показания друзей и родственников тоже годились, равно как и незаконнорожденный карапуз, вцепившийся в мамину юбку. Несмотря на то, то присяжные не могли принудить жениха выполнить обещание, невеста получала сотню-другую фунтов – неплохой доход, учитывая, что женщинам не дозволялось делать карьеру и зарабатывать наравне с мужчинами. В 1824 году актриса Мария Фут отсудила у своего любовника 3000 фунтов за то, что он 4 раза менял дату их свадьбы, но так ни разу и не явился на венчание.

Чарльз Диккенс высмеял процессы о нарушении брачного обещания в «Посмертных записках Пиквикского клуба», где на мистера Пиквика подает в суд его квартирная хозяйка миссис Бардл. В реальности же подобные дела далеко не всегда были забавными. В случае с Эдит Уильямс ее соблазнитель Эдвард Хьюз бросил ее после того, как она забеременела, – по его словам, их связь не одобрял его отец. Но если незамужняя женщина должна была до седых волос подчиняться родителям, от холостяков ожидали большей самостоятельности. Судья обязал Хьюза уплатить Эдит 150 фунтов. Случаи, когда женщине удавалось отсудить у неверного жениха деньги (даже служанке у хозяина!), встречались повсеместно, причем во второй половине XIX века их число даже увеличилось. Патриархальная снисходительность присяжных по отношению к женщинам имела свои плюсы: по крайней мере, они понимали, как тяжко придется покинутой невесте, и переводили ее разочарование в денежный эквивалент.

Свадьба

Пережив долгий период ухаживаний и помолвку, молодые, если не разбегались до этого, прямой дорогой следовали в счастливый брак. Здесь, однако, тоже не все было так просто, и обрученным приходилось пройти через множество формальностей. Согласно акту лорда Хардвика от 1753 года, сочетаться браком англичане могли только в присутствии англиканского священника и только в официальных церквях. За три недели до даты свадьбы священник каждое воскресенье объявлял в церкви о желании молодых людей вступить в брак. Если же они относились к двум разным приходам, то давали о себе знать в обоих.

Это делалось для того, чтобы обнаружить возможные препятствия для вступления в брак. До 21 года жених и невеста не имели права венчаться без согласия одного из родителей или опекунов. Если родители запрещали бракосочетание, священник не имел право его проводить. Другими препятствиями для брака были бигамия, т. е. наличие другого здравствующего супруга, и близкородственные связи (причем вдовец не имел права жениться на сестре покойной жены – это считалось инцестом).

Самый яркий пример запрета на бракосочетание мы видим в романе «Джейн Эйр» в сцене свадьбы Рочестера и Джейн. Поистине трагический момент!

«– Прошу и заклинаю вас обоих (как вам придется ответствовать в грозный Судный День, когда откроют и тайны всех сердец), если кому-то из вас известно препятствие, воспрещающее вам вступить в законный брак, объявить о нем незамедлительно, ибо все те, кто соединяется иначе, чем дозволяет Слово Божье, не получают Божьего благословения на свой союз, и он недействителен в глазах Закона.

Он замолчал, как того требовал обычай. Был ли случай, когда пауза после этого предупреждения нарушалась бы? Вероятно, ни разу за сотню лет. И священник, даже не поднявший глаз от требника, лишь перевел дух и, протянув руку к мистеру Рочестеру, уже приготовился спросить: «Берешь ли ты в жены эту женщину?», как вдруг совсем близко чей-то голос ясно и громко произнес:

– Обряд не может быть продолжен. Я заявляю о наличии препятствия.

Священник посмотрел на говорившего и онемел. Как и причетник. Мистер Рочестер покачнулся, будто у него под ногами содрогнулась земля, но выпрямился и, не повернув головы, глядя прямо перед собой, сказал:

– Продолжайте.

После того как он произнес это слово глубоким низким басом, воцарилась мертвая тишина. Затем мистер Вуд сказал:

– Я не могу продолжать, не раньше, чем будет рассмотрено это возражение и доказано, верно оно или ложно.

– Обряд не будет продолжен, – вновь раздался голос позади нас. – Я могу неопровержимо доказать свои слова: заключение этого брака невозможно из-за непреодолимого препятствия.

(…) Оно заключается в существовании предыдущего брака. У мистера Рочестера есть жена».

Оглашение бракосочетания в церкви (banns) являлось одним из способов предотвращения незаконных союзов. Однако иногда молодым хотелось избежать публичной огласки, особенно если вдова слишком поспешно рвалась под венец, или между молодоженами была большая разница в возрасте, или же имела место беременность. В таком случае подавали заявку на брачную лицензию. Это была более быстрая, хотя и дорогостоящая
Страница 5 из 16

процедура. Чтобы получить лицензию, жениху или невесте следовало прожить в приходе не менее месяца. Здесь, правда, тоже существовало исключение. Архиепископ Кентерберийский мог выдать специальную лицензию, позволявшую проводить бракосочетание где угодно и когда угодно, но она была баснословно дорогой и предназначалась для сильных мира сего: пэров, баронетов, рыцарей и членов парламента.

Лицензии выдавали и тем, кто собирался провести гражданскую церемонию в мэрии или же обвенчаться по своему обряду – например, католическому или пресвитерианскому. За такими лицензиями приходили в окружную контору регистратора-суперинтенданта. Но англичане, ценившие традиции, довольно скептически относились к гражданской церемонии бракосочетания. Довольно мрачную картину рисует Томас Гарди в романе «Джуд Незаметный»:

«В зале собралось несколько человек – там шло бракосочетание какого-то солдата с молодой женщиной (…) Солдат был угрюм и недоволен, невеста – застенчива и печальна; под глазом у нее был синяк, и в скором времени ей, видимо, предстояло стать матерью. Скромная церемония скоро закончилась, и пара покинула помещение в сопровождении бестолково засуетившихся друзей. Один из свидетелей, проходя мимо Сью и Джуда, обратился к ним, словно к давним знакомым, и сказал:

– Поглядите-ка вот на этих, они только что вошли. Ха-ха! Парня только утром выпустили из тюрьмы. Она встретила его у ворот – и сразу сюда. Сама и расходы все оплатила.

(…) Сью отступила назад и взглянула на Джуда, губы ее искривились, как у готового заплакать ребенка.

– Джуд, мне не нравится здесь! Лучше бы мы сюда не приходили! Это место внушает мне омерзение: разве не противоестественно такое освящение нашей любви? Лучше уж пойти в церковь, если обряд так уж необходим. Там хоть не так пошло!»

Сразу после принятия акта 1753 года англичане начали искать простые, быстрые и дешевые способы соединиться в законном браке. Одним из таких вариантов было солгать про свое место жительства и податься в крупный город, где священник не знает всех своих прихожан в лицо. Объявлять о грядущем браке среди незнакомцев было не так страшно. Однако при наличии лицензии и совершеннолетии всех задействованных лиц сочетаться тайным браком было не так уж сложно, даже несмотря на противодействие родни. Весьма захватывающей оказалась свадьба и последующий побег двух известных поэтов, Элизабет Барретт и Роберта Браунинга.

Элизабет Барретт Браунинг.

В 1840-х Лондон был очарован стихами загадочной поэтессы, которая, по слухам, была прикована к постели и не выходила из дома. Заинтересовался ею и начинающий поэт Роберт Браунинг, тем более что Элизабет несколько раз лестно отзывалась о его творениях. Между коллегами завязалась переписка, и в 1845 году они наконец встретились. Элизабет приняла поклонника в полутемной гостиной, лежа на диване, укутанная в пледы и шали. Она была страшно бледна и казалась истощенной – долгие годы Элизабет страдала от анорексии, истерии, агорафобии, боязни грома, яркого света и летучих мышей, а также еще целого букета нервных заболеваний. Тем не менее, ее потусторонний вид сразил Роберта. Он влюбился без памяти. Однако на пути к их счастью возникло серьезное препятствие в лице Эдварда Моултона Барретта, отца Элизабет. Мужчина суровый и властный, он, тем не менее, нежно заботился о дочери, часто приносил ей цветы, подолгу разговаривал с ней о литературе, приходил к ней вечером прочесть молитвы. Элизабет боготворила отца и трепетала перед ним, он же хотя и старался облегчить ее страдания, приглашая к ней лучших врачей, в глубине души был доволен ее положением инвалида. Такую дочь ни с кем не пришлось бы делить. Она существовала всецело для него.

На момент встречи с Робертом поэтессе было под сорок, ее любимому исполнилось 33, но им приходилось встречаться тайно, словно двум юнцам. Пока мистер Барретт работал в Сити, Роберт посещал Элизабет и проводил с ней несколько часов, успевая уехать до возвращения грозного папаши. Сестры Элизабет и вся прислуга были осведомлены об их отношениях, но не выдавали влюбленных – от мистера Барретта досталось бы и доносчику. Сам же он несколько раз заставал Браунинга у себя дома, но не придавал его присутствию особого значения, полагая, что его разговоры с Элизабет сводятся к поэзии. В конце концов, дочь буквально жила на опиуме и до сих пор забивалась в угол при раскатах грома. Какая из нее невеста? Но в сентябре 1846 года дочь изрядно удивила мистера Барретта. Опасаясь, что вскоре отец увезет всю семью из Лондона, Элизабет и Роберт решили немедленно пожениться. 11 сентября Роберт взял свадебную лицензию и уже на следующий день обвенчался с Элизабет в приходской церкви Мэрилбоун. Свидетельницей невесты стала ее горничная, свидетелем жениха – его кузен. После свадьбы молодожены разъехались по домам, радуясь, но, вместе с тем, содрогаясь от содеянного. Вскоре они умчались во Францию, а оттуда в Италию, где до них уже не мог добраться мистер Барретт.

«Страх парализует меня при мысли о том, что придется сказать ему «Папа, я вышла замуж. Надеюсь, ты не очень огорчен». Ах, бедный папа!.. Он будет в ярости, он от меня отречется… Но мы подчинимся ему, дорогой мой. Я упаду ему в ноги, чтобы он меня хоть немного простил – достаточно, чтобы вновь меня обнять… А ты, такой заботливый и добрый, поможешь мне вернуть его охладевшую любовь», – надеялась Элизабет Барретт, теперь уже миссис Браунинг. Надеялась напрасно.

Мистер Барретт так и не простил беглянку-дочь, вычеркнув ее из своего завещания и, видимо, из своего сердца. Тем не менее, замужняя жизнь пошла ей на пользу: здоровье Элизабет поправилось, творческий дар расцвел еще ярче, и в 43 года она даже родила сына.

