Режим чтения
Скачать книгу

Пустота читать онлайн - Майкл Гаррисон

Пустота

Майкл Джон Гаррисон

Звёзды новой фантастикиСвет #3

М. Джон Гаррисон – британский писатель-фантаст, умеющий гармонично соединять фантасмагорические картины, хореографически отточенное действие и глубокий психологизм. «Пустота» – заключительный роман трилогии о Тракте Кефаучи, куда вошли изумительный «Свет» и потрясающая «Нова Свинг». Вместе они составляют роскошное, стилистически завораживающее повествование, способное удовлетворить вкус самого взыскательного читателя, не оставив при этом в стороне лихо закрученный сюжет.

В недалеком будущем размеренная жизнь пожилой вдовы нарушается сюрреалистическими знамениями и визитами. Столетия спустя грузовой корабль «Нова Свинг» берет на борт нелегальный груз, и плата за его провоз превзойдет все мыслимые ожидания. В то же самое время на далекой планете, в зоне, где обычная физика и не ночевала, безымянная женщина-коп пытается навести порядок и заодно отыскать себя.

М. Джон Гаррисон

Пустота

© К. Фальков, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается «Forced Ent.»[1 - «Forced Entertainment» – театральная группа из Шеффилда, основанная в 1984 г.]

Нет места более центрального, нежели пустота, которая не пуста. То престол самой яростной физики.

    Джон Уилер

У наших приборов есть пределы точности. Поскольку наше знание физической реальности зависит от того, что доступно нашим измерениям, мы никогда не узнаем всего, что могли бы узнать… Куда лучше будет согласиться, что наше знание физической реальности с необходимостью неполно.

    Марсело Глейзер

В известном смысле все всегда пребывает везде.

    Альфред Ван Вогт

1

Орган

Весь вечер Анна Уотермен слышала, как дерутся коты. В десять она вышла в сад и стала звать домашнего любимца. Около десятилетия назад ее дочь Марни, тогда тринадцатилетка, но уже непостижимая, нарекла этого зверя Джеймсом. Небо полнилось звездами, у краев небосклон отливал зеленоватым сиянием сумерек позднего лета. Сад у Анны был большой, ярдов пятьдесят на двадцать, с обросшими лишайником яблонями и некошеной травой, и покосившаяся беседка походила на декорацию для русского фильма 1970-х – она уже разваливалась, тонула в разросшихся цветах, пучилась от хлама, который жалко выбросить, но и при себе держать особо незачем. Цветы разрастались с какой-то нездоровой стремительностью. Каждый год, как их ни пропалывай, тут прорастала плотная смесь местных сорняков, дички и, как напоминание о начавшемся в 2000-х потеплении, экзотики с мясистыми листьями и крупными лепестками из семян, занесенных бог весть откуда.

– Джеймс! – выкликала Анна.

Джеймс не отзывался, но не было и таких звуков, словно он кого-то убивал или умирал лютой смертью. Анна приободрилась.

Она обнаружила кота в зарослях на дальнем конце сада, где животное периодически устраивало себе лежанку среди корней на сухой земле. Он тыкался в изгородь мордочкой, стучал по ней передней лапой, что-то мурлыча сам себе. Она потрепала Джеймса по холке, но кот не обратил на нее внимания.

– Старый ты дуралей, – сказала ему Анна, – ну что ты здесь нашел?

Какие-то остывшие ошметки и обрывки плоти, раскиданные по земле. Если не считать размера и цвета, совсем как внутренности. Изгибы напомнили ей свиную печенку. Органы слабо светились. Анна подобрала с земли кусок и тут же уронила – он был теплый. Кот восхищенно подскочил, поймал кусок и принялся его трепать.

– Джеймс, – сказала Анна, – ты отвратителен.

Потом, натянув садовые перчатки, в каких обычно подрезала бархатцы, Анна сунула пару-тройку объектов в пластиковый пакет и отнесла обратно в дом. Опорожнила на стеклянное блюдо. Выложенные на рабочий стол, выглядели они как любая требуха – непривычными являть себя миру. Цветом вроде настоек в колбах, которые Анна девчонкой еще видела на витринах аптек, – синие, зеленые, глубоко-марганцовые, но уже слегка поблекшие и обретающие на свету галогеновой лампы кислотные оттенки. Анна выудила из шкафчика свой лучший вюстхофский нож, но тут же, разнервничавшись, положила обратно. Осмотрев содержимое блюда с разных ракурсов, она отправилась звонить Марни.

– Ты зачем звонишь? – спросила Марни минут через пять.

– Я так думаю… я просто хотела с тобой поделиться своим счастьем. По разным поводам. Я так счастлива была.

Анна понимала, что на первый взгляд это утверждение абсурдно. На третьем десятке она страдала анорексией и дважды неудачно покушалась на самоубийство. Первый муж, Майкл, – не лучший выбор – однажды ночью ушел в море на Мэнн-Хилл-Бич к югу от Бостона и не вернулся. Тела его так и не нашли. Талантливый человек, но весьма неуравновешенный. «Он был замечательным человеком, – говорила Анна тем, кто спрашивал о Майкле, – но принимал многие вещи слишком близко к сердцу». С тех пор она успела снова выйти замуж, родить Марни и прожить жизнь. Ее совместную жизнь с отцом Марни, довольно неплохую, сперва в Лондоне, а затем в этом тихом дорогом доме у реки. Майкла такая жизнь не устроила бы. Ему жизнь вообще давалась с трудом, как своеобразное наказание.

– Никто из нас толком не понимал, как жить, – сказала Анна.

– Анна…

– У него были трудности.

Марни молчала.

– Ну, ты знаешь, – сказала Анна. – На сексуальной почве. Твой отец в этом отношении был куда лучше.

– Анна, эта информация для меня избыточна.

Марни родилась из чувства вины и облегчения, вызванного пропажей – потерей – Майкла в ту ночь на Мэнн-Хилл-Бич. Озадаченная Анна вернулась домой в Лондон и бросилась в постель к первому встречному. Только так можно было примириться с собой, особенно на таком расстоянии оттуда. Она ни о чем не жалела, хотя временами воспоминания заставляли ее относиться к Марни с особенной нежностью. Тут ее посетила внезапная обескураживающая вспышка: Майкл согнулся над ней во тьме, и кто-то из них говорит нечто вроде: «Искры! Везде искры!»

– Анна? Анна, мне идти надо. Поздно уже. Полночь.

– Ой, правда, дорогая?

– Тебе завтра к доктору Альперт, – напомнила ей Марни.

– Боюсь, что я не помню в деталях зачем, – ответила Анна неуверенным, но исполненным протеста тоном.

– Хорошо, что я все записала.

Анна, испытав неожиданный прилив зависти и любви, произнесла:

– О, Марни, надеюсь, тебе нравится секс. Было бы отвратительно думать, что ты лишена столь прекрасной услады.

– Я тебя на станцию отвезу утром. Спокойной ночи, Анна.

«Ну и зачем я звонила?» – спросила себя Анна. Ответа не последовало, так что она удалилась к двери кухни и выглянула. Между садом и рекой, на изрытом кочками выгоне, фута на два-три в глубину клубился туман. Поверх мглы виднелись смутные очертания ив. Она позвала кота, предложила ему корм из крольчатины, заставила себя лечь в постель, но проснулась, как обычно, в десять минут пятого пополуночи, вся в поту и мучаясь навязчивым тяжелым жужжанием в ушах. Это было скорее ощущение, чем звук, как пыталась она объяснить доктору Альперт. «Это как чувство из сна, – сказала бы Анна сейчас. – Физическое ощущение. Я даже не уверена, я ли его переживаю». Она с трудом, чувствуя себя усталой и больной, вылезла из кровати и спустилась выпить воды. Через
Страница 2 из 22

кухонные жалюзи сочился серый свет. Ей подумалось, что надо бы снова взглянуть на органы, или что это было, но те исчезли с блюда. Джеймс, конечно, запросто мог бы запрыгнуть на стойку и съесть их, но Анне показалось, что органы просто растаяли. Осталась только капля жидкости, достаточно сходной с обычной водой, чтобы смыть в раковину. Анна решила, что есть с этого блюда больше не будет.

Каждую ночь, с той поры как Майкл ушел в море, Анна спускалась позвать кота, унести раскладной стул с лужайки, чтобы не промок, или посмотреть на звезды. Где бы ни жила. И каждую ночь ей снился один и тот же сон.

«Я звонила, – подумала она, – просто чтобы с кем-нибудь поговорить».

Наутро она прогуляла визит к доктору Альперт, пересела на вокзале Виктория и поехала все дальше и дальше через районы с разными почтовыми индексами, пока по другую сторону от Бэлхэма, как ей показалось, не узнала извивы и ласточкины хвосты улиц и перекрестков на склоне холма. «ОРХИДЕЙНЫЕ НОГОТКИ», возвещали указатели на выходе со станции, «СТОМАТОЛОГИЧЕСКАЯ КЛИНИКА „МЯТНЫЙ ЖЕМЧУГ“». Анна вышла из вагона и задумчиво побрела по улице, заглядывая в окна пустых домов. Плана у нее не было. Ей нравились тихие жилые кварталы, а в особенности дома с четырьмя спальнями в фальштюдоровском стиле, с лаврами и изгибами дорожек по одну сторону сада. Чем более заброшенным казалось место, тем выше был шанс, что оно привлечет внимание Анны. К середине дня она решила, что находится на Сайденхэм-Хилл. Она прошла много миль под эмалевым послеполуденным светом, посягнув на право собственности владельцев десятка домов для среднего класса. Она устала. У нее ныли колени. Она заблудилась. С ней это случалось уже не впервые.

Оказалось, что это не Сайденхэм-Хилл, а Норбитон, место, названное в честь вымышленного пригорода из романа эдвардианской эпохи[2 - Обычно все же считается, что название это образовано путем искажения средневекового Нортбертон, досл. «зернохранилище к северу [от Хогсмилл-ривер]».]. Анна зашла в кафе при станции, села выпить чаю и высыпала на стол содержимое сумочки. Обычный хлам: остатки косметики, перчатка (одна), записная книжка с именами людей, которых она никогда больше не увидит, разрядившийся телефон. Рецепты лекарств, сложенные очень маленькими конвертиками, монеты – иностранные и вышедшие из употребления. И старый внешний жесткий диск: его она подняла на ладони.

Диск был размерами дюйма два на три, с закругленными, органического вида краями, и гладкая тусклая поверхность его с одной стороны была издырявлена чередой портов FireWire; когда-то новинка и последний писк техномоды, а теперь старомодная игрушка, которую легко перепутать с пачкой сигарет. Майкл оставил ей этот предмет и дал некоторые инструкции, накрыв руку Анны своей теплой рукой – они сидели в таком же привокзальном кафе, как сейчас, – и умоляя:

– Ты же запомнишь, ты правда запомнишь?

Она помнила только, что ей было очень страшно. Когда боишься всего на свете, а в особенности друг друга, приходится отступать, препоручать друг друга миру.

Анна появилась в Норбитоне между прибытием поездов. Выпив вторую чашку чая, она с рассеянной благожелательностью уставилась на пустынный, свежевыкрашенный перрон. Примерно через двадцать минут работник станции ввел в кафе какого-то старика. Тот был не просто стар, а дряхл. Лысая голова, покрытая коричневыми пятнами, едва держалась на хлипкой шее, нижняя губа цвета сырой печенки отвисала в усталом удивлении от собственного присутствия в мире. Старика усадили за стол к Анне; он обстучал ей ноги и ступни палкой, безжалостно смел на ее сторону вещи из сумочки и, устроившись поудобнее, принялся поглощать сэндвичи с лососиной прямо из бумажного кулька. Руки его вспучились сеткой вен, кожа казалась блестящей, хотя и обвисшей. Ел он жадно, однако с примечательным отсутствием интереса к пище, словно тело его помнило, что такое еда, а он сам – нет. Он что-то шептал себе под нос. Через несколько минут, опустив кулек на стол, старик перегнулся через стол и резко ударил Анну по руке.

– Ой, – вырвалось у Анны.

– Все это нереально, – изрек старик.

– Э?

– Нереально. Ты понимаешь? Существуют только контексты. А что делают эти контексты? – Он внимательно воззрился на Анну и сделал несколько резких вдохов-выдохов через рот. – Разумеется, порождают новые контексты!

Анна, понятия не имея, что на это ответить, сердито уставилась в окно. Спустя мгновение он произнес таким тоном, словно заговаривает с ней впервые:

– Мне на следующий поезд надо. Вы не будете так добры мне помочь?

– Нет, – сказала Анна, собирая вещи, – не буду.

Когда она вернулась, уже почти стемнело. Марни оставила на телефоне раздраженные сообщения:

– Анна, возьми трубку. Я за тебя правда очень переживаю. Ты не впервые уже такое вытворяешь.

Анна сделала себе омлет и, не садясь, поела на кухне, одновременно обдумывая, что сказать Марни. Последние отблески дневного света таяли в небе. Кот Джеймс прыгнул на стойку и заурчал. С отсутствующе-виноватым видом Анна выдала ему больше омлета, чем намеревалась.

– Я забыла, куда иду, – тупо повторяла она в пространство. – Марни, я просто забыла.