Однако настоящие авантюристы, особенно несовершеннолетние, предпочитали свадьбу в Шотландии. Нет, это не реклама свадебного агентства, организующего венчания в замках и фотосессии на фоне скал, это способ быстро пожениться без всякого официоза. Чтобы зарегистрировать брак в Шотландии, на которую не распространялся английский закон, жених и невеста всего лишь называли друг друга мужем и женой в присутствии одного свидетеля. Брачный возраст был и вовсе смешным: 14 лет для мальчика и 12 для девочки, к тому же родительского согласия не требовалось. В довершение всех благ, заключенные в Шотландии браки официально признавались в Англии, поэтому родина Роберта Бернса и Вальтера Скотта стала новой Меккой для влюбленных, как бедных, так и богатых. Англичане уезжали в Эдинбург, но еще популярнее была деревушка на юге Шотландии под названием Гретна-Грин. Для пущего экзотического колорита венчания там проводил кузнец – новобрачным было что вспомнить! Довольно скоро парочки заполонили всю Гретна-Грин (вот что значит удачный маркетинг!), и постоялые дворы предлагали им «пакет услуг» – кров, стол и свидетельство о браке. С развитием железных дорог число «свадеб на скорую руку» возросло, пока в 1856 году лавочку не прикрыли: законодатели потребовали, чтобы хотя бы один из молодоженов прожил в Шотландии три недели до свадьбы. В это же время в Англии разрешили гражданские браки, и свадьбы в Шотландии утратили свои преимущества.

Основные свадебные расходы ложились на
Страница 6 из 16

отца невесты: он оплачивал церемонию с последующим приемом, украшение церкви, музыку, карету и все прочее. Именно отец подписывал с женихом брачный договор (обратите внимание, что невеста в него даже не заглядывала), в котором было указано, сколько денег будет предоставляться жене «на булавки» после свадьбы. Чаще всего отец отправлял дочь в новый дом не с пустыми руками, а с приданым.

«Этикет брака» не советует выбирать для приданого слишком роскошные и претенциозные наряды, а ограничиться «простыми, добротными вещами, такими как платье для путешествий, утренний и дневной наряд и платье для визитов», а также вечернее или бальное платье и «разумное количество» шляпок и накидок. В 1856 году «Иллюстрированные лондонские новости» описывали приданое богатой модницы, которое выходило далеко за пределы того, что могла себе позволить женщина из среднего класса. Приданое включало в себя пять осенних платьев – из зеленого шелка, отделанное черным бархатом, из голубого шелка с прелестными воланами, коричневое шелковое с отделкой из лент более темного цвета, очаровательное платье из китайского шелка и юбку бордового цвета с корсажем. Компанию этим нарядам составляли легкие кисейные платья, вечернее платье из белого муара и белый тюлевый бальный наряд, расшитый алыми цветами.

Когда дата свадьбы наконец-то была объявлена, мать невесты сообщала о предстоящем событии близким родственникам, а невеста – своим друзьям. О свадьбах значительных персон писали в газетах, однако дату разглашали только приглашенным на церемонию – вдруг набегут любители дармовщины? Приглашения рассылались за две-три недели до свадьбы, и гости должны были ответить незамедлительно. Подарки новобрачным отправляли за несколько недель до свадьбы, однако не было какого-то строго установленного времени. Рекомендовалось избегать ненужных или бессмысленных даров, а преподносить исключительно полезные вещи. Например, замысловатая шкатулка для драгоценностей не подходила небогатой паре, а чаша для пунша – трезвенникам. Подходящим подарком считался фарфор, хрусталь, украшения для дома, чайные сервизы и наборы посуды и прочие вещи, полезные в хозяйстве. Деньги могли дарить только родители, богатые родственники и самые близкие друзья. Исключением считались сельские свадьбы в Шотландии и Уэльсе, которые во многом отражали современную российскую традицию: каждый гость приносил деньги (от шиллинга до полукроны), чтобы покрыть расходы на празднование свадьбы и помочь молодоженам обустроить дом на первых порах.

Накануне свадьбы родители невесты устраивали ужин, чтобы представить жениха семье и друзьям. К тому времени образцовый жених из среднего класса должен был подготовить новый дом, посоветовавшись с невестой по поводу цвета занавесок и прочих жизненно важных вещей. Помимо приобретения лицензии он отвечал за покупку обручального кольца, обычно золотого, без украшений. Хорошим жестом со стороны жениха считалось подарить невесте что-нибудь на память – зачастую колечко для помолвки, которое девушка носила на среднем пальце левой руки, пока его место не занимало обручальное кольцо. Какими драгоценными камнями будет украшено кольцо для помолвки, зависело, конечно, от дохода жениха и от его суеверности: например, опалы считали вестниками беды, а жемчуг символизировал слезы, так что брать их не советовали. Лунные камни (приносившие счастье), сапфиры (символ вечной любви) и рубины (олицетворяли преданность) считались альтернативой бриллиантам, которые, как известно, лучшие друзья девушек. Покупка свадебного букета тоже была обязанностью жениха. Букет невесты обычно состоял из цветов апельсинового дерева (флердоранж) или других белых цветов, таких как камелии, азалии или гардении.

Подружек у невесты могло быть сколько душа пожелает: от одной до десяти. Обычно ими становились незамужние младшие сестры и близкие подруги невесты или же сестры жениха. «Этикет ухаживаний и брака» рекомендовал назначить одну «старшую» подружку, которая сопровождала невесту по магазинам, помогала в подготовке наряда, одевала и успокаивала ее перед венчанием, а во время церемонии держала ее букет и перчатки.

Свадебные платья в XIX веке шили из шелка, атласа, парчи или муслина. Изящную головку невесты украшал венок из флердоранжа, вместе с кружевной или тюлевой фатой. Хотя в ходу были платья всех расцветок от голубого до черного, белый цвет уже прочно вошел в свадебную традицию. Популярность белых свадебных платьев нарастала с середины 18-го века, а королева Виктория окончательно закрепила эту моду – замуж за принца Альберта она вышла в белоснежном платье.

Гости обычно приезжали к церкви около 11 часов утра. К алтарю, где уже стоял жених, невесту вел отец или брат, за ней следовали подружки или же девочки, державшие корзины с цветами. У алтаря невеста становилась по левую руку от жениха, родители и замужние сестры вставали слева от нее, за ними выстраивались подружки. После церемонии молодожены следовали за священником в ризницу, где подписывали свидетельство о браке. После этого вся честная компания ехала праздновать.

Подготовкой торжества занималась мать невесты: она уточняла количество гостей, меню, украшение зала и пр. До конца века, когда свадебные вечеринки начали проводиться в отелях, празднование проходило дома. Чаще всего это был поздний завтрак, который, тем не менее, больше походил на званый обед: меню включало супы, вторые блюда и шампанское вместо чая и кофе. Центром же праздничного стола был свадебный торт – в XIX веке он превратился в сложную конструкцию, украшенную глазурью и марципаном. К концу Викторианской эпохи празднование свадьбы сместилось с утренних часов до дневных (свадьбы проводились между 9.00 и 15.00), и популярными стали полуденные чаепития, поскольку стоили дешевле и позволяли принять большее число гостей. Разумеется, балы и званые вечера также имели место – все зависело от дохода и пожеланий новобрачных.

Самым приятным аспектом свадебной церемонии было не платье и даже не торт, а следовавший за ней медовый месяц. Свадебное путешествие длилось от одного выходного дня до нескольких месяцев – опять же, в зависимости бюджета. Менее зажиточные супруги ездили по Англии, посещали морские побережья в Девоне и Брайтоне или Озерный край, а господа побогаче выбирались в Европу, например в Венецию, Рим или Париж.

Подписание свидетельства о браке. Рисунок из журнала «Кэсселлс», 1890.

Сексуальность

Предназначением женщины в Викторианскую эпоху было супружество и материнство. К этому девочек готовили с самого детства, обходя за полмили вопросы, касающиеся секса. Порою акт любви становился для скромных невест сюрпризом, и далеко не самым приятным. Мемуаристка Эвелин Пауэлл писала, что ее матушка до свадьбы занималась благотворительностью, помогая «падшим девушкам», но при этом даже не подозревала, в чем именно заключалось их падение. Когда ей было 80, она спросила свою дочь Эвелин, что такое выкидыш. Эффи Грей, жена критика Рёскина, писала, что до свадьбы ей «никогда не говорили, в чем состоят обязанности супругов по отношению друг к другу, и я знала ничтожно мало об отношениях этих самых близких друг другу
Страница 7 из 16

людей».

Поскольку женское целомудрие было важной составляющей респектабельности, матери из рабочих кварталов тоже заботились о том, чтобы их дочери ненароком не узнали о сексе. Уже в начале XX века между девочкой-подростком и ее консервативно настроенной родней состоялся следующий разговор: «Я говорю ей – ба, ты знаешь миссис Биббс? А у ней еще один ребеночек будет. А тут мама и говорит – да ну, а ты откуда узнала? А я ей – Молли Дэвис сказала, что можно заметить ее большой живот под белым фартуком. А мама как врежет мне по уху! До сих пор помню. Сказала, чтоб я держалась от этой Молли Дэвис подальше. А бабушка и говорит – да не бей ты ее по ушам, лучше уж по ногам ей надавай». И хотя обе женщины разошлись во мнениях относительно способа наказания, обе сочли его необходимым, чтобы девочка не научилась гадостям. Некоторые жительницы лондонских окраин считали, что при родах живот должен раскрыться сам собой, а уже в 1930-х (!) одна молодая мать с удивлением сообщила мужу, что «ребенок появился оттуда же, куда он его засунул». Впрочем, в трущобах, где вся семья спала в общей спальне, а то и в одной кровати, и в деревнях, где невест до брака проверяли на плодовитость, девушки были более осведомлены о «птичках и пчелках».

Что же касается сексуальных утех после свадьбы, викторианцы так и не пришли к консенсусу. Значительная часть общества соглашалась с высказыванием доктора Уильяма Эктона: «Большинству женщин, ко всеобщему благу, не свойственны какие-либо сексуальные чувства». Разумеется, доктор Эктон, специалист по проституции, имел в виду исключительно женщин своего круга. Низшие же классы по части распутства могли и Мессалину за пояс заткнуть. Парадоксально, но некоторые английские феминистки тоже разделяли теорию о том, что женщины не испытывают сексуальное возбуждение. Таким образом они пытались провести черту между женщинами, страдавшими от сексуального насилия, и мужчинами-агрессорами.

Хотя домашний ангел – бесстрастный и в то же время заботливый – был идеалом женственности, к нему стремились не все. Многие замужние викторианки, как и наши современницы, наслаждались половой жизнью. Через неделю после свадьбы королева Виктория написала премьер-министру лорду Мельбурну: «Я никогда не могла и подумать, что мне будет уготовано столько счастья». Королева часто покупала картины с обнаженными телами и дарила их принцу Альберту. Христианский социалист Чарльз Кингсли, известный в наши дни скорее романом «Дети вод», чем проповедями, предложил своей невесте Фанни целый месяц после свадьбы жить в целомудрии, как брат и сестра. Но со временем страсти в нем воспылали, и он начал слать жене письма, в которых религиозная символика соседствовала с откровенной эротикой. Время от времени он присылал ей пикантные скетчи, изображавшие, среди всего прочего, как они занимаются сексом, поднимаясь к небесам. В свою очередь, Фанни Кингсли записывала в дневнике, что ее кровь вскипает от поцелуев, и получала от секса огромнейшее удовольствие.