Потом, как ей показалось, у беседки начали мерцать огоньки. Садовую изгородь накрыл туман, просочился меж яблонь. Трава промокла от росы. Все вокруг резко запахло самим собой, не исключая кота, который, восстановив поколебленную было веру в справедливость судьбы, побежал перед Анной, подняв хвост торчком, но вскоре, найдя что-то интересное у ограды, утянулся туда. Анна открыла дверь беседки. Во мраке громоздился хлам: два кожаных кресла, старый велосипед Марни марки «Pashley», чей-то индийский ковер. Согнувшись у окна, Анна откопала картонный ящик, из которого вывалились орнаментированные подставки, фоторамки, обломки фарфора и куски шелка, записи на шеллаковых пластинках – семейные реликвии Тима, восходящие к 1920-м; весь этот скарб Анна так и не собралась расчистить после его смерти. С каждым поколением, подумалось ей, вокруг накапливается все больше аллювиальных наносов: по ящикам и буфетам, в шкафах и музыкальных автоматах, секондах и таких вот местах.

«Титан, – говорил Майкл, смыкая ее руки над внешним жестким диском. – Сейчас этот металл популярен». Много лет назад она пообещала вернуть диск его коллеге в Южном Лондоне. Она помнила имя – Брайан Тэйт, помнила, как выглядит его дом, но не помнила, где это место. Если увидит, то узнает. В последний раз, как Анна там побывала, случилось или могло случиться что-то страшное. «И мы туда не возвращались, – сказала она себе. – Я в этом уверена. Было слишком страшно».

2

Товары длительного пользования

Мокрым, как штаны от мочи, вечером брокер, по имени Тони Рено, брел по Туполев-авеню в сторону некорпоративного космопорта города Саудади, откуда вел малый, но успешный бизнес.

Тони дождь не мешал. Впрочем, он в любой момент мог поднять ворот рабочей куртки от Сэди Барнэм или, если бы ему надоело наслаждаться ощущениями, сесть в рикшу. Посмотрев между зданиями, он заметил разрывы в облачности: там, на участках ясного влажного неба, проглядывал Тракт Кефаучи. Через полчаса дождь перестал, улицы быстро высохли на прибрежном ветру. Тони продолжал наслаждаться
Страница 3 из 22

погодой. Наслаждаться он умел чем угодно, хотя бы и Монами, которые, смеясь, бежали мимо него по Туполев-авеню в бар «Кошачье танго» в своих коротких меховых шубках, на высоких каблуках излюбленной Монами неудобной обуви. В ту пору, когда Тони довелось жить, люди считали, что на свете нет ничего старого и ничего нового, но лишь вечный круговорот ощущений между прошлым и будущим.

На перекрестке Туполев и Девятой авеню он остановился переждать уличное движение, и в этот момент его вызвала со склада женщина по имени Энка Меркьюри, которая ошивалась на Пляже еще задолго до рождения Тони. Связь была скверная, голос Энки звучал так, словно снабженка звонила из космоса.

– Хабар, который тебе нужен, в порту, – сказала Энка.

– Это хорошо, Энка.

– Че, правда, что ли? – уточнила она. – Эта херня со мной заговорила, Тони.

Тони рассмеялся:

– И что она тебе сказала?

– Держи язык за зубами, чучело. Надеюсь, ты знаешь, во что ввязался.

– Да ну? – отозвался Тони. – Тогда расскажи.

Тони Рено на первый взгляд казался непримечательным тридцатилетним хипстером с подружкой из менеджеров среднего звена, слишком молодым для собственного бизнеса, без важных связей. Пять процентов за услуги помогли ему обзавестись отреставрированным таунхаусом на Магеллановой Лестнице и качественной выкройкой по совету знакомого из «Pr?ter Cur»[3 - «Сердце взаймы» (фр.). Помимо намека на «заемные тела», вероятна также отсылка к роману Эриха Марии Ремарка «Жизнь взаймы», стилистически близкого нуару и рисующего любовный треугольник с участием профессиональных спортсменов кольцевых автогонок.]. В то время – как впоследствии выяснилось, на пике своей жизни – он разруливал грузоперевозки по всему Пляжу, извлекая существенную прибыль из межпланетных налоговых градиентов: те были круты, сложны и непредсказуемо изменчивы, отчего у Тони развилась неизбежная бессонница. Когда Тони не работал, то вместе со своей девушкой заваливался в бак – привычка приятная, но контролируемая; сценарий под названием «Медный подсвечник» был популярен у таких, как они, по всему Саудади.

– Провалиться мне на этом месте, – сказала Энка, – чтоб я хоть раз такую хрень видела. Ты не думаешь, что…

В этот момент вызов прервался.

– Перезвони, если нужно будет, – произнес Тони Рено в пространство на случай, если снабженка его еще слышит. – Я к десяти подойду.

Тони редко осматривал товары. Живые грузы с Аренды Перкинса или Петербурга, чужацкие произведения искусства с Порт-Ферри, завербованные культивары в анабиозе с Силикон-Нью-Тёрк – все они казались ему одинаковыми. Но ему стало интересно, что это за штука заставила разнервничаться Энку Меркьюри, бабу, которая все на свете повидала, поэтому он сел в рикшу. Рикша пронеслась по Кобейн с Тони на закорках, свернула направо, транслируя обтекавшую пассажира музыку и рекламу, что порхала вокруг пастельно-неоновыми расфокусированными мошками. Дождь прекратился, но Тони казалось, что дорога еще залита водой.

Он обнаружил груз там, где и ожидал: в длинном пустынном ангаре у южной ограды порта.

Груз имел размеры примерно двенадцать футов на три: герметичный цилиндр не вполне правильной формы в сечении, на одном конце – иллюминатор, поверх которого недавно присобачили какую-то нашлепку, и секция бездействующих светодиодов. Предоставленный сам себе, он воспарил над пыльным бетонным полом на высоте человеческой поясницы, заставляя воздух вокруг рябить в темпе, от которого Тони стало тошно, однако брокер не удержался от соблазна потрогать груз. Обойдя цилиндр, Тони увидел, что тусклая поверхность его сточена абляцией, словно от долгой болтанки в пустоте. Объект показался Тони древним, каким-то виноватым и прогнившим. Через сверхсветовой маршрутизатор за тридцать пять световых по Пляжу ему спустили декларацию на груз, где значилось «товары длительного пользования»; впрочем, даже без описания ясно было, что это на самом деле такое – нелегальный артефакт.

Место отправки не указали.

– Энка! – крикнул он. – Куда ты, блин, делась?

Ему почудилось, что откуда-то из ветреной тьмы, между ангарами, раздался слабый крик, слишком далекий, чтобы счесть его ответом или как-то отреагировать.

Тони Рено брал свои проценты за финансовые операции, не вдаваясь в детали физических перевозок. Все, кто зарабатывает таким способом, не обязаны знать, как одно с другим соотносится. В данном случае Тони нюхом чуял, что его ответственность заканчивается, как только хабар погрузят на борт грузовоза «Нова Свинг». Обнаружив, однако, что объект можно переместить простым толчком, он решил погрузить его на корабль сам.

Работка выдалась тяжелая, словно Тони толкал груз под водой. Сумев вытянуть его из ангара, он прикинул, что осталось еще шестьсот-семьсот ярдов. Над всей южной оконечностью космопорта сверкали зарницы: там снова начинался ливень. В один момент облака затянули все небо, в следующий разорвались, и на землю пролился синеватый свет Тракта. Рено толкал груз, перемещал его на некоторое расстояние, останавливался, отдыхал, орал: «Энка!» – или пытался дозвониться ей, потом сгибался, охватывая руками и плечами один конец цилиндра, словно обнимал его. Объятие – вот на что это было похоже. Стоило ему толкнуть цилиндр, как тот кренился и, покачавшись немного на продольной оси, неспешным вязким движением перемещался вперед. Он то проявлял больше инерции, чем можно было ожидать, то отклонялся просто под порывом ветра.

«Нова Свинг» стояла, взметнув нос к ночному небу, среди себе подобных небольших рейсовых грузовозов – приземистая, с медным отливом и тремя плавниками стабилизаторов. Люк грузового отсека оказался откинут. Человек, известный в порту как Толстяк Антуан, сидел на верхней ступеньке трапа и тянул «Блэк Харт» из пинтовой бутылки; его пилотская кожаная куртка была расстегнута, высокую загеленную прическу валиком пытался растрепать ветер. Увидев Рено, Толстяк помахал ему. Погрузочная платформа медленно выдвинулась на восемь футов, неприятно постанывая сервомеханикой, стукнулась о бетон и замерла; Рено в этот момент как раз подтащил груз в нужную точку и с облегчением толкнул на платформу.

– Привет, Толстяк Антуан, – проговорил он.

– Хай, – сказал Толстяк Антуан. – Что это?

Рено опустил воротник куртки от Сэди Барнэм.

– Не знаю, – честно ответил он.

Он ощутил, как дождь хлещет по затылку и макушке, охлаждая их. Поверхность цилиндра чуть потемнела от влаги, которая, кажется, через любую пористую поверхность найдет себе путь; Рено почему-то не ожидал этого. Объект представлялся ему неуязвимым для погоды; он теперь заметил на нем какую-то поверхностную структуру, давным-давно сточенную до пеньков и бугорков. Двое некоторое время изучали груз, потом на всякий пожарный сравнили его с декларацией. У Толстяка Антуана значилось «саркофаг».

– Ты знаешь, что такое саркофаг? – спросил он у Тони Рено.

Рено признался, что никогда не слышал этого слова. В его варианте декларации значилось «товары длительного пользования», и ничего более.

Антуан фыркнул.

– Товары длительного пользования? – протянул он. – А что, подходит. Так и распишусь.

Вблизи было заметно, что его костюм, перекроенный для вящего сходства
Страница 4 из 22

с саржей, немного запачкан на лацканах. Антуан сообщил, что нынче вечером он на вахте один. Его команда зависает в любимом баре, Антуану же такой милости не было отпущено. Он предложил Рено выпить, но брокер с сожалением отказался.

– Ты бы поосторожней с этой штукой, – посоветовал Рено.

Когда Рено ушел, Толстяк Антуан закрыл бутылку крышечкой и спрятал под куртку.

– Да пошел ты, мудак! – произнес он.

Он переместил груз в первый отсек.

– Саркофаг, – повторил он и хмыкнул. К этому слову можно притерпеться.

Коснувшись цилиндра, Антуан обнаружил, что объект холоден. Опустившись на колени, он аккуратно провел руками под нижней поверхностью цилиндра и при этом ощутил слабое сопротивление, как от попытки прижать друг к дружке пару магнитов. Он изучил поверхность объекта с помощью лупы в трех разных режимах, задумчиво щелкая языком и хмыкая. Потом пожал плечами – почем знать, что это? – запер груз и ушел. Когда свет в отсеке выключился, а шаги Антуана на лестнице затихли, цилиндр словно бы чуть покачнулся в опорах. Прошло несколько минут. И еще несколько. Внезапно на индикаторной панели над иллюминатором сверкнула пара огоньков.

Когда Рено вернулся на склад, чтобы отыскать снабженку, то нашел ее висящей в воздухе в нескольких футах над местом, где раньше находился артефакт. В момент, когда Рено вошел, снабженка оказалась повернута лицом к нему и висела вниз головой, выгнув спину так, словно Рено ее застиг в растянутом моменте наслаждения или незапланированной гимнастической растяжке. Нагая.

– Господи, Энка!.. – вымолвил Рено. И задумался, а не висела ли она там все это время.

Темный воздух вокруг нее отливал синевой, несмотря на включенное освещение, а тени там падали под неправильными углами друг к другу и к остальным теням на складе. От этого Энка казалась выдернутой из мира, где обитал Рено, в иной, более сложный и холодный; было похоже, что так она просто променяла один набор предсказуемых обстоятельств на другой и уже ищет освобождения оттуда. Руки и ноги снабженки продолжали слабо трепыхаться. Тело ее из-за этого едва заметно вращалось, но положения в воздухе не меняло, как и странной позы. На ее лице неспешное понимание готово было смениться паникой. В некий неопределимый момент, перед тем как понимание достигло полноты, что-то резким, сильным движением пронзило ей грудную клетку от левой подмышки до противоположной стороны торса. Наружу вывалился узкий треугольный лоскут плоти белого, рыбьего, странного для человека цвета. Тони, встав на цыпочки и потянувшись вверх, сумел поймать его за кончик; плоть была скользкая, будто резиновая, он ухватился сильнее, но без особого эффекта. Если новое состояние Энки имело достаточно граничных условий с обычным, чтобы удерживать ее там, то для Тони Рено Энка оказалась недостижима.

Тони понятия не имел, что происходит.

– Ну, мать твою, Энка, – вымолвил он, – во что ты вляпалась?

И, словно бы в ответ, чей-то голос произнес:

– Меня зовут Перлент, я из будущего.

Под лампами дневного света на складе никого не было видно. Энка откачнулась от Тони назад в новую свою реальность, словно персонаж подвешенной под потолком дешевой голограммы.

Тони выбежал из ангара, пронесся мимо «Новы Свинг» – та стояла запертая и темная – и помчался дальше, через некорпоративный порт на ветру. Он бы так пробежал всю дорогу домой до Магеллановой Лестницы, но из переулка, отходящего от Туполев-авеню, на него ринулась женщина или существо, принятое им за женщину. Она кинулась на него из теней под очень странным углом, словно поджидала Тони, лежа там у стены здания, и обхватила за грудь. Выкройка у Тони была первоклассная, но стоило ей включиться, как спустя миллисекунду выкройка нападавшей ее снова вырубила. Тони ускорился – нервные импульсы бежали по всему телу, перекроенный гемоглобин работал в пикосекундном темпе, – но так и не успел нанести удар. Он словно с кирпичной стенкой столкнулся. Он просто выключился из происходящего. Глаза его еще следили, как нападавшая поднимается с тротуара, а та уже охватила его за шею почти любящим движением и приставила к его груди ствол.

– И что дальше делать будешь? – спросила она с искренним интересом.

Тони повернул голову, намереваясь ответить, но женщина спустила курок, и на этом все окончилось. Ранним утром пара девчонок, возвращаясь из «Берега Слоновой Кости», обнаружила его труп, окруженный белыми и черными кошками.

– Мы по колено в этих кошках утонули, – объясняла полиции одна из них. – Было так прикольно. А потом – глянь, этот чувак.

Когда подруге Тони рассказали, как внезапно тот умер, девушка ответила, что Тони, узнай он, наверняка понравилось бы. Он был укоренен в мире живых, но не цеплялся за это существование. Она сказала: Тони полагал, что, нарезав свою жизнь нанометровыми дольками, можно растянуть ее в вечность.

И добавила:

– Разумеется, пока тебе это интересно.

3

Плавая с угрями

Саудади, пятница, четыре часа утра. Двое агентов и проволочный жокей в подвальной камере старого управления Полиции Зоны на углу Юнимент и По трудились над клиентом.

Помещение было тесное и холодное, оборудованное сложной системой потолочных ламп, с ретробольничными потрескавшимися белыми кафельными плитками на полу. Клиент был привязан ремнями к столу из нержавеющей стали; трубки торчали из многих его естественных отверстий. Ему в мозг ввели проволоку, и при каждом новом ее перемещении клиент издавал щенячий визг или сучил конечностями. Никто не ожидал особых результатов. Шел период калибровки. Проволочный жокей то и дело, откинувшись на стуле, отводил глаза от зеленых окуляров и массировал копчик. Он устал и сам не понимал, чего ищет. Клиент, новочеловек с характерной ударной волной ярко-рыжих волос, принимал новые позы и выражения с очередным сдвигом проволоки.

Клиент был наг, дергался в слабых конвульсиях и выделял феромоны широкого спектра действия. Он, казалось, рад был угодить им. Он рассеянно смеялся и подмигивал. Закатывал глаза, словно желая заглянуть себе в голову, и произносил, подделываясь под актера из старых фильмов:

– Нынче вечером видок у меня неважнецкий.

– Надо оператора позвать, – предложил проволочный жокей. – Тогда мы узнаем все, что знает этот чужак.

Агенты переглянулись.

– Ну и организуй это, если хочешь, – сказал один.

Никому не хотелось. Вызвать оператора означало признать провал. Все трое бросали нервные взгляды на четвертого человека в камере.

У женщины был вид крутой и безжалостный, достижимый лишь основательной перекройкой. Светлые волосы коротко острижены. Она стояла неподвижно, как статуя, источая слабую ауру скучающей сексуальности, словно спустилась сюда лишь оттого, что ей нечем было больше заняться в этот час пятничной ночи, когда хозяин собаку на улицу не выгонит. Карьера ее началась года за два до этих событий, под начальством Ленса Эшманна, легендарного следователя Полиции Зоны, ныне покойного. Не продвинувшись дальше его ассистентки, женщина тем не менее задержалась в управлении даже после того, как Эшманн сгинул в Зоне Явления, окружавшей Саудади. Ходили слухи, что у нее связи с крупными шишками, но никто в точности не знал, какими именно; собственно, агенты не
Страница 5 из 22

могли взять в толк, какого вообще хрена она тут делает. Они рады были бы поступить по ее совету, но им совсем не нравилось, как она смотрит на яркие лампы и грязный воздух над головой клиента, так что агенты вздохнули с облегчением, когда спустя час ассистентка ушла на линию.

– Пришлите мою машину ко входу в управление, – сказала она. И агентам: – Ребята, придется снова. Нет, я имею в виду именно это.

Она уже была на полпути к выходу из здания, когда клиент разорвал ремни и сел на столе. Одновременно все присутствовавшие в камере услышали, как тихий мягкий голос говорит:

– Меня зовут Перлант[4 - Здесь и далее в написании этого имени в оригинале имеются закономерные расхождения. Автор подтвердил их сюжетную значимость.], я из будущего.

Тут ситуация принялась стремительно меняться. Выкройка ассистентки активировалась и перехватила контроль над окружением, тщательно заглушая любую электромагнитную активность, кроме собственной. Свет погас. Сигнальная проводка жокея вырубилась. Выкройка агентов тоже отключилась. Шесть с половиной тысяч резидентных нанокамер управления, паривших в воздухе, как рыбья икра, вспыхнули и сгорели. Что бы им удалось записать? Серебристые слизистые контуры рябили, соединяя разные участки камеры: при внимательном исследовании они оказались бы призрачными следами движения женщины на колоссальных скоростях. Каждый контакт замедлял ее на долю секунды, частично восстанавливая исходный образ, замораживая в любопытном полуобороте: вот она смотрит через плечо в угол у потолка, вот скашивает голову под нечеловеческим углом, вот лицо ее озаряется жизнерадостной улыбкой.

Через пятнадцать секунд после запуска процедуры выкройка ассистентки отключилась. Агенты валялись в противоположных углах камеры. Проволочный жокей сидел, прижавшись спиной к стене, блюя и тяжело дыша, скованно вытянув перед собой ноги. Один его глаз вывалился из глазницы и повис на ниточке, второй словно бы утонул в черепе. Тело новочеловека медленно скатилось со стола под ноги ассистентке. Она посмотрела на него пару мгновений, будто ожидая развития событий, затем развернулась и вышла. Нанокамеры активировались снова. В камере некоторое время было тихо, затем послышались негромкие булькающие звуки: это опорожнялся кишечник проволочного жокея.

В переулке, отходящем от Туполев-авеню, под вертикальными струями ливня парило облаченное в темно-синюю куртку от Сэди Барнэм тело человека по имени Тони Рено, выполняя медленные, как у плывущей рыбы, движения футах в восьми над тротуаром. Тони был мертв. На сцене уже появились люди в униформе, возглавляемые худощавым полицейским по фамилии Эпштейн. Тони висел, отвернувшись от них и подставив спину дождю, выгнувшись и бескостно болтая конечностями. Вода стекала по его рукам и ногам, заливала копам глаза, а те стряхивали ее с лиц и кутались в дождевики, моргая, точно стайка вылезших на свет бесформенных зверей.

– Вот в таком положении вы его и нашли? – предположила ассистентка.

– Нет. Он находился ниже.

– Трудно начать с более низкой позиции, чем Тони.

Эпштейн проигнорировал реплику.

– Когда я здесь появился, – пояснил он, – тело лежало на земле, как обычный труп. Потом стало подниматься в воздух. Не так быстро, чтобы это замечалось глазом, но, если отвернуться на некоторое время, замечаешь, что он немного прибавил высоты. Минут за двадцать он переместился вот в такое положение. – Ассистентка бесстрастно взглянула на него. Эпштейн пожал плечами. – Ну, может быть, тридцать.

– Мне нужно войти в один из тех домов, – сказала ассистентка.

– Мертвые обычно не летают, – произнес Эпштейн.

Копы барабанили в дверь, пока им не открыли. Дом был четырехэтажный, без лифта, с выкрашенными ярко-коричневой краской коридорами, где воняло средством от тараканов. К западу от Туполев-авеню до самой Радиа-Марелли все дома были такими: крольчатники, оседающие в разветвленные туннели переулков, и затопленные подземелья. Тут бродили стайки туристов, вкушая прелести преступного мира, познавая экономику дешевых борделей, футурологических стыковок и в особенности бакоферм, где при желании можно было перевоплотиться хоть в растение с далекой планеты. Ассистентка поднялась на второй этаж, распахнула окно в коридоре и уставилась вниз на плавающий труп.

– Видите что-нибудь? – поинтересовалась она.

В воздухе над телом Тони Рено что-то мерцало: очень бледная синяя рябь, подобная всенощному сиянию неоновых реклам на соседней улице. Куртка от Сэди Барнэм распахнулась, обнажая грудную клетку и подчеркивая изогнутую наготу тела ниже диафрагмы. Что ни говори, а Тони при жизни держал себя в хорошей форме. Лицо его было восково-бледным, на нем застыло выражение крайнего изумления. Трудно было сказать, каким образом его так подвесили.

– Я вижу, как на тело падает дождь, – сказал Эпштейн, – но не достигает его.

Ассистентка коротко улыбнулась.

– Таковы были амбиции Тони при жизни, – констатировала она. – Пройти между струйками дождя. Вероятно, это даст нам ключ к разгадке типа преступления, с каким мы здесь столкнулись.

Словно продолжая размышлять об этом, она еще пару минут смотрела вниз на труп. Наконец приказала:

– Опустите его на землю, если можете. Если не сможете, оставьте тут кого-нибудь понаблюдать, что случится. Я сюда пошлю отряд Полиции Зоны. И может, оператора.

Эпштейн упал духом при мысли о совместной работе с оператором. Копы переглянулись, покивали с таким видом, словно только этого и ожидали. На полпути вниз ассистентка обернулась, точно вспомнив что-то важное.

– Вы идите себе, идите, – сказала она Эпштейну.

Дождавшись, пока копы покинут здание, ассистентка вошла в первую попавшуюся квартиру. Там какой-то двуногий чужак с головой совы, просверленной в нескольких местах для подключения проводков, лежал на матрасе, а вокруг парили его собственные перья. Несколько предметов покоились на ночном столике – в том числе пара костей для игры в антрефлекс, выпавших в комбинации «Облачная башня», дешевая голограмма Тракта Кефаучи да пара украшенных искусной гравировкой титановых игл. Ассистентка прикинула, что две-три недели назад кто-то взялся было экспериментировать с воздействием этих объектов на чужацкое восприятие, да потерял интерес. В комнате пахло плесенью и голубиными гнездами. Ассистентка сделала два-три звонка, поговорила с управлением, потом постояла немного с таким видом, как будто перед ней явилась пообщаться голографическая уловка. Ничего не случилось. Однако спустя некоторое время в углу у потолка возникла зыбкая форма.

– Это ты? – ободряюще уточнила ассистентка.

– Да, – прошептал чужак на матрасе. Коротко дернулся, подняв облако перьев. – Это я. Я здесь.

У ассистентки имелся личный кабинет на пятом этаже управления, что на перекрестке Юнимент и По. Ей выделили штат, финансирование и мятно-голубой «кадиллак-родстер», ретро 1952 года, с парковочным гаражом; никто понятия не имел, как ассистентка этого добилась. «Кадиллак» часто можно было заметить рядом с баром «Кошачье танго», где ассистентка любила зависать вечерами; дважды-трижды в неделю она парковала машину у высококлассной бакофермы «Кедровая гора» на Си-стрит, где для
Страница 6 из 22

нее разработали несколько персонализированных артистических сценариев, основанных на сюжете о жизни вымышленной домохозяйки XX столетия по имени Джоан. В роли Джоан ассистентка готовила, убирала, пользуясь «средствами для чистки», и обслуживала своего мужа так, как было принято в 1956-м: сводилось это главным образом к тому, что он, основательно поворчав, кончал ей на ногу (она почему-то находила этот экзотический аспект особенно успокаивающим). Сегодня, однако, она погрузилась в другую свою любимую сценку с «Кедровой горы»: пятизвездочный номер 121, скопированный с одноименной диорамы Сандры Шэн, где стала женщиной – безымянной, но явно жительницей того же XX века – в отеле.

Там всегда была ночь. Ассистентка нежилась в тропической жаре одноместного номера. Она стояла у окна: высокая, синеглазая, трудноопределимого возраста, одетая в черный костюм с немного подбитыми плечами и полосатую черно-серую блузку из какого-то словно бы оглазуренного материала: одежда эта с трудом скрывала ее сексуальность. Она мало чем занималась в номере. Пила ром, глядела в окно, размышляя о том, что в городе, куда бы тебя ни закинула судьба, всегда видны бледно мерцающие огни, хотя бы и за крышей соседнего здания. Радио играло кавер популярной мелодии «Рапсодия в стиле блюз». Все было так, как и должно. Сцена подводила ее к моменту, когда руки ее безразлично скользнут под нижнее белье: ассистентка не столько самоудовлетворялась, сколько занималась сексом с номером, песней и гостиницей, с каждым объектом этого изменчивого, как жидкость, мира.

На сей раз номер 121 оказался темен и расхристан. Мимо окон шмыгали миллионы серебристых угрей. В пыльных углах звучали шепотки. Она почувствовала, как распадается вокруг мир бака, разлагаясь на темные пиксельные потоки, а в следующий миг очутилась на парковочной орбите рядом с проржавевшим чужацким артефактом величиной не меньше коричневого карлика. Здесь все требовало усилий. Она плавала с угрями, снижаясь к искореженной, издырявленной поверхности. Где-то в недрах фрактального лабиринта далеко внизу женщина, похожая на ассистентку, лежала на палубе из аллотропного углерода, и белая паста сочилась из уголка ее рта. Ее с трудом можно было причислить к людям. Она была ни в сознании, ни без сознания, ни жива ни мертва. Скулы у нее были какие-то неправильные. Она выжидала. Она явилась из прошлого, она пришла из будущего; она намеревалась заговорить.