Объятия. Иллюстрация из журнала «Кэсселлс», 1887.

Образованные представительницы среднего класса пытались бороться с вездесущим ханжеством. Так, в 1885 году был сформирован Клуб мужчин и женщин, члены которого обсуждали такие животрепещущие вопросы, как отношения между полами, сексуальность, проституция. Основателем клуба стал Карл Пирсон, математик и сторонник евгеники (науки об улучшении расы и предотвращении вырождения). Не все женщины, примкнувшие к обществу, разделяли его взгляды, скорее уж им хотелось поговорить о сексуальности в спокойной обстановке, не краснея и не бормоча себе под нос. Среди дам, посещавших дебаты, была известная в те годы писательница Оливия Шрайнер, уроженка Южной Африки, в романах которой часто поднимается тема бесправия женщин.

Материнство и воспитание детей

В Викторианскую эпоху матери несли ответственность за младенцев и дочерей, тогда как от отца ожидалось, что он будет уделять время подросшим детям и в особенности сыновьям. Иными словами, матери растили, а отцы воспитывали. Впрочем, матери среднего класса редко занимались непосредственным уходом за детьми, а отцы и того меньше – детей кормили и купали няни, а образование им давали гувернантки, речь о которых пойдет чуть позже. От детей ожидалось, что они не будут покидать детскую без особого на то повода, их присутствие во взрослых комнатах ограничивалось несколькими часами в день, да и питались они отдельно от родителей.

Но даже если многие матери не кормили, не купали, не пеленали и не одевали своего ребенка, они все же играли важную роль в его повседневной жизни. В обязанности матери входил выбор нянь или гувернанток, а также контроль за их работой. Часто матери выступали первыми учителями своих детей, обучая их азбуке и чистописанию и прививая им основы религиозного образования, – сентиментальные гравюры в журналах любят изображать, как малыши рядом с заботливой маменькой складывают ручки в молитве.

Отец редко заходил в детскую. Обычно он дожидался в одной из общих комнат, когда дети спустятся к нему в отведенное для этого время. Мать же могла наведываться в детскую, чтобы проследить за поведением детей и их успехами в учебе. Карикатуристы любят изображать негодующих матерей, которые застали в детской кавардак, в то время как нянька и ее помощница мило беседуют о чем-то постороннем. Крайне важна была «контролирующая» роль матерей среднего класса. Матери должны были приглядывать за тем, что читают их дочери (не дай бог какой-нибудь неподобающий роман!), и выбирать для них круг общения. Когда же девочки подрастали, родительницы обеспечивали их компаньонками для прогулок, чтобы они всегда были под присмотром и защищены от поползновений со стороны мужчин (мы-то знаем, что им только одно и нужно). Роль отца заключалась в поиске кандидата для замужества, мать же следила за тем, чтобы до этого самого замужества дочь не глазела по сторонам.

Молодая семья. Иллюстрация Джона Тенниела к роману Шерли Брукс «Гордиев узел». 1860.

В поисках примера для подражания викторианки устремляли взгляды к своей правительнице. Виктория была не только королевой, но и матерью девятерых детей, причем все они дожили до взрослого возраста – по тем временам это было скорее редкостью. Но Викторию не назовешь идеальной матерью: она никогда не хотела иметь так много детей и не жаловала младенцев. В детстве Виктория почти не общалась с ровесниками и не видела малышей, так что для нее дети были эдакими инопланетянами, с которыми непонятно что делать. Со своими отпрысками королева не церемонилась. Она писала старшей дочери спустя 18 лет после ее рождения, что во время беременности чувствовала себя, как корова или собака, да и само счастье беременности было ей непонятно: «Я считаю, что женщины, которые постоянно находятся в положении, просто отвратительны, они похожи на крольчих или морских свинок». Сообщала она и то, что младенцы ей совершенно не нравятся, по крайней мере, пока не станут похожи на маленьких взрослых: до этого они напоминают лягушек своим большим телом и тоненькими ручками и ножками. А лягушек королева терпеть не могла.

В 1841 году, еще не подозревая, сколько раз ей придется стать
Страница 8 из 16

матерью, Виктория писала своему дяде и советчику Леопольду Бельгийскому: «Думаю, дорогой дядя, Вам не следует желать мне многочисленных детей. Большая семья была бы неудобна нам всем, и особенно стране. Мужчины редко задумываются, как тяжело нам, женщинам, проходить через это слишком часто. Но на все воля Божья, и если Он дарует нам много детей, мы вырастим из них полезных членов общества». На тот момент Виктория пережила только одни роды, но очень тяжелые: дочь родилась на три недели раньше положенного срока, а роды растянулись на 12 часов. Узнав, что на свет появилась девочка, королева пообещала мужу: «Не волнуйся, следующим будет принц».

Все то, о чем Виктория писала дяде, не сбылось. Последнего ребенка – дочку Беатрису – она родила в возрасте 38 лет. Разве это не достижение для женщины, чьи роды каждый раз проходили тяжело и которая не могла переносить вида голых младенцев, «особенно в ванночке, пока им не исполнится хотя бы 3—4 месяца»?

Когда дети подросли, Виктория хотя и относилась к ним заботливо, но не стеснялась высказываться о них самым прямолинейным образом. К примеру, про своего шестилетнего сына Леопольда она говорила, что находит его манеры безнадежными, а его французский больше похож на китайский. В своем письме принцессе Августе Прусской она признается, что Леопольд «довольно уродлив». К тому же королева считала, что общение с детьми отнимает у нее то драгоценное время, которое она могла бы потратить на их отца.

Непросто складывались ее отношения со старшей дочерью – Викторией, или Вики, как ее называли дома. Принцесса вышла замуж за прусского кронпринца Фредерика и уехала в Германию, а королева едва ли могла стерпеть, что ее дочери где-то может быть лучше, чем в родных краях: «Видишь ли, милая, я никогда не смогу признать, что кто-то на земле более счастлив, чем я». Да, ласковой мамочкой Виктория не была. В своем письме от 22 февраля 1858 года она ругает дочь, что та «неверно пронумеровала страницы». «Поворчу я и о том, что ты не ответила на все заданные вопросы, но в первую очередь, что ты не рассказываешь мне, чем занимаешься!» – продолжает отчитывать ее королева.

Когда появились внуки, Виктория не стала в одночасье доброй бабушкой с вязанием, а продолжала в своем духе. В 1871 году одна из дочерей Виктории – принцесса Елена – по совету врачей проводила зиму на юге Франции, а четырех детей оставила под присмотром королевы. Самой маленькой из них была Мария Луиза, которой не исполнилось еще и двух. «Дети поживают замечательно, но бедная маленькая Луиза весьма безобразна», – заметила Виктория в телеграмме дочери. Когда принцесса выросла и узнала про телеграмму, то спросила, почему бабушка отправила такое недоброе послание. Та отвечала: «Милое дитя, но это была правда!» К слову сказать, из Марии Луизы выросла очень привлекательная женщина.

Королева Виктория с принцем Уэльским. «Иллюстрированные лондонские новости», 1842.

Старые девы

Хотя замужество считалось идеалом для любой женщины, многие англичанки могли лишь мечтать о матримониальных радостях. Потому хотя бы, что было их слишком много. Согласно переписи населения 1851 года, женщин в Великобритании насчитывалось на полмиллиона больше, чем мужчин. Куда же их девать?

Например, в колонии. Поначалу к «экспорту женщин оптом» относились негативно, но к середине XIX века эта идея более-менее прижилась. В 1850-х женщины платили 22 фунта за билет в Австралию, где рассчитывали обзавестись семейством, а в 1862 году было основано Общество эмиграции женщин из среднего класса, помогавшее честным девушкам уехать в Канаду, Австралию или Новую Зеландию. Подобные организации обеспечивали эмигранток жильем и помогали им устроиться на работу в незнакомой стране. Новые горизонты манили незамужних и независимых англичанок: в 1845 году в Новую Зеландию переехала Мэри Тейлор, школьная подруга Шарлотты Бронте. Быстро обжившись в южных широтах, Мэри скупала земли и открыла собственный магазин, но в 1860-м, через пять лет после смерти Шарлотты, вернулась в Англию. Замуж она так и не вышла.

Своенравные особы сознательно отказывались от замужества: вне брака у женщины оставалось больше свободы, она могла распоряжаться своим имуществом и заработками. Среди великих «старых дев» можно упомянуть и Джейн Остен, и Эмили Бронте, и Флоренс Найтингейл. В 1844 году Энн Ришелье Лэм писала: «Незамужняя особа является кем-то, а замужняя уже никем. Первая сияет собственным светом, вторая же лишь отражает сияние своего супруга, в котором, согласно закону и общественному мнению, она растворяется полностью». В тон ей отзывалась и суфражистка Фрэнсис Пауэр Кобб: «В 1861 году старая девая – это весьма жизнерадостная особа, не обремененная мужем и детьми. Она то посещает родню в загородных домах, то проводит месяц в городе, то отдыхает на Женевском озере, то взбирается на Везувий или пирамиды. Прекраснее всего то, что она обрела не только свободу передвижения, но и возможность заниматься тем, что ей более всего по душе».

Чтобы вписаться в эту радужную картину, женщина должна была обладать хоть каким-то источником дохода. Небогатые старые девы влачили унылое существование: им оставалось или выбирать одну из малочисленных профессий, доступных женщинам, или посвящать свою жизнь заботе о более удачливой родне. Незамужние тетушки хлопотали по хозяйству и воспитывали племянников, выхаживали больных, скрашивали старость родителям. В английской литературе сохранилось немало имен незамужних сестер, ставших секретарями и критиками, а иногда и соавторами своих талантливых братьев: это и Дороти Вордсворт, и душевнобольная Мэри Лэм (хотя Мэри зарезала мать, это не помешало ей оставаться нежнейшей сестрой эссеисту Чарльзу Лэму). Очень строга к сестре была Сара Стикни Эллис, грозный страж викторианской морали. Чтобы называться любящей сестрой, недостаточно обнимать брата или разговаривать с ним о литературе – этим ограничиваются лишь бездельницы. «Ни одна здоровая женщина, будучи в состоянии готовить, не должна позволять своему брату хлопотать на кухне в любое время дня. Каждая женщина обязательно должна заботиться о белье своего брата, чинить ему перчатки и чулки, которым требуется штопка, приводить гостиную в порядок к его возвращению, приготовить ему место, чтобы присесть, еще до того, как он об этом попросит, и с заботливой улыбкой предлагать ему подкрепиться».

Но даже у обыкновенных старых дев случались необычайные приключения. Взять, к примеру, Мэри Кингсли, племянницу писателя Чарльза Кингсли (того самого, что вел с женой игривую переписку). Отец привил Мэри страсть к науке, в особенности к химии и антропологии – в свободное от пациентов время он изучал Африку. С возрастом Мэри пришлось обуздать любовь к знаниям. Все деньги в семье тратились на образование ее брата Чарльза, тогда как Мэри, худой и бесцветной, была уготована роль заботливой сестрицы. Пока отец путешествовал, а Чарльз грыз гранит науки в Кембридже, Мэри работала по дому – занималась уборкой, вышивала, развлекала беседами стареющую матушку. Но в 1892 году с интервалом в шесть недель скончались мистер и миссис Кингсли, а год спустя Чарльз выехал за границу. В услугах Мэри более никто не нуждался. Ей был тридцать
Страница 9 из 16

один год. Ни семьи, ни профессии, ничего такого, что даже условно можно назвать личной жизнью.

От смертной скуки Мэри и вправду собралась умирать. Только не на английской земле, а в загадочной Африке, знакомой ей по альбомам в библиотеке. Ведь на Черном континенте таятся всевозможные опасности и соблазны, в джунглях бродят гориллы и мелькают в кронах деревьев леопарды, реки так и кишат крокодилами, а племена дикарей норовят поджарить белого человека на ужин. Столько интересных способов погибнуть!

В начале августе 1893 года мисс Кингсли взошла на борт грузового судна «Лагос». Место назначения – Западная Африка, багаж – черная дорожная сумка, саквояж, непромокаемый чемодан с книгами и неистощимый запас энтузиазма. Друзья советовали ей носить в Африке мужскую одежду, но мисс Кингсли, подверженная приступам чопорности, отказалась наотрез. Как она потом рассказывала, платья не раз выручали ее из беды: однажды она провалилась в западню, но пышные юбки смягчили падение.

17 августа Мэри Кингсли ступила на берег Сьерра-Леоне, откуда проследовала в Анголу. Будучи особой общительной, она легко сходилась с людьми, как с местными племенами, так и с белыми миссионерами, прибывшими обращать их в христианство. Правда, миссионеров Мэри не жаловала. Она с уважением относилась к племенным традициям, включая многоженство и каннибализм, и огорчалась, когда приезжие европейцы выкорчевывали обычаи, не давая ничего взамен. Ведь если новоиспеченный христианин оставит себе только одну жену, то куда же деваться остальным? Впрочем, африканцам тоже от нее доставалось. Как и другая незамужняя особа, шотландская миссионерка Мэри Слессор, Кингсли боролась с обычаем убивать одного из близнецов, якобы зачатого от дьявола, и разрешала межплеменные конфликты.

Первое путешествие Мэри Кингсли не затянулось. В родные пенаты она вернулась в начале 1894 года, но охота к перемене мест вновь ею овладела, и уже в декабре Мэри отчалила в Африку. Одинокая белая путешественница, да еще и без Библии под мышкой, приводила всех встречных в недоумение. Что она позабыла в Африке? Как отважилась приехать сюда без супруга? Тем не менее, закон не запрещал дамам путешествовать в одиночку, о чем Мэри Кингсли не раз напоминала властям. А когда африканцы вопрошали, где же ее муж, она отвечала «Я его там ищу» и махала рукой в том направлении, куда держала путь. Кто же устоит перед таким напором?

Мэри Кингсли.

В Габоне Мэри спускалась на каноэ по стремнинам реки Огове и собирала редкие сорта рыб, которые затем получили ее имя. Если чересчур близко от ее лодки проплывал крокодил, Мэри шлепала его зонтиком по голове – для порядка, чтоб знал свое место. Как-то раз она вызволила из капкана леопарда, который мешал ей спать жалобным визгом, но вместо того, чтобы метнуться прочь, зверь начал ее обнюхивать. «Поди прочь, дуралей!» – ругнула его мисс Кингсли, и зверь побежал восвояси. Против английской леди никто не устоит!

Даже свирепые каннибалы из племени фанг опасались с ней связываться. Мисс Кингсли вовсе не желала, чтобы каннибалы разрезали ее на кусочки, «пусть даже и аккуратные». Прибыв в деревню каннибалов, она сразу же назвала вождя разбойником. Вождь так опешил от нахальства, что счел нужным оправдаться, сообщив ей по ходу немало полезных сведений о законах и верованиях своего племени. В свою очередь, Мэри помогла его матери, вскрыв гнойник на ее ноге и обработав рану антисептиком. Своим рандеву с каннибалами путешественница осталась довольна. Пускай она подхватила в одной хижине вшей, а в другой увидела на стенах сумки с отрезанными пальцами, ушами и «другими частями тела». Зато, по ее мнению, каннибалы очень уважали своих матушек – европейцам есть чему у них поучиться! Современники отмечали ее бесстрашие, а Киплинг, один из ее знакомых, говорил: «Поскольку она все-таки человек, то должна бояться хотя бы чего-то, но я так и не выяснил, чего именно».

Совершив восхождение на гору Камерун, Мэри Кингсли вернулась в Лондон в конце ноября 1895 г. Теперь целые толпы собирались послушать ее лекции, а ее «Путешествие по Западной Африке», опубликованное в 1897 году, сразу стало бестселлером. Во время Англо-бурской войны Мэри Кингсли совершила свой последний вояж на Черный континент: в марте 1900 года она прибыла в Симонстаун, Южная Африка, чтобы работать в госпитале для военнопленных. По словам коллег, мисс Кингсли «превратила эту мертвецкую в настоящий санаторий». Но в конце мая она подхватила лихорадку и скончалась 3 июня 1900 года. Перед смертью она попросила, чтобы ей позволили умереть в одиночку, как умирают животные, а ее тело похоронили в море. Оба желания были исполнены. И скромная старая дева, которой надоело скучать взаперти, обрела последний приют у африканских берегов, как и рассчитывала когда-то.

Разводы

После долгожданной свадьбы девушку ожидала нежная забота мужа и финансовое благополучие. Или же унижения, побои и нищета – тут уж как карта ляжет. В любом случае, раз опутав себя цепями Гименея, снять их было непросто. До 1857 года процедура развода в Англии была неимоверно сложной и чудовищно дорогой (после 1857 года – просто дорогой и сложной). Состояла она из нескольких этапов. Сначала один из супругов (или оба) обращался в церковный суд с ходатайством о раздельном проживании, которое позволяло жене покинуть дом мужа. Раздельное проживание не было тождественно разводу, так как супруги считались формально женатыми и не могли вступить в повторный брак.

В случае раздельного проживания муж обязывался выплачивать жене ежегодное пособие (около 1/5 годового дохода). На самом же деле в XIX веке тоже хватало «алиментщиков». Среди них оказался и Фредерик Диккенс, брат великого романиста. Следуя примеру Чарльза, который в 1858 году расстался с женой Кэтрин ради актрисы Эллен Тернан, Фредерик тоже подал на раздельное проживание. Выплачивать жене 60 фунтов в год Фредерику Диккенсу вовсе не хотелось – этакая трата! А после того, как в 1862 году он объявил о банкротстве, Анне Диккенс стало еще сложнее вытрясать из него алименты.

В крайне редких случаях брак мог быть аннулирован. Это означало, что как такового брака не было, имела место лишь пародия на брак. Главная причина аннулирования – неспособность мужа исполнить супружеский долг, проще говоря, его импотенция. Пожалуй, самый известный случай аннулированного брака связан с Джоном Рёскином, известным поэтом и литературным критиком Викторианской эпохи. В 1848 году он взял в жены Эффи Грей, но почти за шесть лет брака так и не вступил с ней в половую связь. Согласно полуанекдотическому объяснению, эстета Рёскина, привыкшего взирать на мраморные тела нимф, смутили лобковые волосы жены. По крайней мере, сама она придерживалась мнения, что вызывает у него физическое отвращение. С другой стороны, есть вероятность, что он просто не хотел обзаводиться детьми. Так или иначе, Эффи увлеклась художником Джоном Эвереттом Милле, а после того, как врачи подтвердили ее девственность, добилась аннулирования брака с Рёскином.

Размолвка. Рисунок из журнала «Кэсселлс», 1883.

Единственным поводом для развода как такового оставалась измена. Получив разрешение на разъезд, муж подавал иск на любовника жены в суд
Страница 10 из 16

общего права. В суде муж-рогоносец требовал от любовника финансовую компенсацию за нанесенное оскорбление, что само по себе выглядело двусмысленно: создавалось впечатление, что женская честь стоит несколько сотен, а то и тысяч фунтов. Чтобы доказать адюльтер, требовалось как минимум двое свидетелей (сами супруги, считавшиеся одним целым, не могли давать показания друг против друга). Если супруг не находил свидетелей в достаточном количестве, он запросто мог остаться в дураках, как, например, Герберт Уильямс в 1840-х. Как-то раз мистер Уильямс заметил, что его женушка Джейн перемигивается с их общим другом Генри Эллиотом. Вернувшись с охоты раньше обычного, мистер Уильямс в сопровождении горничной нагрянул в спальню и застал любовников в постели. Тут бы ему и отсудить у друга, теперь уже бывшего, 500 фунтов за адюльтер, но Фемида решила иначе. Ведь других свидетелей, кроме горничной, у прелюбодеяния не было. Вот если бы мистер Уильямс, подумав, захватил с собой еще и садовника или хотя бы кухарку, тогда другой разговор. В разводе ему было отказано.

Если мужу удавалось доказать преступную связь жены, парламент издавал частный акт о расторжении брака. Таким образом, процесс мог затянуться на несколько лет, а судебные издержки исчислялись сотнями фунтов. Неудивительно, что развод был доступен только богатым и знатным, тогда как мужчины из простого народа или бросали своих жен без всякого развода, или вспоминали об оригинальной традиции – продаже жены на рыночной площади (эта процедура, впрочем, не имела юридической силы). Между 1670-м и 1857 годом в Англии было зарегистрировано всего-навсего 325 разводов, только 4 из которых были получены женщинами.

Муж мог развестись с женой в случае ее измены, но женщинам приходилось гораздо труднее. Мужниного адюльтера было недостаточно, требовались отягчающие обстоятельства, такие как многоженство или инцест. Среди четырех счастливиц, добившихся развода, была Луиза Браун. В 1812 году она вышла замуж за Томаса Тертона, а в 1822 году супруги отчалили в Индию, пригласив за компанию сестру Луизы Аделину. Как выяснилось в дороге, Аделина была беременной от Джона. Сексуальные отношения с сестрой жены по английским законам считались инцестом. В 1829 году Луиза вернулась в Англию и получила развод.

Не все джентльмены заглядывались на своих своячениц, зато кулаки в ход пускали многие. Что жене делать в таком случае? Таким вопросом задавалась Энн Доусон, дочь купца, которая в 15 лет очертя голову бросилась в омут брака. Ее супруг-ремесленник вскоре начал пить, оскорблять жену, а потом избивать: он ломал хлыст о ее спину, сталкивал ее с лестницы, плескал в нее горячим кофе, играл в карты и ходил по любовницам, одну из которых заразил сифилисом. Но при отсутствии инцеста и бигамии грехи Джона не тянули на развод. В утешение, лорд Кэмпелл из палаты лордов посоветовал супругам жить вместе, как добрые христиане.