Ассистентка дернулась. Потерявшись в космосе, стараясь разместиться на равном удалении от всего во Вселенной, она услышала свой собственный слабый вопль во мраке и двинулась на этот звук. Ее рот заполнила желтоватая маслянистая жидкость. Потом она стала устало слушать, как латает ее твинк-бак. Бак сообщил, что ассистентка в панике наглоталась протеомной смеси. Оборвала главный кабель. Потеряла немного спинномозговой жидкости; до конца дня у нее из нейротипичных энерготочек будет истекать свет, но это не так уж плохо.

– Там что-то произошло, – произнесла она.

– Погрузившись, вы не должны ни двигаться, ни пытаться кричать, – упрекнул ее бак голосом заботливой мамочки.

– Я не ожидала испытать ничего подобного.

Тем временем на другом конце города Эпштейн и его бойцы все еще пытались возвратить Тони Рено на землю. Тони реагировал на удивление кокетливо для мертвеца. Стоило кому-то из отряда уцепиться за его тело, как труп аккуратно отплывал в сторонку, проделывая в воздухе любопытные плавные движения, и выгибал спину идеально ровной дугой, держа в ее фокусе некую невидимую центральную точку, а копы продолжали скакать и досадливо махать руками в двенадцати футах внизу. Поведение трупа озадачивало. Его даже можно было назвать элегантным. На Туполев-авеню зарождались утренние пробки; деловой центр стоял глухо.

4

Живанши

Будучи предоставлена сама себе, Анна Уотермен взялась лечиться подходящим по цене красным вином, но, прикончив бутылку перед сном, обнаружила, что от этого стало только хуже, и, наполненная до отказа угрызениями совести, словно комом живых угрей, которых Анна бессильна была распутать, пока те тихо ускользали во мрак, на следующий день позвонила в психиатрическую консультацию, чтобы узнать, не отменила ли доктор Альперт назначения. Дело было в половине девятого утра неделю-две спустя после того, как Анна не явилась на очередную беседу.

Первый муж Анны прошлую ночь долго убегал от нее, пока она его не догнала на Кингс-Кросс в дешевой гостинице. Во сне Майкл не был сам на себя похож. Она, в общем-то, тоже не была. Но Анна испытывала в точности то же, что и тогда, в молодости, при жизни Майкла: усталость и страх.

– Ты все время боишься! – пробовала она его убедить. – Ты все время от меня прячешься!

Оставшись в номере одни, они принялись трахаться снова и снова, в слепой панике, словно отгоняя какие-то настойчивые мысли. После этого события стали развиваться с обычной муторной предсказуемостью. Мужа охватила тревога, и он сбежал, оставив спящей Анне записку, в которой говорилось о его великом открытии. На завершающем этапе сна Анна обнаружила себя в одиночестве, лежащей на холодной темной поверхности, отражавшей все вокруг (доктору Альперт она привела сравнение с полом ванной комнаты отеля), в гулком помещении, природу которого трудно было как-то описать. Потолок камеры был очень далек, темен и светел одновременно. Ее охватил страх. Она мало что видела; она видела все, но понятия не имела, что именно. Ей казалось, будто она во что-то трансформируется.

– И это вы помните яснее всего из сна?

– Ой, нет. Яснее всего я помню свою одежду. Разве не абсурд?

– Не совсем, – сказала доктор Альперт, хотя думала именно так.

– У меня было красивое платье. – Анна нахмурилась, словно, сфокусировав внимание, могла явить платье прямо перед собой. – От Живанши, начало шестидесятых. Чудесного серого оттенка, ткань блестит, словно атлас. Я больше ни с чем не могу сравнить. – Она поморгала, глядя на Альперт. – А Живанши вообще выпускал такие платья? Это на него похоже?

– Вернемся к более раннему эпизоду, – сказала врач. – Хотелось бы мне знать, что вы имели в виду, сравнивая свое чувство вины с комом угрей?

– Видите ли, я не про чувство вины говорю. Не в данный момент.

– Вероятно, нет.

Поняв, что разошлись во мнениях, двое задумчиво уставились друг на друга. Способа обойти затруднение не предвиделось. Анна стала возиться с застежкой сумочки. Спустя пару минут сообщила:

– Боюсь, что забыла прихватить результаты тестов, о которых вы просили.

Хелен Альперт улыбнулась.

– Не беспокойтесь, – ответила она. – Ваша дочь попросила персонал госпиталя отослать мне копию. Она переживала, что вы их в поезде потеряете.

И толкнула бумаги – три-четыре листа распечатки в пластиковой папке – через стол. Анна, потерявшая за свою жизнь целую гору документов, даже не взглянула на них и тут же толкнула обратно.

– Марни не должна была так поступать, – сказала она. – Она пытается меня контролировать. – Потом, почувствовав, что это прозвучало обвинительно, попробовала объяснить: – Не нужны мне эти тесты. Не хочу я про себя все это знать. Я просто хочу дожить свой век, сколько уж там мне осталось. Марни не из того поколения, которое это
Страница 7 из 22

понимает.

– С нейрологической точки зрения, Анна, вы достаточно здоровы. Можете не переживать. Есть следы пары небольших кровоизлияний, а в остальном все хорошо.

Но Анна, которая пуще всего боялась, что Марни выйдет из себя и возьмет это дело в свои руки, вспомнила, как дрожал в ее объятиях Майкл Кэрни, парализованный страхом, и повторила только:

– Не хочу я про себя все это знать.

Хелен Альперт приняла это за проявление оборонительного упрямства и, вероятно, не ошиблась; двое снова стали озадаченно глядеть друг на друга, пока Анна, пожав плечами, не покосилась на часы.

– Думаю, мне пора, – сказала она.

– Еще что-то? – спросила врач.

– Мой кот таскает домой требуху экзотических животных.

– Я имела в виду – помните ли вы еще что-нибудь из своего сна.

Когда Анна ушла, доктор откинулась в кресле и устало потерла глаза.

Хелен Альперт была высокого роста, носила обтягивающие джинсы и куртки из мягкой кожи, карьеру начала с изучения психологии хронической боли; пребывая в проблемном втором замужестве, перешла к изучению посттравматических стрессовых расстройств и средств их терапии и наконец обзавелась частной практикой в Чизвике, на берегу Темзы, где помогала менеджерам среднего звена из окрестных анклавов BBC распутывать узлы их внутренней жизни. Лет на десять моложе Анны, она обреталась на противоположном берегу реки, на одной из тихих улочек вокруг Кью-Грин. По утрам бегала на набережной. По выходным гуляла в садах или ездила на своем темпераментном «ситроене XM» первого поколения по коттеджным поселкам Восточной Англии, где блуждала по усыпанным галькой пляжам под дождем, а потом ела в каком-нибудь местном пабе, занесенном после реконструкции в справочник «Мишлен», пармскую ветчину с луком-шалот и персиковым муссом или жареную грудинку и голубиные ножки в конфитюре с чечевицей дю пюи, картофелем и мясным соусом. Вопреки такому образу жизни – или благодаря ему – она оставалась одинока. Анна Уотермен наблюдалась у нее уже три года. Случай был трудный. Навязчивый сон Анны они вместе распутывали, приходя в итоге к удовлетворительным и связным расшифровкам, но легкого прочтения ни один сеанс не предлагал, да и друг с другом пациентка и врач так толком и не ужились.

Теперь, зная, что Анна была слишком молода, чтобы носить платья от Живанши в 1960-е, доктор приняла платье за отсылку к родителям, дополнила файл Анны словами «вытеснение известного?» и выделила их жирным.

После этого взялась листать файл, иные фрагменты которого читались легче прочих.

Личность Анны, рожденной как Анна-Мари Сельв в 1976 году от провинциальной пары средних лет, сформировалась рано. В восьмилетнем возрасте она сфокусировалась на науке, в четырнадцатилетнем заимела к ней навязчивое пристрастие. Знакомая история. В Гиртон-колледж поступила на год раньше, а еще через год впала в анорексию. Засим воспоследовали попытки самоувечья и первое покушение на самоубийство. К тому моменту родители, которые, в общем-то, изначально не испытывали от такого статуса никаких эмоций, кроме легкого удовлетворения, уже состарились и поддержать ее не могли; кроме того, если верить психиатрическим отчетам, между отцом и дочерью наметился конфликт. Гиртонский люд заменил Анне близких. Какое-то время, по собственным словам, она провела там в статусе всеобщей суицидной любимицы.

– Они мне в дверь колотить принимались, если их тревожило, что у меня слишком тихо.

Но вскоре место Сельвов в ее жизни занял профессор, читавший у них курс матфизики. Этот человек, Майкл Кэрни, был малообщителен, нарциссически самовлюблен и легко впадал в депрессию по своим личным поводам. Они быстро поженились и еще быстрее разбежались; но, вероятно, за счет их склонности к взаимной манипуляции отношения эти на поверку оказались более прочны, чем им обоим виделось изначально, и протянулись так-сяк до рубежа тысячелетий, пока Кэрни не ушел в Атлантический океан к северу от Сичуэйта в штате Массачусетс.

На таком удалении фигура математика становилась неидентифицируемой. Следов его семьи Хелен Альперт проследить не удалось; Анна же утверждала, что из ее памяти все стерлось, и не была уверена даже в его возрасте или цвете глаз. Разговоры о Кэрни превращали его образ в продукт осторожной фантазии. Расплывчатые или, напротив, бессмысленно подробные воспоминания Анны заставляли подвергать сомнению роль Майкла в ее жизни, оставляя на его месте пустоту[5 - Здесь и далее сведения о Майкле Кэрни и его отношениях с Анной зачастую противоречат первому роману цикла, «Свет».].

В открытом доступе информации имелось немногим больше. Кэрни написал, по всей видимости шутки ради, трактат о случайности и картах Таро. Некоторые его работы по топологии, созданные под влиянием переписки с математиком-отшельником по имени Григорий Перельман, были опубликованы спустя пару лет после смерти Кэрни и получили осторожное одобрение рецензентов. Помимо этого, вклад Майкла Кэрни в науку исчерпывался незавершенным проектом постройки квантового компьютера, да и там большую часть работы выполнил непритязательный экспериментатор Брайан Тэйт. Он в ту пору только развелся, чурался даже кратковременной известности по случаю самоубийства Кэрни, вляпался в дурно пахнущую историю с венчурным фондом «МВК-Каплан», после чего, образно говоря, ушел на дно вместе с кораблем. Результаты опытов воспроизвести не удалось. Коллега Тэйта умер, утверждение физика, что им якобы удалось соорудить систему для крупномасштабных параллельных вычислений из наскоро модифицированной кучки настольных ПК, отмели как псевдонауку, ну и в итоге Тэйт уже через месяц как в воду канул. Это она почерпнула из архивов.

К тому времени родители Анны обратились в пригоршни праха за мемориальными табличками в стене церкви где-то в Восточном Чешире. Друзей у нее не было. Праздник нового тысячелетия закончился, фейерверки догорели. Остальные, казалось, знали, чего им надо от жизни. Вернувшись в Лондон, она обложилась руководствами по психологии и стала заново учиться есть. Охмурила Тима Уотермена и, все еще растерянная, но в нарастающей потребности самосохранения, взялась усмирять хаос своей жизни. Уотермен был добрым и успешным человеком, часто летал за границу по работе, и, когда первый раз возвратился из командировки, Анна вдруг открыла в себе кулинарные таланты. Набрала вес, записалась в местное женское общество, увлеклась цветоводством и поучаствовала в конкурсе на самое красивое домохозяйство. Тим, который ее немного знал в пору Майкла Кэрни, вроде бы тихо восторгался всем этим. Она растила их дочь заботливо, в неподдельном сознании ценности совместной жизни, проявляя чувство юмора, на какое была способна.

Но все на свете, напомнила себе Хелен Альперт, закрывая файл и запирая консультационный кабинет, есть язык.

Ползя в старой машине вдоль Темзы в тяжелых вечерних пробках, она припомнила описание, данное Анной сексу с первым мужем: «трахались, будто в слепой панике».

– Фактически-то мне такой секс всегда нравился, – добавила тогда Анна. – Это помогает представить происходящее более значимым, высказать нечто настоятельно необходимое о себе самой. Проблемы неизменно возникали позже.

Хелен Альперт
Страница 8 из 22

подняла брови. Анна внезапно рассмеялась и посоветовала:

– Доктор, никогда ничего не делайте иначе как потерявшись или в огне. Как тогда вам запомнить эти моменты?

Упершись в Мортлейкскую развязку и рассеянно глядя, как густой красный закат догорает за многослойной бахромой древесных крон, доктор Альперт задумалась, имело ли это заявление иной смысл, помимо бравады. Анна Уотермен переродилась на рубеже веков, но теперь обнаруживала, что Анна Сельв уцелела в ней подспудным дезориентированным субстратом. Что бы ни толкнуло ее к Майклу Кэрни, залегало оно куда глубже всего новосозданного.

Навязчивый сон, страх нейрологического заболевания, растущее чувство неустойчивости собственной жизни – и отрицание всего этого – служили признаками пробуждения изначального расстройства психики.

Анна, не подозревая о выставляемом ей диагнозе, прихватила домой две бутылки «Флёри» и ведерко фисташкового мороженого, позвонила Марни, кратко, но основательно ее отчитала, после чего мать и дочь договорились впредь уважать чувства друг друга, и Анна выслушала новости о новой работе приятеля Марни. Остаток вечера Анна рассчитывала убить, валяясь перед пятидесятидюймовым телевизором «Сони» и поедая мороженое; тем временем на экране стареющий исследователь дикой природы рассекал бы соленые воды Северного моря в компании полудюжины уцелевших на Шетландских островах и даже на вид каких-то заплесневелых серых тюленей; впрочем, передачу отменили, так как четверо животных на прошлой неделе заразились от человека норфолкским вирусным гастроэнтеритом. Анна стала бродить по дому. После перепалки с Марни жилище казалось ей жарким и душным. Она приняла душ. Постояла, глядя через дверь кухни наружу, с бокалом «Флёри» в руке. Позвала кота. Тот не появился.