В 1857 году был принят Закон о бракоразводных процессах, который упростил и удешевил процедуру расторжения брака. Для жен была предусмотрена важная уступка: разведенные и покинутые мужьями женщины получили право частично распоряжаться своим имуществом. Отныне женщины могли требовать развод, если измена мужа сопровождалась не только инцестом и бигамией, но также изнасилованием, содомией, жестокостью или оставлением жены более чем на два года.

Что же касается детей, в большинстве случаев их отдавали отцам. В 1839 году, во многом благодаря стараниям Каролины Нортон, многие годы пытавшейся отнять детей у мужа-тирана, был принят Акт об опеке над детьми. Согласно акту, разведенные или раздельно проживающие матери получали право опеки над детьми до семи лет. В то же время женщины, уличенные в измене, после развода лишались доступа к своим малолетним детям. Логика понятна – «распутная» мать никогда не воспитает из детей достойных граждан. Правила, естественно, не распространялись на отцов, которые даже в случае измены сохраняли права на детей. Впрочем, все зависело от тяжести измены, а также от принципиальности присяжных. В середине XIX века некий мистер Хайд пошел по стопам своего литературного однофамильца: опустился, морально разложился и привел в дом любовницу. Учитывая образ жизни Хайда, его 13-летнего сына отдали на воспитание разведенной матери. Не хватало еще, чтобы мальчик каждый день ел овсянку в компании проститутки.

В 1873 году жестокие законы претерпели изменения, и теперь уже судья мог решить, с кем оставить детей – с отцом или с матерью, виновной в адюльтере. Но и тогда решения принимались зачастую в пользу отца, каким бы он ни был. Лишь в 1886 году, с принятием нового акта об опеке, законодатели осудили распутных отцов и начали оставлять детей с родителем, не совершавшим измены. Кроме того, право опеки над детьми получили вдовы: прежде муж в своем завещании мог назначить ребенку любого опекуна, даже совершенно постороннего.

Незавидную участь матерей иллюстрирует история Энни Безант, знаменитой феминистки и политической активистки, боровшейся за независимость Ирландии и женские права. В 19 лет Энни обвенчалась с 26-летним учителем Фрэнком Безантом, как она сама признавалась, «по слабоволию и от страха его обидеть». Но даже дети – мальчик Дигби и девочка Мейбел – не смогли сплотить супругов, чьи интересы медленно, но верно расходились. В 1873 году супруги получили официальное разрешение на разъезд, хотя так никогда и не развелись – до конца жизни Энни была известна как «миссис Безант». По обоюдной договоренности, Дигби остался с отцом, а Мейбел уехала в Лондон с матерью.

В столице Энни Безант познакомилась с радикальными активистами, в том числе с Чарльзом Брэдлоу, впоследствии членом парламента. В 1877 году оба они предстали перед судом по обвинению в непристойном поведении и пропаганде безнравственности. Нет, Энни и Чарльз не бегали по улице нагишом, зато они опубликовали брошюрку «Плоды философии», в которой американский доктор ратовал за доступ к контрацепции. Брошюрка была снабжена иллюстрациями, которые и возмутили общественность. Обоих издателей приговорили к 6 месяцам тюрьмы, но из-за юридических неполадок приговор был отменен. Зато дурная слава жены сыграла на руку Фрэнку Безанту. Воспользовавшись случаем, он подал на Энни в суд с требованием вернуть ему дочь – якобы с такой матерью Мейбел будет парией в обществе и никогда не выйдет замуж! Несмотря на то, что Энни никогда не изменяла мужу, а сам он не гнушался насилия, девочку все равно отдали отцу. Лишь в конце 1880-х уже повзрослевшие дети переехали жить к матери.

Но что делать, если оба родителя производят неблагоприятное впечатление? Тут уж присяжные чесали затылки. В декабре 1864 года очень громко и некрасиво разводились Бланш и Уильям Четуинд. Бланш Четуинд была младше супруга на 24 года и еще не растеряла боевой задор. Список ее претензий впечатлил как присяжных, так и журналистов. В присутствии жены неотесанный Четуинд не стеснялся в выражениях. Он колотил ее ковриком для вытирания ног. Он швырял в нее тарелки с недоеденной едой. Он пинал ее собаку, чего уж точно нельзя простить. Он подговаривал детей плевать в мать и называть ее «шлюхой». По ночам он так часто ходил налево, что Бланш приноровилась сыпать муку у
Страница 11 из 16

порога его спальни, отслеживая по отпечаткам ног, куда же на этот раз отправился муженек. Иными словами, мистер Четуинд был грязным и гнусным чудовищем. Но ему тоже было о чем рассказать. По его словам, Бланш – о ужас! – курила трубку. И не один, а целых два раза! Она нахваливала «Дон Жуана» Байрона, держала в спальне два французских романа, а в дневнике предавалась эротическим фантазиям о знакомом адвокате (по крайней мере, знакомый адвокат настаивал, что все это были только фантазии). Вдобавок она задолжала модистке 474 фунта и перешла в католицизм. Разве это леди? Клейма негде ставить.

Слушая пылкие обвинения жены и сумбурную отповедь мужа, присяжные только головами качали. Всплыли и другие подробности, к примеру, что Бланш вышла замуж уже беременной и якобы от собственного отца! Опять же по слухам, ее опоила и отдала ему на поругание гувернантка, которая, будучи любовницей упомянутого отца, пыталась таким образом шантажировать свою подопечную! Так все было или нет, но история вырисовывалась на редкость гадкая. Постановив, что Бланш не хватает деликатности, а Уильям так и вовсе превратил свой дом в притон, присяжные развели их под овации всех собравшихся. Четыре месяца спустя обоим родителям было отказано в опеке над сыном и дочерью, забота о которых была поручена брату Уильяма. Из своего годового дохода в 1159 фунтов мистер Четуинд обязывался платить 200 фунтов на содержание детей и еще 250 отсылать бывшей жене.

Разбирательства вроде этого были хлебом для журналистов, которые, – естественно, в пределах разумного – обсуждали их в статьях. Королева Виктория, поджав губы, писала, что статьи о разводах попадаются «настолько скандальные, что газету невозможно доверить юным леди или мальчикам. Ни один из французских романов, от которых детей оберегают заботливые родители, не может с ними соперничать». Тем не менее, особы королевской крови тоже были замешаны в громких бракоразводных процессах. Так, принц Уэльский Альберт Эдуард, он же Берти, доводивший до белого каления своих почтенных родителей, поучаствовал в «Уорикширском скандале».

В 1862 году 32-летний сэр Чарльз Мордаунт, член парламента от Южного Уорикшира, взял в жены 18-летнюю кокетку Харриет Монкрифф. Пока супруг охотился или заседал в парламенте, миледи проводила молодые годы в компании любовников. А что еще делать, раз уж все равно вышла замуж не по любви? Не дома же киснуть. После нескольких выкидышей Харриет удалось забеременеть: не от мужа, который в то время рыбачил среди норвежских фьордов, а от любовника лорда Коула. Но когда другой любовник поведал ей, что Коул болен сифилисом, Харриет встревожилась не на шутку. Тревога быстро переросла в ужас, как только врачи обнаружили у ее новорожденной дочери глазную инфекцию. Возникли опасения, что девочка ослепнет. От пережитого стресса леди Мордаунт тронулась умом: она не только рассказала мужу обо всех своих изменах, но впала в совершенно невменяемое состояние – ходила под себя, грызла угли, кричала и кидалась на окружающих.

Злые языки шептались, что миледи притворяется сумасшедшей по наущению родни. В таком случае она не смогла бы участвовать в бракоразводном процессе, который сразу же затеял сэр Чарльз. Но, в отличие от мистера Рочестера, приютившего горемыку-жену на чердаке, сэр Чарльз решил раз и навсегда отделаться от прелюбодейки. В качестве ее предполагаемых любовников он называл нескольких коллег, а также принца Уэльского. Но на суде принц так твердо сказал «нет», что его ответ всех убедил (а у королевы Виктории в который раз отлегло от сердца). В 1870 году сэр Чарльз не сумел добиться развода, и лишь 5 лет спустя лорд Коул признал себя виновным в адюльтере. После развода Харриет провела остаток дней в психиатрической клинике, впрочем, довольно уютной, а сэр Чарльз, которому уже перевалило за 40, попытал счастье с 16-летней дочкой священника.

Женщина, закон… и шоппинг

Раз наделив мужей правом наказывать своих жен за проступки, законы не спешили отнимать у них плеть. Даже в XVIII веке судьи отстаивали право мужа бить свою жену, если орудие избиения не приносило ей чрезмерный вред, и лишь к 1880-м годам законники признали это право анахронизмом. Страдавшие от побоев жены могли подать на раздельное проживание, но в таком случае муж продолжал контролировать их финансы, и повторный брак тоже был невозможен. Судьи нехотя вслушивались в мольбы избитых женщин. Вдруг строптивица рассердила мужа своим ворчанием? Почему бы не поучить палкой вредную женушку? Дело-то житейское. «Избиение мужем жены окружено ореолом комичности, и при упоминании таких происшествий (за исключением разве что убийства) люди улыбаются, а веселье за обеденным столом не утихает, а, наоборот, разгорается», – язвительно шутила Фрэнсис Кобб.

Если муж убивал изменницу-жену, застигнув ее с любовником или просто выслушав ее признание, он считался виновным в убийстве по неосторожности (manslaughter). В тех же обстоятельствах убийца-жена не могла рассчитывать на снисхождение, ее карали по всей строгости закона. Радовало лишь одно – в XIX веке мужеубийц уже не сжигали на костре, а просто вешали.

Домашнее насилие. Иллюстрация из журнала «Панч», 1871.

В готических романах злодеи только и ждут возможности заточить героиню в башне или подземелье, но в реальности ситуация обстояла не многим лучше. Долгое время за мужьями сохранялось право насильно удерживать жен. Если жене удавалось вырваться, заскучавший муж мог подать в суд на восстановление супружеских прав. Судьи преспокойно выносили такие решения, особенно в случае, если беглянка транжирила деньги и вела порочный образ жизни. Но вести женщин домой под конвоем тоже никто не стремился: возвращать жен в ложе семьи мужьям приходилось самостоятельно. В 1836 году Цецилия Кохрейн покинула супруга и проигнорировала решение церковного суда о восстановлении его прав. Обманом заманив беглянку домой, мистер Кохрейн запер за ней двери и заколотил окна, дабы ничто не мешало их совместному счастью. Родственники миссис Кохрейн забили тревогу. Они настаивали на праве habeas corpus, запрещавшем незаконный арест. По их требованию миссис Кохрейн доставили в суд, где мистер Кохрейн должен был доказать законность ее задержания. Но каким бы безупречным ни было поведение Цецилии, судья вынес решение в пользу мужа. Ведь английский закон «помещает жену под опеку мужа и дозволяет ему, во имя их общего блага, ограждать ее от неограниченного общения с окружающим миром».