– Джеймс, ну ты меня прям в депрессию вгоняешь, – сказала Анна.

В девять часов звякнул телефон. Анна подумала, что это снова Марни звонит, но на другом конце молчали. Уже кладя трубку, она услышала далекий царапающий звук электронных помех, словно скворцы заскреблись в водосточной трубе; и далекий голос вскрикнул, обращаясь вроде бы к еще более далекому абоненту, но не к Анне:

– Не ходи туда!

Когда кот не пришел домой и к десяти, Анна отправилась на его поиски.

Снаружи, по впечатлению, еще потеплело. Луны на небе не было видно. Над заливным лугом кружились летние созвездия. Анна медленно спускалась по лужайке, воображая, как кошачьи глаза иронически поблескивают во тьме рядом с изгородью.

– Джеймс?

Ничего нет, но серая земля перекопана и раскидана в стороны. Вдоль одной стороны лужайки фруктовый сад, и заброшенные яблони старых сортов растут кто куда, отклоняясь от центра сада так, что замшелые искривленные стволы их выгибались почти к самой земле. Кот часто слонялся среди них по ночам – ловил полевок и мошек. Но сейчас его там не оказалось. Анна утвердила бокал вина в развилке ветки и отошла к воротцам.

– Джеймс? – выкликала она. – Джеймс!

Она обошла все пастбище до реки, поглядела, как тускло мерцают в воде отражения звезд, протиснулась между трещиноватых ивовых стволов через крапивные заросли, трамбуя ногами мягкий чернозем. Постояла немного у воды в обеспокоенной задумчивости. При дневном свете река обычно казалась мутно-коричневой, почти твердой, с легкими следами турбулентности по верху, но сейчас была чиста, прозрачна, спокойна, почти невесома. Анна опустила руку в воду. Позабыв про кота, рассмеялась. Внезапно села на берегу и стала стягивать обувь, а когда уже совсем было собралась раздеться, что-то – непонятно, что именно, быть может, легчайшая перемена светового рисунка в ивовой листве – заставило ее обернуться и посмотреть назад, на пройденную тропу.

Беседка пылала.

С конической крыши под острыми углами поднимались крупные красно-золотые языки пламени. Дыма не было. Пламя озаряло луг ярким светом, бросало по всему пастбищу угловатые длинные тени, но языки казались неподвижными, идеализированными, схематичными, как на карте Таро. В какой-то миг Анна словно и себя увидела на этой карте – на лицевой стороне, однако смещен образ был вбок, так что фокус картинки по-прежнему удерживался на пылающем здании (и теперь стало заметно, что оно изолировано от остальной лужайки какой-то оградой или насыпью у основания, возможно земляным валом). Та женщина, изображенная на карте, была трудноопределимого возраста, носила платье с цветочным рисунком в стиле 1930-х и бежала ей навстречу, широко раскрыв рот, с парадоксальным выражением отстраненного оцепенелого ужаса на лице. Босая. Волосы, отброшенные назад ветром, очерчены слитной массой. Губы ее зашевелились.

– Уходи. Беги отсюда!

Языки пламени продолжали молча вздыматься над беседкой, осыпая ее струями золотых искр. Анна ощущала исходящее от них тепло, оно пронизывало ее кожу на лице до самых костей. Но стоило ей подбежать к садовым воротцам, и все снова погрузилось во мрак; несмотря на явственный жар, ничего не сгорело. Не было и запаха дыма, хотя через окна беседки Анна заметила танцующие над полом вихри янтарных искорок.

Дверь еще лет десять назад слетела с петель. Анна отволокла ее в сторону. Ей на глаза попались два-три предмета деревянной мебели и садового инвентаря. Тиму нравилось садоводство. Марни с ранних лет любила ему помогать. Они обычно работали в саду вместе, среди цветов у пруда в форме почки, Анна же наблюдала за ними с бокалом у губ. В тенях беседки пахло недоиспользованными садовыми химикатами. Химический запах пыли и порошков, рассыпанных по полу, заброшенных в банках и пакетиках. Еще пахло отсыревшими картонными ящиками, где хранилось все подряд, от фотоальбомов до орнаментированных подставок. С полок что-то изливалось – струи фантастических искр. Искры, как от фейерверка! Они медленно выцветали, но не гасли. Анна приблизилась. Позволила искрам осыпать поднятые ладонями кверху руки. Села на полу и стала играть с ними, как девочка. Свет стекал с ее пальцев мягкими янтарными гелеобразными капельками, потом принял те же неоновые оттенки, что у требухи, которую приволок кот. Спустя некоторое время и эти оттенки выцвели, как перед ними теплый янтарный свет, оставив по себе медленно дрейфующие в темноте, едва различимые глазом маленькие объекты. Анна взялась их перебирать. Без особой уверенности перевернула. Отыскала зеленую картонную коробку известной марки и переместила их туда. Оттаскивая дверь беседки в сторону, она вроде бы слышала какие-то звуки: смех, музыку, запахи жареного, алкоголя, человеческого возбуждения в прибрежной ночи. Она потерла большим пальцем правой руки ладонь левой. Вышла наружу и взглянула на заливной луг у реки, где остались в высокой росистой траве хаотические дорожки ее собственных следов.

– Майкл? – мягко позвала она. – Майкл? Это ты? Это твои фокусы? Майкл, это ведь ты, разве нет?

В эту ночь она заснула каменным сном без сновидений. Наутро выпила чашку слабого зеленого чая, позавтракала греческим йогуртом, размешав в нем десертную ложку меда, открыла принесенную из беседки коробку, высыпала содержимое на стойку и позволила объектам раскатиться по ней. Просто маленькие предметы – довольно непритязательные, хотя и любопытных ярких
Страница 9 из 22

оттенков, и ей показалось, что такими когда-то владела Марни. Предметы усеивали стойку, как цветные кнопки. Собственно, некоторые из них и были кнопками, разных форм и размеров. Некоторые скорее походили на старомодные эмалированные беджи – военные погоны или значки, какими вполне могли отметить достойную, хотя и оборванную в начале 1970-х приступом панкреатита или инфарктом жизнь за рулем автобуса или на месте сиделки. Попадались предметы вроде кирпичиков из конструктора «Лего», но прозрачный материал их был слишком тяжел, чтобы оказаться пластмассой; два-три колечка с фальшивыми драгоценностями и любопытными символами; кучка маленьких фарфоровых бутончиков, какие можно приколоть к одежде; бусинки, брелки, шаблоны для нанесения татуировок, пожелтевшие игральные кости, пара пластиковых губ, застигнутых будто в начале поцелуя. Миниатюрные игральные карты, высыпавшиеся из картонного футлярчика. Пластиковая кружка с зеркальным дном, – когда из такой пьешь, видишь собственное лицо. Маленькое красное сердечко на Валентинов день с крохотной кнопкой внизу: кто знает, сколько лет этой штуковине, но, когда Анна нажала кнопку, диоды внутри загорелись. Предметы вроде тех, какие часто находишь на блошиных рынках. Накладные украшения, оборванные с рождественского наряда тридцатью годами раньше. Анна принудила себя позвонить Марни, и у них случилась очередная размолвка.

– Ну ты постарайся вспомнить, – упрашивала ее Анна. – Маленькие трехмерные картинки! Эмалевые беджики вроде тех, что ты в Кембридже носила!

– Анна, – протянула Марни, – пятый час утра.

– Правда, солнышко? – удивилась Анна. – Так вот, я и подумала, что такие вещицы обычно дети собирают. Я решила, что тебе может быть интересно. И знаешь что? Некоторые из них еще теплые!

– Анна, клади трубку, – посоветовала Марни, – потому что я сейчас положу.

Анна еще несколько минут разглядывала предметы, словно собиралась какие-то из них приобрести. Потом принесла из коридора сумочку, а оттуда, порывшись немного, выудила внешний жесткий диск Майкла Кэрни в карманном футляре. Положила его к остальным предметам, и свет сверкнул на гладкой титановой поверхности. Пока она стояла, глядя на футляр, явился кот Джеймс и стал тереться ей о ноги, густо мурлыча; движения его казались одновременно искренними и заученными. Внезапно кот устремился к миске и накинулся на корм из тунца с такой жадностью, словно от этого зависела его жизнь. Молочник оставил у дверей молоко. В долине прогудел поезд. Снова прозвонил телефон. Анна задумалась, что же это такое в действительности произошло в беседке ночью: во время пожара не было слышно ни звука, точно в немом фильме. Задумалась, что произошло с ней самой. Наконец пересыпала все предметы обратно в коробку из-под обуви, вернула жесткий диск в сумочку и села на следующий поезд до Лондона, где рассчитывала провести день, слоняясь между чужими домами и заглядывая в окна. Она впервые ожидала этого с нетерпением.

5

Архивный стиль

В дни своей славы Толстяк Антуан Месснер запрягал множество рабочих лошадок вроде «Новы Свинг». Все они были оборудованы нелегальными движками, располагали вместительными грузовыми отсеками и были снабжены мутными бортовыми журналами: портам приписки Антуан придумывал имена на лету. Он утверждал, что управляет этими кораблями по доверенностям от различных знаменитостей гало: Эмми-Лу Паранг, Импасса ван Занта, Марго Фюрстенбург, Эда Читайца. На кой хрен звездам ракетных гонок и entradistas[6 - Entrada (португ.) – вход.] эдакие ржавые грузовозы, если к их услугам суда с корпусами из умного углерода и аморфных сплавов, где прямо к пилотским переборкам прикручена чужацкая машинерия, Антуан не объяснял. Возможно, заказчики решили подстраховаться. Возможно, им приятна была компания Толстяка.

Правда эти байки или нет, а в одном сомневаться не приходилось: Антуан завязал с жизнью лузера, перестал шляться по пляжам города Саудади, жаловаться на судьбу, глушить ром «Блэк Харт» и перебиваться мелкими поручениями в должности мальчика на побегушках у Вика Серотонина или Поли де Раада. У него появился собственный корабль. Он положил глаз на перспективные сделки. Он даже похудел.

В четвертом часу утра после встречи с Тони Рено Антуан провел несколько разговоров по сверхсветовой связи и спустился в первый грузовой отсек «Новы Свинг», где с новым интересом принялся изучать оставленный Тони груз. В сопроводительных документах он описывался как «застраховано, ответственный груз, документы прилагаются», что ясности не добавляло. Жизненный опыт вгонял Антуана в естественную тревогу каждый раз, как Толстяку доводилось сталкиваться с документооборотом портовой администрации. О самом грузе он получил столько информации, сколько было технически возможно. Теперь Антуан сконцентрировал внимание на иллюминаторе, который красовался на переднем конце объекта и был забран трехдюймовым эллиптическим куском кварцевого стекла опалового цвета. Антуан погасил галогеновое освещение, чтобы исключить паразитные блики. Ему то и дело приходилось вытирать конденсат со стекла прихваченной тряпкой.

Сложив руки чашечкой вокруг лица и отсекая свет, он различал внутри какой-то зеленоватый предмет: так может выглядеть некий живой организм под низкокачественным фотоувеличением. Объект шевелился, а может, это Антуану только казалось. Увиденное ему не понравилось. Ему не хотелось оставаться тут в темноте наедине с этим грузом. К тому же основной грузовой отсек «Новы Свинг» казался теплее обычного, а по направляющим саркофага время от времени оживали карминовые светодиоды, и это ему не понравилось тоже.

За два года до того компания Антуана – «Перевозка тяжелых грузов», она же «Динадрайв-ДФ» – выиграла шестимесячный контракт по доставке грузов на карантинную орбиту Мира Веры Рубин[7 - Вера Рубин (1928) – американский астроном, первооткрывательница аномалий вращения галактик и, таким образом, темной материи.]. Антуан оставил «Нову Свинг» на стоянке, нанял веберовский корабль серии 18/42 – «Карманную ракету», старую, но подходящую для этих целей, – и приступил к операции с ВПП, известной завсегдатаям как «Восточно-Уральский природный заповедник». На время работы он снял угол недалеко от Гравули-стрит, где столовался вместе с остальными карантинными гончими в закусочной «Блестящий пятицентовик». Ему нравилось, как там отражается свет от хромированных панелей за стойкой, оформленных в стиле фальш-ар-деко. Каждый вечер Антуана можно было обнаружить сидящим у окна своей комнаты, где он наблюдал за неаполитанскими красками многослойного заката и ждал, пока загорятся неоновые огни. Городок был двухэтажный, а планета – монофункциональная. Представления местных о моде сводились к желтым «аргайлам» и черным ботинкам. Гравули-стрит, казалось, уходила в бесконечность, особенно по ночам.

Спустя неделю после прибытия Антуан заметил, как из заколоченного здания недалеко от «Блестящего пятицентовика» появляется нечто странное, а именно голый младенец размером со взрослого человека и кожей такой же грязно-оливковой, как фасад дома. Сперва, взглянув с тротуара на второй этаж, он счел ребенка рекламным манекеном. Но какой
Страница 10 из 22

товар уместно рекламировать при помощи такой фигуры? Он не знал. Дети Антуана всегда озадачивали. Он их не слишком любил. Этот младенец, возрастом по виду месяца три, высовывался из окна под странным углом, словно бы развалясь, так что пухлые его ножки оказались разведены в стороны. Девочка. Антуан отвернулся, будто увидев неприемлемую для себя порнокартинку. Ему показалось, что он слышит слабый визгливый шелест смеха. Он заставил себя взглянуть туда снова и увидел, что младенец выдвинулся в мир Антуана еще на пару миллиметров. Голос за спиной Толстяка спросил без предисловий:

– Ты был когда-нибудь внутри карантинного корабля?

Голос принадлежал М. П. Реноко, завсегдатаю «Восточно-Уральского природного заповедника», который обычно начинал разговоры с фразы:

– Ты согласен, что нет никакой необходимости путать теоретические и практические инструменты исследования мира?

Реноко приходил и уходил, но всегда заказывал много выпивки.

– Рад тебя видеть, – сказал Антуан, – с учетом вот этого.

– Чего?

– Этого, – ткнул Антуан рукой вверх, но младенец уже исчез. Он огляделся, посмотрел вверх, вниз, назад: никого.

Вид Гравули-стрит не принес ему облегчения. Слева тьма и пустынная планета, справа – яростно сияющее окно «Блестящего пятицентовика». Через окно он видел все до единого предметы интерьера, рельефные, прекрасные, оттенков сластей. Кто-то внутри мешал овальтин с ромом. Еще кто-то поедал сэндвич с ржаным хлебом, большим ломтем ветчины и картошкой фри. Антуан вытер губы. У него на шее волоски встали дыбом. Шел первый час ночи, ветерок гонял ленточки пыли по середине улицы.

– Тут что-то было, – сообщил он. – Пойдем опрокинем стаканчик?

– За мой счет, – ответил М. П. Реноко. – Ты вроде бы в шоке, старина.

Реноко напоминал Антона Чехова на старинных фотографиях, но постаревшего, с аккуратной седой бородкой. Он всегда носил поношенные дождевики, успешно сочетая их с серыми камвольными брюками, которые были ему на добрых пять дюймов коротки. Волосы его – седые, зачесанные назад сальным неопрятным валиком – словно бы излучали свет. Он был худощав и энергичен. Его одежду усеивали пятна от вышедших из моды блюд вроде тапиоки и супа. На ногах – потрескавшиеся летние сандалии без носков, обнаженные голени вечно в грязи (за этой чертой он тоже старательно следил). Стоило им с Толстяком Антуаном устроиться в относительной безопасности «Восточно-Уральского природного заповедника», как Реноко вернулся к обычной теме, словно не отступал от нее:

– Все мы – результаты собственных эволюционных проектов, так мы рассказываем другим тут в гало. Ты меня извини, но даже в такие времена это нельзя счесть больше чем элементом культурной самодраматизации. – Улыбка его свидетельствовала, что он готов простить подобную выходку. – Но если здесь и обитают иные, то они там, на карантинных судах.

Толстяк Антуан ответил, что не понимает.

Реноко улыбнулся.

– Все ты понимаешь, – заметил он.

Утечка навигационного нанософта или одиннадцатимерного картографического кода; код проскальзывает кому-то в задницу среди ночи и обнаруживает, что этот белковый субстрат ему подходит. Сходным образом вырываются на волю мемы, рекламные объявления, болезни и алгоритмы. Они способны запускаться в нейронах, работать внутри клеток. Они преобразуют организм к своим установкам по умолчанию. И внезапно снаружи раздаются вопли копов:

– Не выходи! Оставайся внутри!

Но уже поздно. Все в доме и на улице внезапно коллапсирует слизью нанотехнологического субстрата, наскоро перекроенных вирусов и человеческого жира – твой муж, пара твоих маленьких дочек в одинаковых платьицах и ты сама.

– Население целой планеты, – продолжал Реноко, – может заразиться этой хреновиной. Конечное ли это состояние? – Он воздел маленькие руки. – Никто не знает! Новая ли это среда? Никто не хочет говорить! Она прекрасна, как водная гладь на закате, но воняет прогорклым жиром и способна поглотить человека за сорок секунд. Карантинные корабли полнятся ею, карантинные орбиты полнятся кораблями. Такие, как ты, следят за безопасностью процесса.

Устаревшие пайплайнеры с линий «Карлинг», списанные варперы Алькубьерре размером с планетезимали – годилось все, был бы у него прочный корпус, а еще лучше, если его можно дополнительно упрочнить. Толстяка Антуана посетило внезапное ясное видение пестрых реликтов во тьме между мирами – отработавшие свое корабли загадочно мигают тусклыми огнями бакенов и уловителей элементарных частиц, пришпиленных на околохаотических орбитах под присмотром операторов.

Он тряхнул бокалом и проследил, как смешиваются слои напитка.

– Я тут ни при чем, – заявил он. – У меня шестимесячный контракт на перевозку грузов, и это все.

– А тебе это нравится?

Антуан ответил универсальным жестом: деньги.

– Еще как! – прихвастнул он. – В основном, конечно, работкой занята моя летчица, ты ее тут уже видел. Ее имя Руби Дип. – И вдруг ему пришло в голову поинтересоваться: – А с какой стати мы об этом болтаем?

– Потому что, когда все остальные вопросы уже проговорены, остается один: чего хотят эти новые виды?

Реноко склонился вперед и пытливо заглянул в глаза Толстяка Антуана.

– Твоя летчица когда-нибудь брала на орбиту пассажиров? Это возможно?

Не успел он сформулировать свое предложение, как оба расхохотались. Оба понимали, что Реноко хватил лишку. Карантинное бюро душу из тела вытряхнет за сопроводительные документы и лицензии, перепроверит каждую строчку. К тому же за происходящим в карантине следили корабли ЗВК, кружась вокруг Мира Веры Рубин по фрагментарным орбитам – тесным петлям параноидального квазимагнитного поля.

– Прежде чем ты соберешься ответить, – добавил Реноко, чтобы смягчить напряжение, – позволь, я тебе закажу еще порцию странного напитка, до которого ты так охоч.

Но Антуан покачал головой в знак отказа и поднялся. Судачили, что М. П. Реноко – твинк-наркоман и орбитальный шахтер, а настоящее имя его Реми Кандагар и он в розыске на всех старых планетах Ядра. Другие полагали, что Реноко – единственный уцелевший экспонат знаменитого цирка Патет Лао[8 - Патет Лао – общее наименование леворадикальных ополченцев Лаоса в период Индокитайских войн 1960–1970-х гг., впоследствии – правящее коммунистическое движение страны.], сиречь Обсерватории и Фабрики Естественной Кармы Сандры Шэн, чьи активы он понемногу распродавал все пятьдесят лет после того, как Сандра Шэн пропала без вести. Толстяк Антуан, который ни к одной из этих версий не склонялся, выудил голографическую визитку «Динадрайв-ДФ» и положил ее на столик рядом с пустым стаканом Реноко, добавив:

– Наш девиз: «Мы все вынесем». Ищи нас на Карвер-Филд, что в Саудади. Если у тебя какой-нибудь заказ для нас, просто дай знать. И спасибо за коктейль, мне это было нужно после того, что я видел.

Позднее в ту же ночь, без дальнейших происшествий проделав путь до каюты Руби Дип в неверной перспективе Гравули-стрит, он сказал:

– Над этим стоит подумать.

– Знаю я, что над этим стоит подумать, – ответила Руби.

Руби Дип была мускулистая широкоплечая коротышка лет пятидесяти, чьи татуировки не только рассказывали краткую историю ее жизни в гало
Страница 11 из 22

(«Tienes mi corazon!»[9 - Ты украл мое сердечко! (исп.)], «Они с планеты Э!»), но и демонстрировали карты сокровищ: фрагменты тайного кода, будучи правильно интерпретированы, показывали путь домой любому мужчине, который спрашивал о нем, а умные черви красного света ползали по ее внушительным грудям и подмышечным впадинам, подобные янтарным уголькам на краю догорающего листа бумаги. Руби не чуралась страстей, но предпочитала непрерывное приключение – жизнь ракетного жокея – всему остальному и особой причины менять ее на что-либо не видела. Волосы Руби имели оттенок соломы и кадмиевого желтого. Она носила коротко обрезанные выцветшие джинсы, пахла своим кораблем, «Карманной ракетой», и коллекционировала антикварные испанские тамбурины, увитые ярко-красными розами, занавешенные партитурами и подсвеченные изнутри; несколько бубнов сейчас валялись среди дешевой мебели или же свисали в беспорядке с переборок.

– Но ты кого-нибудь видела внутри? – спросил Толстяк Антуан, не найдя ничего лучшего, как гнуть свою линию, пускай неверную. Это он умел в совершенстве.

У Руби сделался озадаченный вид.

– Солнышко, – отвечала она, – да я просто запуливаю их на орбиту, и все дела. – Она подняла на него взгляд. – А теперь обними меня, Толстяк Антуан, не тяни резину, блин!

Да и потом, заметила она, когда они устали обжиматься, сопеть и стонать, а Руби перекатилась на спину взглянуть в потолок, где он вообще таких идеек поднахватался?

Она поднялась, отошла к унитазу в углу, посидела там немного и нетерпеливо подхватилась. Она заявила, что теперь полчаса надо ждать, чтобы помочиться, словно в том была вина Антуана.

– Руби, ты бы хоть воду спустила.

– Я никогда не видела никого, менее похожего на человека, чем М. П. Реноко.

По мнению Руби, он был теневик. Один из тех загадочных и почти метафизических персонажей, что властвовали над гало до прихода землян; мотивы их и по сей день оставались в лучшем случае таинственны.

– Если у них вообще есть мотивы.

– Если они вообще существовали, – напомнил ей Антуан.

Руби Дип взмахом руки отмела возражение.

– Ты погоди, стоит задолжать этим ребятам, – заявила она, – и поймешь, что они очень даже существуют! Ты им запросто полушарие мозга останешься должен! Настанет день, они явятся взыскивать долг. Они гангстеры или копы, никто толком не знает, кто именно. Ты что, не понял? Они выглядят точно так же, как мы с тобой!

Антуан пожал плечами:

– Да нет проблем.

Если Руби Дип так хочет, сказал он, то пусть так и будет. К тому моменту они уже завалились обратно на койку.

– Нет, я вот так хочу, – сказала Руби Дип.

Необъяснимый гнев, с каким Руби встречала любое упоминание о Реноко, объяснялся, как выяснилось, их ссорой однажды за обедом в «Блестящем пятицентовике». Спор зашел о природе китча. Реноко полагал, что китч является продуктом «постмодернистской иронии», а прежде не мог существовать: прежде объекты, ныне описываемые как китчуха, просто считались мусором, трэшем.

– Если не применить к трэшу операцию иронизации, – настаивал он, – китч не возникнет.

Для него постмодернистская иронизация уподоблялась концу истории или надвигающейся сингулярности.

– Она все изменила. Ничто не будет прежним. Она необратимо трансформировала все, подобно Вознесению[10 - Реноко намекает на популярное у трансгуманистов определение информационной сингулярности – «Вознесение для ботанов» (The Rapture of the nerds).].

Он считал, что эти качества за ней сохраняются и поныне.

Руби, с ее артистическими татуировками и коллекцией тамбуринов, не могла это оставить без ответа. Она утверждала, что китч существовал еще до века иронии.

– Таково было представление низкого искусства о высоком, – говорила она, – эстетика безвкусицы.

Ключевым элементом китча она считала сентиментальность, не просто в концепте, а в практическом применении. Трэш, с ее точки зрения, обладал совершенно иными качествами, и в мире трэша она чувствовала себя как дома. Трэш, подлинно низкое искусство, стал эстетикой у людей, лишенных эстетического чувства, а применение его уместно было назвать утилитарным.

– Во всех формах, – настойчиво доказывала она М. П. Реноко, – и на всех медиаплатформах трэш – искусство демонстрации секса, праздника секса, а прежде всего искусство получать сексуальное удовольствие. Это искусство субботнего ночного клуба.

Антуан почесал макушку.

– И что произошло, когда ты это заявила?

– Что-что? Дело дошло до кулачной потасовки, в которую скоро ввязались все посетители «Блестящего пятицентовика» в тот обеденный час, и так родилась легенда.

– Этого недостаточно, – сказал он.

– В этом-то, Толстяк Антуан, и состоит большущая разница между нами.

Карантинные загонщики, по мнению Руби, имели право отстаивать свою позицию гордо и во всеуслышание, уж слишком мрачная у них работенка; вполне ожидаемо, что Антуан эту проблему воспринимает не так остро. Возможно, оно и к лучшему, что их связь с необходимостью недолга.

В девять пятнадцать утра они оказались на улице возле «Блестящего пятицентовика». Пахло коричным кофе, на котором в «Пятицентовике» специализировались, и яичницей. Утренний свет сочился между домами на потрескавшийся гудрон. На Гравули-стрит еще лежали зернистые тени. Как на черно-белом фото, триумфально блестела сталью металлическая отделка интерьера столовки, уловленная в игру света и тени, и Руби заметила:

– Вот оно, наше подлинное будущее, отрендеренное с непостижимой трехмерной точностью языком алгоритмических текстур и рельефных карт!

Через несколько недель работа подошла к концу. Антуан больше никогда не видел Мира Веры Рубин, «Восточно-Уральского природного заповедника» или Руби Дип.