По мере того, как изменялась мораль, а женщины добивались все больших прав, судебные решения тоже претерпевали изменения. Перенесемся в 1891 год, а точнее, в теплый мартовский полдень, когда миссис Эмили Джексон вместе с сестрой возвращалась домой после церковной службы. Внезапно у церкви остановилась карета, из которой выпрыгнули трое мужчин, схватили Эмили и умчали ее в неизвестном направлении. Тем не менее, сестра Эмили догадалась, кто стоит за похищением. Уже несколько лет миссис Джексон проживала отдельно от мужа, игнорируя судебные предписания, повелевавшие ей вернуться. Мистер Джексон взял правосудие в свои руки.

Вместо замка Удольфо он привез Эмили в особняк своего дяди. Полиция отказалась вызволять пленницу, посчитав, что
Страница 12 из 16

мистер Джексон действует по закону. Тогда родня Эмили вспомнила про habeas corpus. В конце XIX века судьи оказались куда либеральнее своих предшественников. Лорд-канцлер Халсбери назвал насильственное удержание жены правилом абсурдным и устаревшим и отпустил миссис Джексон на свободу.

Неравенство распространялось и на имущественное положение женщин. Здесь нас поджидает любопытный парадокс, который лучше всего можно отследить на примере женских долгов. Еще до появления кредитных карт покупка в долг была явлением распространенным. В первую очередь это касалось городков и деревень, где все жители были известны наперечет. Многим рабочим семьям, как и низшей прослойке среднего класса, такая система помогала сводить концы с концами. Но кредитом пользовалась и знать. Аристократы презирали оплату наличными, особенно за мелкие покупки, и почти 80% сделок в фешенебельных магазина Вест Энда были основаны на кредите. Торговцам аристократическая спесь выходила боком. Выбить долги из богачей было так же сложно, как из бедняков.

Ситуация с покупательницами сложилась неоднозначная. С одной стороны, торговцы всеми правдами и неправдами завлекали женщин в свои магазины. Вместе с тем, замужние англичанки являлись юридическим придатком своих мужей. Они не имели права владеть имуществом, продавать что-либо без согласия мужа, подавать в суд или заключать договор от своего имени. В любое время муж, даже проживающий отдельно, мог заявить права на заработки жены. После свадьбы имущество невесты, от земель до драгоценностей и платьев, переходило в безраздельное владение мужа, который мог распоряжаться им по своему разумению. Тем не менее, в брачном контракте обговаривались «деньги на булавки», т. е. деньги на покупку одежды и прочих приятных мелочей, которыми муж снабжал жену. После смерти мужа вдова претендовала на треть его имущества, если, конечно, в завещании он не оставил ей неприятный сюрприз.

Хотя жена не имела собственных денег, покупками в семье занималась именно она или же слуги, которым она давала поручения. Товары также поставляли на дом, а в конце года супруги расплачивались за все сразу. В случае покупки в долг жена выступала в роли агента своего мужа, который затем платил по счетам. Предполагалось, что муж как глава семьи в курсе всех трат, так что долги у супругов общие.

Во второй половине века ситуация изменилась. Женщины ездили за покупками все дальше и дальше от дома, причем в то время, когда муж был на службе. Но купить что-либо «под честное слово» было не так уж сложно. Состоятельные мужья хоть и сокрушались, но платили за наряды своей лучшей половины. Но порою кредиторы обращались в суд, а на суде начиналось самое интересное.

Английское законодательство жестко карало должников мужского пола – можно было и в долговую тюрьму загреметь. Но когда заходила речь о долгах замужних женщин, все значительно усложнялось. До 1860-х мужья несли полную финансовую ответственность за своих жен. Однако дело Джолли против Риз в 1864 году стало поистине эпохальным. Торговец тканями Джолли подал в суд на миссис Риз, которой поставлял товары с тем расчетом, что муж уплатит ее долг. Когда торговец прислал мистеру Ризу счет, джентльмен отказался платить. Якобы он не давал жене разрешение пользоваться его кредитом, а если Джолли поверил ей на слово – что ж, сам виноват. Как это ни странно, на суде ответчик был оправдан. Судья допустил, что жена может покупать товары в кредит мужа, но настаивал на том, что муж имеет право в любой момент отозвать ее привилегию. Именно он властвует над бюджетом. Если разрешить женщинам самовольничать, вся империя полетит в тартарары!

Многие судьи придерживались того же мнения. У них самих были жены, которые под сурдинку могли растратить крупную сумму денег, поэтому судьи принимали сторону мужей, а не торговцев. В свою очередь, исход дела Джолли против Риза возмутил предпринимателей. Из судебного решения следовало, что приказчик в магазине должен с пристрастием допрашивать покупательницу – а знает ли муж, что она собирается купить эту блузку, а давал ли он разрешение? После таких придирок любая леди развернется и уйдет! Поэтому бизнесмены, наравне с феминистками, ратовали за то, чтобы замужние женщины получили право распоряжаться своим имуществом. В этом случае им проще будет потреблять.

В магазине. Рисунок из журнала «Иллюстрированные лондонские новости», 1845.

В 1870—1880-х годах парламент принял несколько актов об имуществе замужних женщин: в 1870 году, поправку к нему в 1874-м и еще один акт в 1882-м. Согласно акту 1870 года, имущество, принадлежавшее женщинам до замужества, все равно становилось собственностью мужа. Вместе с тем, муж утрачивал полный контроль над заработками жены и тем имуществом, которое она получала в наследство уже после свадьбы. В состоятельных семьях часть имущества жены выводилась из-под контроля мужа. Таким образом, устанавливалась материнская линия наследования, поскольку «обособленное имущество» женщины было защищено как от ее кредиторов, так и от кредиторов мужа. Тем не менее, владение было частичным: женщина не могла продавать это имущество или брать под него кредит, только передавать своим детям.

Что же касается долгов замужних женщин, тут царила прежняя неразбериха, и все зависело от точки зрения судьи. Был и другой немаловажный аспект: будучи главой семьи, муж должен был обеспечивать жену всем необходимым. Чтобы уклониться от уплаты долга, ему требовалось доказать, что покупка не является предметом крайней необходимости и что он ничего о ней не знал. В 1880 году некий мистер Шарп уклонился от уплаты 12 фунтов, которые его жена задолжала магазину «Уайтлис» за покупку котиковой шубки. Делопроизводитель мистер Шарп зарабатывал 300 фунтов в год, так что покупка жены, по его мнению, была непозволительной роскошью. Увидев новую шубку, он якобы посчитал ее частью приданого жены. Миссис Шарп очень хотелось оставить себе шубку (можно ли ее винить?), поэтому она встала на сторону магазина. На суде миссис Шарп сообщила, что давно просила денег на покупку зимних вещей. Для нее шубка была не роскошью, а необходимостью. Рассмотрев дело, судья счел зимнюю шубу необходимой вещью, но данный образчик показался ему слишком дорогим. А если супруг недостаточно богат, чтобы баловать жену шубками, ей придется померзнуть. Поэтому судья освободил мистера Шарпа от уплаты долга, а магазин «Уайтлис» остался ни с чем. Вместе с тем, непонятно, что же случилось с шубкой – смогла ли миссис Шарп оставить ее или пришлось возвращать.

В 1882 году был принят новый, расширенный Акт об имуществе замужних женщин, вступивший в силу 1 января 1883 года. Женщин наконец-то признали полностью дееспособными, они получили право распоряжаться «обособленным имуществом», хотя мужья по-прежнему владели их добрачной собственностью и приданым. Вместе с правами приходят обязанности, и женщин объявили ответственными за личные долги. Впрочем, случались и курьезы. В 1891 году лондонский торговец Джей потребовал у некой миссис Аннесли 15 гиней за покупку платья. Обычно женщина сама платила по счетам, но на суде заартачилась. С ее слов выходило, что, когда она вместе с мужем пришла в магазин, мистер Аннесли воскликнул:
Страница 13 из 16

«Куплю тебе платье, чтобы было в чем пойти на скачки в Эскотте». Женушка приняла это к сведению и купила себе платье из расчета, что заплатит за него муж. Раз уж мистер Аннесли дал обещание, ему пришлось раскошелиться. В целом торговцам нравилось, когда мужья сопровождали жен в магазин. Если одежда и аксессуары были куплены прямо на глазах у мужа, никто уже не мог отвертеться от оплаты.

Глава вторая

Домашнее хозяйство

Миссис Битон – королева домохозяек

Хотя обороты вроде «типичный представитель своего сословия» или «выразитель чаяний» набили нам оскомину еще в школе, они, казалось бы, идеально подходят к Изабелле Мэри Битон, королеве английских домохозяек. Ее внушительная «Книга о ведении домашнего хозяйства», впервые опубликованная в 1861 году, уступала по популярности разве что Библии. Почтение внушал не только разброс тем – от кулинарии до этикета, от уборки до правовых вопросов – но и назидательный тон писательницы, которая раз и навсегда вознамерилась научить соотечественниц бережливости, чистоплотности и домовитости. В воображении предстает дородная матрона в белом чепце, в доме которой завтрак подается с точностью до секунды, ни крошки хлеба не пропадает даром, а прислуга ходит по половице. Тем не менее, на момент написания кулинарной библии Изабелле Битон не было и 26 лет. А при ближайшем рассмотрении ее биография не кажется такой уж типичной.

Изабелла Мэри Мейсон родилась в 1836 году в лондонском районе Чипсайд в семье бакалейщика Бенжамина Мейсона. Но когда ее матушка была беременна четвертым ребенком, мистер Мейсон внезапно скончался. Чтобы избежать участи нищей вдовы, чей карьерный путь вел прямиком к шитью рубашек, Элизабет Мейсон вышла замуж за Генри Дорлинга, разбогатевшего на устройстве скачек Дерби в Эпсоме. У вдовца Дорлинга тоже имелось четверо малышей от первого брака, но нет предела совершенству: с 1843-го по 1862 год Элизабет произвела на свет еще 16 Дорлингов-младших. Семейный анекдот гласит, что как-то раз мистер Дорлинг пожаловался на шум: «Кто это так расшалился?» «Это твои дети и мои дети дерутся с нашими детьми», – со вздохом сообщила ему жена.

Промучившись несколько лет в английском пансионе, Изабелла продолжила обучение в Хайдельберге, где девочек обучали не только стандартному набору премудростей, иностранным языкам и игре на пианино, но также кулинарии. Увлекшись выпечкой, по возвращении домой Изабелла брала уроки у кондитера.