Огромного младенца он тоже никогда больше не видел, но фигура продолжала являться к нему во снах, где Антуан исполнялся уверенности, что девочка все же отыскала путь к нему через стены домов Гравули-стрит. Он пожалел, что отдал визитку М. П. Реноко. Визитка тоже вернулась преследовать его, ведь Реноко ее сохранил и вышел на связь через мудака по имени Тони Рено; и так Толстяку Антуану достался этот вот саркофаг.

Пять часов утра в Саудади: рано, чтобы наступило утро, но уже слишком поздно для ночи. Толстяк Антуан стоял у погрузочной платформы и смотрел через ВПП некорпоративного порта на рассвет; за характерным силуэтом Церкви Рока наметились полоски бледно-зеленого и лососиного цветов. Он вытер руки. Тряпка, бывшая первоначально белым хлопковым платьем Ирэн, коротеньким, с надписью ХИГГС поперек груди, навевала почти ностальгическую вину и чувство измены. Чуть позже, словно желая усугубить его состояние, появилась и сама Ирэн, быстрым шагом пересекавшая выметенную ветрами цементную площадку рука об руку с Лив Хюлой. Они цеплялись друг за друга, сохраняя равновесие и чуть кренясь вперед на сильном ветру, и распевали. Ирэн была в болеро-жакетике от Винчи Нинтендино с чужацкими розовыми перьями футовой длины. В одной руке она сжимала свою характерную прозрачную косметичку, в другой – держала пару сиявших собственным светом красных лакированных кожаных туфель с пятидюймовыми каблуками.

– Хай, – приветствовал их Толстяк Антуан.

Они помахали ему и отозвались:

– Хай, Толстяк
Страница 12 из 22

Антуан! Толстяк Антуан!

Можно подумать, не ожидали его застать в пятом часу утра на корабле, которым владели все трое совместно. Поднявшись на борт, женщины врубили «Радио Ретро» и принялись подпевать старым хитам, от «Ya skaju tebe»[11 - «Я ищу тебя» (искаж. укр.). Песня португальского композитора Родриго Леао.] до недооцененной, но длинной кавер-версии «Народа ящериц из бездны времени» Фрэнки Хэя. Преодолевая сонливость, они периодически взрывались энергичными перепалками и высказывали много дивных новых идей о сути вещей. Вскоре, клюя носами, но то и дело подхихикивая, женщины принялись изучать груз.

– Толстяк Антуан, – заключила Ирэн, – оно большое.

– Ты так считаешь? – усомнилась Лив Хюла. – Не такое оно большое, как я ожидала.

Толстяк Антуан посмотрел на них.

– Я вам могу яичницу приготовить, – предложил он.

Обе полагали поистине удивительным, как Антуану удается сохранять свой новый стройный облик, если он только и делает, что ест.

– Можем яичницу в рубке поджарить. Кофе и хлеб тоже есть. Хлеб, правда, клейкий.

Ирэн обхватила его руками за шею:

– Или… Толстяк Антуан, послушай! Лив, ты тоже послушай! Или можем проехаться на рикше до Ретайро-стрит и потанцевать! Или пирожных поесть!

Лив тем временем опустилась на колени и заглянула в иллюминатор.

– Не слишком впечатляет, – заметила она.

– Моя очередь, – оттолкнула ее Ирэн. – А что это за саркофаг?

– Я там ничего особо интересного не вижу, – сказала Лив Хюла. – Можно свет включить? – Она перелистала декларации на груз.

– «М. П. Реноко», – прочла она. – «Товары длительного пользования. Транспортировать с осторожностью. Документы прилагаются». И куда мы это везем?

– Да Луш-Филд, – сказал Антуан, – где-то на планете X. Это в пятидесяти световых вниз.

– Толстяк Антуан, всё на свете в пятидесяти световых вниз.

6

Костяное радио

Ассистентка снимала угол у знакомой женщины по фамилии Бонавентура, хозяйки бара на Стрэйнт-стрит рядом с Зоной Явления. По ночам факелы взлетающих ракет озаряли комнату, пронизывая теплый воздух светом и вызывая впечатление скверного сна в баке, психической отдачи от ретрансляции механизмами бака мыслей и чувств прошлых клиентов. Они выступали на стенах многослойным цветастым вихревыпотом, точно граффити, нанесенные друг на дружку. Карты, артефакты, иномирские бабочки и всякое такое. Она привыкла. Ей это нравилось – хотя слово «нравиться» она никогда не применяла к описанию собственных эмоций. Иногда ассистентка размышляла, чьи сны ей снятся здесь.

Вечером в тот день, когда она впервые услышала слово «Перлант», через стену в комнату вошел человек, которого звали Гейнс. Она тут же поняла, что это не иллюзия из прошлого. Его появление испугало ассистентку. Выкройка, среагировав на испуг, активировалась; но Гейнс каким-то образом ее отключил. Ассистентка вскочила с кровати и замерла в центре собственной комнаты, нагая и растерянная, как ребенок, слишком поздно увидевший грозящее наказание, а Гейнс тем временем обошел ее, как неодушевленное существо, и направился к окну, точно она была магазинным экспонатом и не представляла для него никакой ценности.

– Странное место для жизни, – заметил он, глядя вниз по улице, когда-то весьма приличной, а сейчас снова заброшенной. Было уже поздно. Бары и стыковки нуэвского танго мало-помалу открывались, пульсируя и подмигивая неоновыми огнями. Вещая мягкими детскими голосками, реклама патрулировала тротуары. В стенах прокатывались басовые отголоски рева ракетных двигателей. Улица раскрывалась навстречу ночи, словно стеклянистый анемон под влиянием градиента питательных веществ.

– Оно и понятно: тут такая мешанина культур, надо же когда-нибудь и отдохнуть.

– Люди только к этому и стремятся, – ответила ассистентка. Она не была точно уверена, чего хотят люди.

– Они путают его с субстанцией.

– Не понимаю, о чем вы.

Гейнс сообщил, что речь идет о подоплеке бытия.

– О том, что не все на свете – поверхности и указатели.

Она жестом обвела стены комнаты, покрытые продолжавшей слабо мерцать чешуей галлюцинаторных выпотов, неудачных или прерванных сеансов связи с другими планетами.

– А как это возможно? – спросила она. – Как вообще возможно постоянство? В физической вселенной?

Тогда он отошел от окна и остановился совсем рядом, смерив ее взглядом, полным нового интереса.

– Эй, ну я же это знаю, – ответил он. – Я его видел.

Он усмехнулся.

– И теперь оно хочет видеть вас, – добавил он.

Он был из тех людей, по чьему виду сложно сказать, старше они или моложе, чем кажется. Здоровая кожа, улыбка, словно бы полная удовлетворения от недостатков, явленных миром. Он, видимо, полагал, что ему удается скрывать глубокую затаенную горечь. Длинные седеющие волосы завитками ложились на шею; возможно, он их немного смазал гелем. Одежда из хлопковой ткани, рубашка поло, светлые парусиновые туфли со следами белой глины на мысках – обличье это с несомненностью что-то означало, но ассистентка не могла проследить нужных отсылок[12 - Вероятно, на Клинта Иствуда в ролях позднего периода карьеры.]. Тщательно подстриженная красивая седая бородка создавала впечатление, что низ его лица выступает прямо в комнату. Нос тоже красивый. Но в полумраке и гаснущих отсветах ракетного цветозапуска самыми важными чертами его облика представлялись челюсть и спокойные синие глаза.

– Вы из ЗВК, – догадалась она.

– Вы можете так считать, если хотите.

– Вы вообще здесь?

Он снова улыбнулся.

– Я выйду с вами на связь, – ответил его голос из воздуха.

Когда его не стало, ассистентка подошла к окну и постаралась разглядеть то, что увидел он. Раньше в тот же день случилась утечка математического кода из управляющих петель таранного оголовка круизного корабля, крупного лайнера компании «Креда». Дочерний код, запущенный в смешанном субстрате нанотеха и человеческих белков, ночью проник в вестибулярный аппарат невезучего жокея. Пилот успел ускользнуть через ворота порта, прежде чем код принялся изменять его, и долго шлялся по Саудади, пьянствуя в барах. К рассвету проявятся вспышки нового поведения. Порт уже закрыли, люди в униформе патрулировали его северную границу с рупорами наперевес, громогласно советуя всем держаться подальше.

– С вами все будет в порядке, если никого не касались, кроме себя. С вами все будет в порядке, если никого не касались, кроме себя.

Люди в форме озвучивали также номер колл-центра, куда следовало позвонить, если почувствуешь заразу; это никого не прельщало, потому как в среднесрочной перспективе было равносильно карантину на орбите.

Тем временем Гейнс докладывал своим коллегам о ходе проекта «Алеф». Как инспектор ЗВК по особо важным делам с достаточно широким кругом полномочий, Гейнс занимал различные пространства, преимущественно электронные; кое-что, как он жаловался, ему приходилось выполнять слишком быстро для нормальных каналов. Некоторые его действия и подручные инструменты могли показаться противоречащими законам физики. Но докладывал он в обычном виде, через голографическую уловку и систему частных сверхсветовых маршрутизаторов.

– Она не в контакте с ним, – подытожил он. – А если оно в контакте с ней, то использует
Страница 13 из 22

для этого неизвестную нам часть своей личности.

Он мгновение выслушивал ответы, глядя в пространство, затем рассмеялся.

– Она живет в этой комнате, – сказал он. – Ой, вы бы ее видели. Нет, она понятия не имеет, кто она такая, – и, честно говоря, я тоже не имею. У нее десятилетней давности выкройка гоняет вероятностные оценки по тыльной стороне плеча. Что? Да, какая-то местная полицейская дешевка. Что вы сказали? Добро пожаловать в гало, чувак.

Он снова рассмеялся, и голос его утратил всякое выражение.

– Нет, – произнес он. – Рано еще сводить их вместе.

Однако следующим утром он снова возник в комнате ассистентки, неся два пластиковых стаканчика с кофе – мокко и американо – и выпечку. На сей раз он был одет в короткий светлый дождевик, запятнанный водяными струйками, и хлопковые рабочие штаны. Дождевик распахнулся, обнажая волосатую, как у медведя, грудь; вокруг сосков кожа собралась в складки, но грудные мышцы, хотя малость и узковатые, выглядели внушительно. Если он моложе, чем кажется, с ним явно случилось что-то странное.

– Итак, – молвил он. – Почему бы нам не сесть на кровать?

Ей трудно было понять, чего он хочет. Она спала на кровати, потом садилась в кресло. Она не сидела на кровати.

Он ей пояснил, чего хочет, и сообщил довольно сложные координаты, по которым ассистентка определила странствующий на Тракте Кефаучи объект.

– Если с вами случится что-нибудь странное, – начал он за выпечкой, – если вообще хоть что-нибудь странное начнется, почему бы вам со мной не связаться? А еще лучше, – продолжил он, – использовать вот это.

Из кармана плаща он извлек предмет, похожий на дешевую коробку консервов. Одна стенка коробки была стеклянная. Внутри лежал череп, маленький, как у ребенка. Время от времени казалось, что это не череп, что у него отросло маленькое тельце и гомункул пробивает себе путь наружу через черную стенку коробки, а временами это впечатление исчезало.

– Костяное радио, – назвал он предмет ассистентке. – Оно принимает все основные волны. Это как Вселенную через соломинку высасывать. Если хоть что-нибудь странное произойдет, вы меня через него вызовите.

– Зачем? – спросила она.

Гейнс усмехнулся.

– Затем, что вы не понимаете себя, – ответил он. – И потому что вам скучно. Я вам мокко оставлю, ладно?

Когда он бывал счастлив, вид у него делался пассивный и добродушный.

Ассистентка проследила, как он исчезает в стене. Капли дождя так и не высохли на его плаще. Они остались свежими. Что ж это за голографическая уловка такая, чтобы кофе приносила? Когда Гейнс пропал окончательно, она отодвинула жестяную коробку подальше от себя, пока та не упала с кровати на пол. Ей не понравилась эта штука. Желая убедиться, что Гейнс ушел, она проверила работу выкройки в нормальном режиме, потом выпила мокко. Открыла секретную линию связи с Полицией Зоны и задала одному из теневых операторов поиск по имени Гейнс.

– И пришлите мне машину, – сказала она. Сделала несколько звонков и по итогам одного из них уехала на «кадиллаке» через весь город к некорпоративному космопорту, известному здесь как Карвер-Филд. Маневрируя между приземистыми маленькими грузовозами, достигла оцепленного склада, где уже сорок часов как находился труп снабженки Тони Рено, и стала за ним наблюдать.

Энка Меркьюри поднялась еще футов на пять-шесть с того момента, как Тони Рено на нее наткнулся, но тощий коп Эпштейн, который велел притащить сюда подъемник для лучшего обзора, полагал, что ее подъем замедляется. Как и Тони, она продолжала жизнерадостно кружить вокруг некоей невидимой точки. В отличие от Тони, она понемногу таяла. Эпштейн сказал, что из нее в буквальном смысле краска выходит, пока смотришь; она становилась прозрачной. Через пару дней совсем исчезнет. С Энкой он добился не большего, чем с Тони. Ее не удавалось ухватить. Что ни предпринимай, а дотянуться до нее не получается. Он стоял в холодном гулком ангаре, извинительно пожимая плечами, и, указывая на свисающий у жертвы из подмышечной впадины лоскут плоти, говорил:

– По крайней мере, такое впечатление, что ее застрелили.

Ассистентка ступила на платформу подъемника и принялась кружить вокруг тела Энки Меркьюри. Клапаны подъемника с неправильными промежутками исторгали облачка газа. Через пять минут она спустилась обратно.