В 1855 году, во время одной из поездок в Лондон, 19-летняя девушка познакомилась с Сэмюэлем Орчартом Битоном, издателем популярных журналов «Домашний журнал англичанки» (Englishwoman’s domestic magazine) и «Семейный друг» (Family friend). Дело мистера Битона процветало: к середине XIX века грамотность возросла настолько, что на общеобразовательных и развлекательных журналах, стоивших два пенса, наконец-то можно было зарабатывать деньги. Журналы Сэма Битона были рассчитаны на читателей из среднего класса. Их интересовали не только модные картинки и сентиментальные рассказы, которыми изобиловали дамские журналы той поры, но также кулинарные рецепты, врачебные советы, обсуждения семейных проблем. На свой страх и риск Битон добавил колонку «Почтовая сумка Купидона», в которой читатели могли поговорить о сокровенном и выслушать совет редактора. Кто-то просил подыскать ему жену, кто-то жаловался, что муж проводит вечера непонятно где, кому-то опостылела женская эмансипация. Например, некий Калебс жаловался, что после того, как его невеста выиграла в конкурсе эссе, она окончательно превратилась в «синий чулок»: «Лучше уж я женюсь на девушке, что не умеет написать свое имя, чем на той, что может сочинить лучшее в мире эссе. Разве такая будет уделять время домашнему хозяйству? Вместо штопки чулок она начнет строчить эссе на тему женских прав. Разве она соскочит с Пегаса, чтобы приготовить мне чай?» Ретрограда поджидала гневная отповедь редактора. «Следует ли нам сделать вывод, что невежество лучше подготовит женщину к выполнению ее сложных обязательств, нежели острый ум? – напустился на него мистер Битон. – Напротив, мы считаем, что гармоничные отношения с умной женщиной это одно из величайших благ, дарованных мужчине».

Десерты. Иллюстрация из «Книги о ведении домашнего хозяйства», 1861ю

Мечтания мистера Битона сбылись. Изабелла приглянулась ему деловитостью в сочетании в хорошими манерами и, не в последнюю очередь, внешностью, которая была близка к викторианскому идеалу – полная грудь и покатые бедра, мягкие черты лица, каскад темных волос (письма к Сэму она подписывала «от твоей толстушки»). После помолвки, растянувшейся на год, Сэм и Изабелла обвенчались и провели медовый месяц во Франции, где миссис Битон раз и навсегда прониклась неприязнью к блюдам из чеснока – от презренного овоща у нее начиналась изжога. В Лондоне их поджидал уютный домик с небольшим штатом прислуги: кухарка с помощницей, горничная и садовник – в самый раз для молодой семьи. Жизнь заструилась размеренно, вязание пинеток перемежалось с визитами и игрой на рояле, но благопристойная праздность не устраивала Изабеллу. За порогом бурлила совсем иная жизнь – многотысячные тиражи, договоры, бесконечная переписка с читателями.

В отличие от других викторианских мужей, Сэм Битон охотно вовлек жену в свое дело, предложив ей вести кулинарную колонку. Проштудировав кулинарные книги и как следует допросив кухарку, миссис Битон взялась за дело. Поначалу ее советы не отличались содержательностью, но со временем она набила руку, да и голос у нее окреп, приобретая понемногу те самые уверенно-снисходительные нотки, которые приводили в трепет ее читательниц. Вместо «ангела в доме» Сэм приобрел делового партнера, чем был весьма доволен.

Работа отвлекала Изабеллу от невзгод, которые как раз были весьма типичны для женщин XIX века: двое сыновей Битонов, оба названные в честь отца, умерли в младенчестве. Какой бы высокой ни была статистика детской смертности, горе остается горем. С головой бросившись в работу, четыре года напролет Изабелла работала над своим шедевром – «Книгой о ведении домашнего хозяйства». Идею книги подсказал ей Сэм, и Изабелла воплотила ее в жизнь. Ей, впрочем, претили лавры писателя, она называла себя обычным редактором. Как утверждали критики, скромность не была ложной. В работе над книгой миссис Битон компилировала многочисленные источники – советы знакомых, письма читательниц «Домашнего журнала», пособия по домоводству, кулинарные книги (в частности, «Современная кулинария» Элизы Эктон). Избегая обвинений в плагиате, миссис Битон частично изменяла чужие рецепты, но от этого они все равно не становились авторскими. Заслуга ее была, скорее, в том, что она собрала материал из разрозненных источников, снабдила иллюстрациями и преподнесла читателям в удобном формате. Книга о домоводстве стала викторианским бестселлером: к 1868 году было продано более 125 тысяч экземпляров!

К сожалению, главная домоправительница Англии так и не успела насладиться славой: в 1865 году, после родов четвертого сына, миссис Битон скончалась. В фильме 2011 года «Потайная жизнь миссис Битон» причиной ее смерти назван сифилис, однако эту версия вряд ли можно считать обоснованной –
Страница 14 из 16

скорее уж он свидетельствует о современной тенденции подозревать викторианцев во всех грехах. По свидетельству врача, Изабелла Битон умерла от обычной родовой горячки. Ей было всего лишь 28 лет. Она так и не превратилась в суровую матрону в белом чепце.

Уборка дома

Из книги миссис Битон мы почерпнем немало сведений о домашних обязанностях англичанок или – в идеале! – их прислуги. Учитывая отсутствие пылесосов, стиральных машин и даже эффективных моющих средств, уборка в XIX веке превращалась в настоящее мучение, тягостнее которого была разве что стирка. Тяга к чистоте постепенно охватывала все классы, и в разгар Викторианской эпохи жительницы бедных лондонских кварталов с энтузиазмом бросались на борьбу с грязью. Даже Сизиф восхитился бы их упорством, потому что в «Великом Грязнуле» Лондоне любой только что вымытый предмет почти мгновенно покрывался копотью. Тем не менее, домохозяйки каждую неделю мыли окна, каждые две недели – стирали шторы, выплескивая черную воду, но самым торжественным ритуалом была чистка крыльца. Покончив с утренними хлопотами, домохозяйки подметали тротуар, а затем почтительно преклоняли колени перед крыльцом, как перед алтарем респектабельности, и натирали его смесью воды и мела. Белоснежные ступени были лучшей визитной карточкой порядочной домохозяйки. А ребятишки делились байками о бедолагах, которые так помешались на чистоте, что, позабыв покой и сон, драили свою квартиру сверху донизу, пока их не забирали в сумасшедший дом.

При первой же возможности женщины старались переложить бремя уборки на чужие плечи, и неудивительно, что даже жены небогатых клерков нанимали хотя бы одну служанку. Ее рабочий день начинался в 6 утра летом и на полчаса позже зимой. Горничным приходилось бы вставать еще раньше, если бы не дороговизна угля и свечей: одеваться в потемках было трудно, разводить огонь спозаранку – непозволительная трата. Конечно, среди слуг в больших домах существовала строгая иерархия, так что затемно вставал только младший персонал: кухарка, камеристка или няня могли понежиться в постели лишний часок, дожидаясь, когда их помощницы принесут чай прямо к ним в комнату. Простые служанки могли только мечтать о такой роскоши!

Но вернемся к нашей горничной, которая, позевывая, спускается в кухню, открывая по дороге шторы. В кухне неприветливо зияет холодный очаг или новомодное изобретение – чугунная плита, вошедшая в обиход во второй половине XIX века. Нужно сразу же приступать к работе – вымести угольки с золой и начистить все металлические части графитом, после чего отполировать их мягкой щеткой. Нерадостное начало дня, что и говорить. Если еда готовилась в очаге, раз в неделю требовалось очищать дымоход от сажи, хлопья которой могли испортить любое блюдо.

Наконец-то можно развести огонь и поставить чайник, а пока он закипает, почистить всю обувь и ножи. Если кухарка или помощница кухарки тоже имелись в наличии, заботу о кухне препоручали им, горничная же начинала день с наведения порядка в комнатах. Зимой и осенью ее ожидала нескончаемая череда каминов, в первую очередь в столовой и гостиной, – опять нужно вымести золу и начистить решетку графитом, иначе заржавеет. С собой горничная захватывала коробку с щетками, графитом, наждачной бумагой и прочими полезными вещами, а также полотнище, чтобы накрыть каминный коврик, и ведро для угольков – в хозяйстве все сгодится. Покончив с камином, горничная смахивала пыль с многочисленных безделушек и разбрасывала вчерашний чай по ковру, чтобы потом смести его вместе с грязью. Во время уборки мебель надлежало закрыть чехлами, чтобы на обивке не осела пыль. На этом заканчивались утренние обязанности, и служанка спешила переодеться в чистое платье, белый фартук и чепец. После она стелила скатерть и подготавливала стол для завтрака: каждая салфетка и нож должны быть на своем месте, а тарелки для мяса и рюмочки для яиц всмятку должны быть подогреты. Раздавался звук гонга, и семья чинно следовала в столовую, куда служанка уже спешила с подносом, нагруженным всевозможной снедью. Приходилось ей приносить и большой металлический чайник с кипятком (пожалуй, правильнее было бы назвать его самоваром), так что подача завтрака превращалась в соревнование по тяжелой атлетике. Ханна Каллвик, простая горничная и одна из самых известных викторианских мемуаристок, хвасталась стальными мускулами и с легкостью поднимала на руки своего любовника – рабочая жизнь ее закалила.

Пока семья завтракала, у горничной оставалось время позавтракать самой – или же перехватить что-нибудь на бегу, прежде чем ринуться в хозяйскую спальню. Там она распахивала окна настежь и приступала к одной из самых неприятных обязанностей – мытью ночных горшков. Их выносили по черной лестнице или, за неимением времени, выплескивали прямо в ведро, которое горничная носила с собой. Повсеместное распространение сливных туалетов во второй половине XIX века стало настоящим подарком для служанок – возни с горшками поубавилось, и жизнь стала гораздо приятнее. Опорожнив горшки, а также тазики для умывания или даже сидячую ванну, горничная проветривала простыни и переворачивала матрасы в количестве трех штук: тяжелый нижний матрас, набитый соломой, переворачивали раз в неделю, средний матрас на конском волосе – раз в день, а мягкую перину тоже нужно было ежедневно взбить и перетрясти. По мнению англичан, такие меры предотвращали распространение инфекции и спасали от клопов. При необходимости, хозяйка и дочери хозяйки помогали горничной с уборкой спальни.

Закончив со спальней, горничная возвращалась в кухню, мыла посуду, оставшуюся после завтрака, подметала пол в столовой от крошек хлеба. Если в этот день намечалась уборка какой-либо комнаты в доме (к примеру, натереть пол воском или протереть изящные пылесборники, ощетинившиеся на каминной полке), горничная тут же приступала к ней. Обед и ужин сопровождали те же самые ритуалы, что и завтрак, но теперь горничной приходилось прислуживать за столом и приносить первое, второе и десерт. День заканчивался тем, что горничная закладывала топливо для завтрашнего огня и закрывала двери и окна. После того как семья отправлялась спать, измученная горничная плелась на чердак, где без сил падала в постель. Некоторые девушки от переутомления даже плакали во сне! Тем не менее, горничная могла получить выговор от хозяйки за то, что развела грязь в собственной спальне – интересно, когда бы она успела там убраться?

Служанка после уборки. Рисунок из журнала «Панч», 1863.

Стирка и хранение одежды

Нам, счастливым обладателям стиральных машин, трудно вообразить, каким кошмаром была стирка в XIX веке. Начиналась она в понедельник и могла растянуться на несколько дней, поэтому в домах среднего класса предпочитали стирать через неделю. Первые стиральные машины, которые начали пользоваться популярностью только в 1880-х годах, рвали ткань и оставляли на ней ржавые отметины. Так что даже в конце XIX века женщинам приходилось стирать вручную. В усадьбах стирка осуществлялась в отдельной прачечной, в городских домах – в подвале, где располагались все хозяйственные помещения, включая кухню, чуланчик для угля и кладовые.
Страница 15 из 16

Несладко приходилось жителям маленьких коттеджей или квартирок, в которых чан с горячей водой занимал почетное место на столе в общей комнате. Дети боязливо жались к стенам, пока матушка, стиснув зубы и засучив рукава, полоскала груды белья.

Как и в наши дни, перед стиркой белье сортировали по цвету и по степени загрязнения. Наиболее грязную одежду замачивали в щелочи, после чего кипятили. Грязь отскребали с помощью стиральной доски, но ее нельзя было применять, например, для платьев из легкого шелка – иначе от них ничего не останется. Одежду стирали в большом ведре или в лохани, используя валек или мешалку для белья (т. е. деревянную палку с медным конусом или «ножками» на конце). Ее опускали в ведро с бельем и крутили, как примитивную центрифугу.

Чтобы одежда не выцвела, в воду добавляли уксус (для розовых и зеленых цветов), буру (для красных), щелочь (для черных) или отруби (для прочих цветов). Мыло в начале XIX века изготовляли в домашних условиях из воды, золы и жира, а сельские жители так и вовсе заменяли его мыльнянкой, или сапонарией, из тертых корней которой можно было взбить пену. Массовое производство мыла в середине XIX веке пришлось как нельзя кстати, но оставалась проблема глубоких пятен. Домохозяйка XIX века дала бы фору любому химику. Вот лишь краткий список домашних моющих средств: для выведения жирных пятен – мел, пятен от воска – винный спирт или скипидар, пятен от травы – спирт, кофейных пятен – желток, взболтанный в теплой воде, винных брызг – соль, чернил – молоко, ржавчины – лимонный сок с солью, кровавых пятен – крахмал или керосин. В журналах по домоводству встречаются довольно причудливые советы: к примеру, «Кэсселлс» предлагал неосторожным дамам, пролившим на скатерть портвейн, сразу же плеснуть туда же стаканчик хереса. Подразумевалось, что более светлый херес разбавит темный портвейн, но гостью, которая выплескивает на чужую скатерть второй бокал вина – гулять, так гулять! – вряд ли бы снова пригласили на обед.

В селе выстиранное белье иногда раскладывали на изгороди, в городе развешивали на веревке на улице или, в зимнее время, сушили дома. Города в XIX веке не отличались чистотой – взять хотя бы дым из заводских труб или каминную золу, которую выбрасывали прямо за порог. Сохнущее белье могло быстро запачкаться, поэтому прачки старались отжать белье получше, чтобы оно просохло как можно быстрее. К середине века на помощь им пришел пресс для отжимания белья, мокрую одежду клали между двумя валиками и вращали ручку.

Когда белье высыхало, можно было приниматься за глажку. Никто и мечтать не мог об утюге, который включается в розетку и не остывает, пока его не выключишь. В XIX веке утюг мог весить, как хорошая гантель. Чтобы нагреть такой утюг, его прислоняли к кухонной плите, а поскольку утюги быстро остывали, для глажки брали сразу несколько. Помимо заурядных и многофункциональных утюгов, существовало еще много разновидностей – например, утюги для глажки галстуков и лент или утюги для рюшей, похожие на щипцы для завивки.

Любая женщина мечтала сдать грязное белье в прачечную и провести понедельник как-нибудь иначе. В прачки шли старухи, вдовы или те же домохозяйки, которым требовался дополнительный доход. Мужья последних были сезонными рабочими с непостоянным доходом, инвалидами или алкоголиками, так что жене волей-неволей приходилось впрягаться в лямку (в других семьях рабочих и ремесленников, даже беднейших, жены сидели дома – только так они могли претендовать на респектабельность). Изо дня в день прачки склонялись над лоханью, получая в придачу к заработанных грошам боль в спине, красное от пара лицо и цыпки на руках из-за постоянного соприкосновения с щелочью.

Тщательно отглаженную одежду надевали сразу же или откладывали на потом. Удивительный факт – в XIX веке англичане практически не пользовались вешалками! Господа попроще развешивали одежду на крючках и складывали в коробки и сундуки, тогда как в зажиточных домах наряды хранились в шкафах с полками и выдвижными ящиками. Нижнее и постельное белье, скатерти и полотенца лежали в большом бельевом шкафу. Чтобы не запутаться, где чье, и чтобы сестры не передрались из-за сорочки, нижнее белье помечали инициалами владельцев. Хранение одежды вызывало не меньше опасений, чем стирка. Об этом свидетельствует разговор Маргарет Хейл, героини романа «Север и Юг», с ее беспокойной маменькой. Миссис Хейл скептически относится к идее дочери надеть белое шелковое платье:

«—…Оно могло пожелтеть, пока лежало.

– Как хочешь, мама. На худой конец, у меня есть очень красивое, розовое, из газа, которое тетя Шоу подарила мне за два-три месяца до свадьбы Эдит. Оно не могло пожелтеть.

– Нет! Но оно могло выцвести».

Месяцами хранясь на полках, вещи сминались, покрывались плесенью и превращались в трапезу для моли. Чтобы предотвратить ущерб, хозяйки распарывали пышные складки юбок и аккуратно заворачивали платья в бумагу (главное, не в газетную, иначе на спине бального наряда может отпечататься статья об убийстве).

Обеды и чаепития

Даже при наличии кухарки приготовление еды доставляло матери семейства немало хлопот. Нужно уследить за тем, чтобы кушанья подавались на стол с точностью до секунды, чтобы завтраку сопутствовали золотистые хрустящие тосты, ни в коем случае не подгоревшие, а остатки мяса, поданного на ужин, можно была растянуть еще на несколько дней. Но самым ответственным событием в жизни хозяйки и ее кухарки (или, если повезет, повара-француза) был званый ужин.

Во время ужина хозяин и хозяйка занимали места на противоположных концах стола, справа от хозяйки садился наиболее высокопоставленный гость, справа от хозяина – самая знатная гостья. Поведение за столом регулировалось множеством правил разной степени сложности. Воспитанные люди должны были есть горошек вилкой, а не ложкой, а фрукты с крупными косточками разрезать ножом (тем не менее, справочники по этикету расходятся в советах относительно рыбы – следует ли есть ее вилкой и серебряным ножом или же только вилкой, помогая себе кусочком хлеба). Некоторые правила распространялись исключительно на дам. К примеру, им не советовали пить больше одного бокала вина во время десерта.

Рождественская трапеза. Рисунок из журнала «Иллюстрированные лондонские новости», 1868.

Существовали два основных способа подавать блюда – a la francaise и a la russe, т. е. по-французски и по-русски. Французский способ, распространенный в первой половине XIX века, подразумевал, что когда гости приходили к столу, он уже был уставлен едой. Перед хозяйкой стояла огромная супница, перед хозяином – блюдо с рыбой. Хозяева наливали и нарезали, а затем слуга передавал наполненные тарелки гостям. После супа и рыбы наступало время для первой перемены блюд. Перед хозяином появлялся большой кусок запеченного мяса, перед хозяйкой – птица. Помимо этих основных блюд, на столе присутствовали еще и так называемые угловые – т. е. блюда по углам стола. В основном это было порционное мясо – почки, котлеты, зобные железы – или что-нибудь вроде карри. После мясной перемены со стола убирали все блюда и приносили новые, в том же количестве. Теперь перед хозяйкой стояло сладкое блюдо, перед хозяином –
Страница 16 из 16

пряное, например дичь. После этих закусок со стола снова убирали все, включая скатерть, и появлялся десерт – фрукты и орехи. Гостям предлагали мисочки с водой для мытья пальцев (а не для того, чтобы прополоскать рот, предупреждали справочники по этикету). После десерта дамы покидали столовую и удалялись в гостиную, а мужчины курили, выпивали и лакомились острыми и пикантными блюдами.

Русский способ подачи блюд появился в Париже в 1830-х, а в 1880-х прочно угнездился в Англии. В отличие от французского способа, из еды на столе находились только фрукты и орехи в красивых вазочках. После того, как приглашенные усаживались за стол, слуги вносили блюдо за блюдом и предлагали их гостям. Это позволяло хозяевам сэкономить, потому что требовалось гораздо меньше продуктов: суп можно было наливать не до краев, мясо подавать меньшим куском. Званый ужин завершался музыкой и легкими угощениями, а в некоторых случаях – чаем и бутербродами.

Количество еды на званом ужине может показаться просто невероятным, рассчитанным скорее на Гаргантюа, чем на затянутую в корсет леди. Однако не будем забывать, что все эти блюда вкушали маленькими порциями. Миссис Битон, считавшая званые ужины скорее головной болью, чем приятным событием, собрала десятки меню на каждый сезон. Вот некоторые из них:

Ужин на 10 особ (январь). Первая перемена блюд: Суп по-рейнски (на курином бульоне с добавлением белого мяса, сливок и вареных желтков), мерланг, запеченный под хлебными крошками, вареная треска под устричным соусом, телячья грудинка, курица с карри и рисом. Вторая перемена блюд: индейка, фаршированная каштанами под каштановым соусом, вареная баранья ножка с соусом из каперсов и пюре из репы. Третья перемена блюд: вальдшнепы, куропатки и дикие утки, артишоки, макароны с сыром пармезан, ванильная шарлотка, «кабинетный пудинг» (приготовленный на пару пудинг из хлеба с сухофруктами), апельсиновое желе, бланманже. Десерт и мороженое.

Ужин на 8 особ (июль). Первая перемена блюд: гороховый суп, лосось под соусом из омаров, вареный окунь под голландским соусом, телятина, тушеная с горохом, бараньи отбивные с огурцом. Вторая перемена блюд: филей оленины, вареная курица под соусом бешамель, ветчина, овощи. Третья перемена блюд: запеченные утки, горох по-французски, салат из омаров, взбитые сливки с клубникой, бланманже, вишневый пирог, творожные пироги, пудинг с глазурью.

Любители старинной кухни могут попробовать приготовить викторианские лакомства из кулинарной книги миссис Битон. Запомните, что 1 фунт – 454 г, 1 унция – 28 г, 1 кварта – 1,136 л, 1 пинта – 568 мл. В викторианских духовках отсутствовал температурный режим, так что температуру и время запекания придется рассчитать самостоятельно.

Суп из яблок

2 фунта яблок, 3/4 чайной ложки белого перца, 6 головок гвоздики, кайенский перец или имбирь по вкусу, 3 кварты мясного бульона.

Очистить и покрошить яблоки, удалив сердцевину, положить их в бульон и варить на медленном огнем, пока не станут мягкими. Протереть суп через сито, добавить специи, снова довести до кипения и подавать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/ekaterina-kouti/kerri-grinberg/zhenschiny-viktorianskoy-anglii-ot-ideala-do-poroka/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.