– Что вам удалось вытянуть из моего оператора? – спросила она у Эпштейна.

Эпштейн пожал плечами. Как и остальных, вмешательство теневого оператора его испугало. Даже опытные копы посторонились, пропуская теневика в переулок возле Туполев-авеню, чтобы тот сделал свою работу. Они бы лучше весь день простояли на перекрестке под дождем, регулируя движение, чем оставаться рядом с оператором. Когда теневик увидел труп, у него изо рта полились струи ослепительного света.

– Это и вправду интересно, – сказал он, пронаблюдав за парой оборотов Тони Рено, будто опытный цирковой артист. Выблевал еще немного света и подозвал Эпштейна. Теневику пришлось встать на цыпочки, чтобы заговорить с копом. Эпштейн нехотя нагнулся к нему.

– Я узнал маленький секрет, – прошептал теневик ему на ухо. И ничего больше. Я узнал маленький секрет. После этого он ушел в переулок, повернувшись один раз, чтобы вежливо помахать – скорее Тони Рено, чем копам, – и скрылся в одном из домов, а наполненный испарениями воздух на месте его исчезновения еще какое-то время опалесцировал, будто после фазового перехода.

Тем утром теневик запустил себя в семилетнюю девочку, облаченную в непременное белое атласное платьице до земли с муслиновыми бантиками и кружевной оторочкой[13 - Аналогичный облик имеет культиварка Серии Мау Генлишер в «Свете».], кажется, в блестящих туфельках на высоких каблуках, как у ее матери, но говорил на три-четыре разных голоса, в основном мужские.

– Ну а что можно вытянуть из оператора? – отозвался Эпштейн.

– Они живут по своим законам, – согласилась ассистентка. – А это был не тот, что зовет себя Море?

– Не знаю я, кто это был, – ответил Эпштейн, имея в виду, что его это не интересует.

Ассистентка улыбнулась ему странной улыбкой.

– Он был в красных высоких проститутских туфельках, – предположила она. – Семилетняя девчонка в свадебном платье и красных кожаных лакированных проститутских туфельках с пятидюймовыми каблуками. Что на это скажешь, герой кверху дырой?

Она связалась с офисом и запросила голографическую уловку Тони Рено, чтобы наглядно сравнить Тони с его снабженкой. В сложившихся обстоятельствах никто из пары не выглядел достаточно реально. Энка Меркьюри совсем выцвела, если не считать бледно-синего отлива лица и рук. Тони походил на несовершенную модель самого себя, выполненную в коричневых, красных и желтых тонах. Энка казалась неприметной, как всегда, а Тони – сияющим, стабильным, будто из дерева вырубленным. Один из его мокасинов ручной работы от «Фантин и Моретти» слетел с ноги. Тела кружились на разных скоростях, но потом пространство точно подалось, подстраиваясь под них, и они задвигались с невиданной при жизни синхронизацией.

– Видите? – сказал Эпштейн. – Такое впечатление, что они сознают присутствие друг друга.

– Вам от этой мысли неуютно?

Он снова пожал плечами.

– Но как такое
Страница 14 из 22

происходит?

– Наверное, это любовь, – сказала ассистентка. И добавила: – Девяносто процентов всего, что мы наблюдаем изо дня в день, – артефакты каких-то иных процессов. Истинных причин происходящего.

Эпштейн не нашелся что ответить.

– Вы так не считаете? – спросила она. И добавила: – Хороший следователь всегда должен принимать в расчет подобную возможность.

Она постояла рядом с ним пару мгновений в дружелюбной расслабленной позе, уперев руки в бедра и оглядывая почти пустой склад так, словно заляпанный краской пол и флуоресцентные полоски предупредительных указателей стали ей неподдельно интересны. Эпштейну не понравилась ее расслабленность. Вблизи ассистентка его тревожила не меньше оператора. Трудно было от нее увернуться. Ее выкройка заполонила все пространство склада, точно личность: ее все интересовало, от мимолетной перемены в ритме дыхания Эпштейна до звука шагов за полмили отсюда. Стоило ее вниманию сместить фокус, как Эпштейн улавливал резкий возбуждающий аромат градиентного гормонального всплеска. Улыбалась ассистентка так, словно ей на ум пришли приятные моменты их с Эпштейном сексуальной близости, а по тыльной стороне предплечья и дальше, от локтя до запястья, как газетные заголовки из древней истории, бежали хаотические пиктограммы. Она воплощала ви`дение будущего в воображении дешевого портняжки.

– Известите меня, когда Энка исчезнет полностью, – сказала она Эпштейну.

По тем же причинам, пояснила ассистентка, стоит смотреть в оба за Тони Рено. По ее мнению, сказала она, случай крайне странный.

– Но мы не можем знать, насколько странный, пока не произойдет еще что-нибудь.

Больше заняться пока нечем, ну разве что из Моря удастся что-нибудь выловить. Ассистентка запросила из офиса, не работал ли Рено для портовой администрации с какими-то документами в день своей смерти, и, узнав, что да, работал, ушла разбираться, с какими именно. Эпштейн глядел ей вслед, маясь теми же вопросами, что и все коллеги ассистентки по управлению Полиции Зоны на перекрестке Юнимент и По. В чем была разница? Эпштейн воспринимал ее не так, как копы Полиции Зоны. Он воспринимал ее как обычный полицейский, и ему она казалась эквивалентом токсичной одноразовой личности, какую дети порой себе вкалывают на Кармоди субботним вечером.

Не подозревая о суровых суждениях в свой адрес, ассистентка шла под дождем по цементной ВПП некорпоративного порта.

След документов Тони Рено – главным образом грузовых деклараций и растекстовок сверхсветовых звонков – вел к «Нове Свинг», ближнерейсовому грузовозу серии HS-SE во владении у собственной команды, хорошо известному, в числе остальных рабочих лошадок, портовой администрации. Как и они, «Нова Свинг» облетела все порты Пляжа; сегодня же ассистентка обнаружила ее припаркованной на южной стороне Карвер-Филд в ожидании какого-то груза, который должны были доставить с планеты в двух-трех световых. Ассистентке был знаком экипаж старенького металлически-блестящего корабля с тремя плавниками хвостовых стабилизаторов. Она встречала этих людей в барах на Стрэйнт. И, что еще важнее, именно эти люди остались ассистентке в качестве сдачи с последнего дела в карьере Лэнса Эшманна. Портовая шлюха по имени Ирэн, одна из первых переделавшая себя под Мону и достигшая в том заметных успехов, бывший бутлегер по прозвищу Толстяк Антуан (ныне – стройный и подтянутый мужчина в расцвете сил, весь покрытый загаром далеких солнц) и Лив Хюла, экс-летчица ракетных кораблей. С этой третьей ассистентка и зашла поговорить в контрольную рубку на верхней палубе корабля, где Лив как раз подключалась к математичке.

Худощавая седовласая женщина лет пятидесяти лежала в пилотском кресле, пристегнутая ремнями, в одной белой хлопковой блузке да простых мальчишеских штанах, которые были ей чуть великоваты, а двухдюймовый узелок цветастых проводков заползал ей в рот. Голову летчица склонила набок, словно помогая ему. Глаза равнодушно смотрели в сторону. Провода пульсировали и извивались, аккуратно проникая через мягкое нёбо и свод ротовой полости в мозг. В миг подключения по телу Лив прокатился каскад быстрой дрожи, подобный волне начинающегося оргазма. В ответ на это по бакелитовым консолям, выкрашенным серой краской, пробежала хаотическая россыпь огоньков и запахло разогретой изоляцией. Затем из корабельных динамиков прозвучала на диво точная имитация голоса Лив Хюлы:

– Это надо испытать всем. Секс отдыхает.

– Ты бы мне не смогла столько заплатить, чтоб я согласилась, – заметила ассистентка. – Сперва эта штука тебе залезет в рот, а потом в ухо ночью протиснется, и ты умрешь.

Летчица рассмеялась. В определенном феноменологическом смысле она и была сейчас «Новой Свинг», составляя ее личность. Она присматривала за ее двигателями и бортовыми системами, наблюдала далекие события через ее органы чувств. Лив порой говорила, что, становясь кораблем, сбрасывает тяжкий груз пребывания наедине с собой. Ассистентке она прихвастнула:

– Это еще младенческая математичка. Ты бы видела, что взрослые вытворяют.

При этих словах плюмажи высокоскоростного газа вырвались из дюз, а сервомеханизмы коротко, тонко взвыли и тут же отключились.

– Твою мать! – посетовала Лив Хюла. – Турбулентность граничного слоя. Антуан? Эй, ты, там, внизу?! Твои гребаные железяки снова глючат.

Ответа не последовало. Летчица обратилась к ассистентке:

– Ты Антуана по дороге через корабль не встречала, случайно? Я, видишь ли, немного занята. Вдруг он тебе поможет?

Провода в ее гортани облекло сдавленное жужжание, точно Лив пыталась говорить как обычный человек, а руки летчицы задергались в слабых нескоординированных движениях. Тело ее казалось усталым и обмякшим.

– Ты не могла бы меня накрыть чем-нибудь? Холодно.

Ассистентка с улыбкой кивнула. В каюте было сорок градусов и очень влажно.

– Меня интересуют твои деловые взаимоотношения с Тони Рено.

Лив Хюла утверждала, что этой стороной контрактов не интересуется. Тони Рено, по ее мнению, был тот еще мудак и вдобавок безвкусно одевался.

– Ты бы лучше Толстяка Антуана о нем расспросила. Если не столкнулась с Антуаном по дороге сюда, значит они с Ирэн трахаются у себя в каюте. В это время дня у них такой обычай.

– Капитан, меня интересует груз, который вы недавно получили от Тони и перенесли на корабль.

Двигатели снова зажглись. На сей раз по корпусу, исцарапанному поцелуями гамма-лучей, прокатился глубокий, полный жалости к себе стон.

Лив Хюла рассмеялась:

– Я не капитан!

Отключив двигатели, она дождалась, пока опять станет тихо, и добавила:

– Папа мне дал один очень полезный совет: «Не держись ни первой, ни последней». Мы на «Нове Свинг» решили, что капитана у нас не будет. Мы приняли это решение совместно.

– Вот декларация на груз Тони Рено. Возможно, она тебе знакома.

– Ты не могла бы меня накрыть чем-нибудь? – повторила Лив Хюла.

Ассистентка отошла к двери рубки управления, оглядела коридор в обе стороны, словно надеялась там найти то, что ей было нужно. Касаясь предметов обстановки на такой ракете, сразу чувствуешь на пальцах тальковую пыль иных миров.

– Я вас троих видела в барах на Стрэйнт-стрит, – бросила она через
Страница 15 из 22

плечо. – Вы там составляли неплохую компашку. Два-три вечера в неделю вы и меня там можете найти. С тех пор как Эшманн исчез, эти бары под моим присмотром.

Она зависела от Эшманна, но не от его призрака, продолжавшего обитать среди теневых операторов под потолком офиса ассистентки. От привидения проку было чуть. Большую часть времени оно лишь смотрело на нее. Казалось, хотело о чем-то предупредить.

– Он учил меня, что в таких местах, как «Кошачье танго», нужно смотреть внутрь, а в таких, как это, наружу, на звезды. Я никогда толком не соображаю, на что именно гляжу.

В конце концов она отыскала розовое одеяло в клетку на полу рубки: оно пахло животными.

– Попроси Толстяка Антуана, чтобы со мной поговорил насчет дела Тони Рено. Я всегда на связи. Я всегда интересуюсь вашими делами.

Она аккуратно прикрыла Лив Хюлу одеялом.

– Стало теплей? – спросила она.

Пошла к двери, но задержалась на пороге.

– Космический капитан вроде тебя, милая, может себе позволить штаны поприличней.

Ассистентка считала, что не испытывает страха перед собственным взглядом. Она каждый день смотрела себе в глаза, но не обязательно что-нибудь в них видела. У нее сформировалось расписание привычных дел, на работе ли, на отдыхе ли. В середине дня ее часто можно было застать среди киосков «Pr?ter Cur»: там она знала всех бойцов, портных и торговцев органами, они будто сошли с открыток или сигаретных ярлыков какой-нибудь старой коллекции. По утрам ассистентка на большом розовом ретроавтомобиле приезжала на Окраину Саудади, где Зона Явления расплывалась, выцветая до собственного ореола, а в клочковатой мгле зачастую маячило что-то большое и нечеткое, меняя позицию. По вечерам она зависала в барах на Стрэйнт или твинк-баке на Си-стрит, а иногда просто сидела в своей комнате на глоубтаунской улочке, глядя в зеркало, следя, как ползут по стенам отсветы ракетно-портовой физики, и придумывая себе имена.

Она называла себя Секхет[14 - Секхет – львиноголовая богиня войны в Древнем Египте.], Милашкой, Розами, Радтке[15 - Кэтлин Радтке (1985) – немецкая футболистка, выступающая в английской лиге.], Эмили-Мизери.

Испробовала Девушку Разбитое Сердце и Имоджен.

Испытала Доминатриссу Первой Точки Лагранжа.

Она смотрела в зеркало и говорила:

– Такая красотка просто не может остаться в девках.

7

Вас вызывает Англия

В Лондоне погода переменилась. Анна Уотермен пересела с одного поезда на другой в Клэпхэме и рейсом в 12:10 до Эпсома прибыла на Каршолтон-Бичес. Оттуда двинулась сперва на восток, потом на юг под небом, готовым как разразиться дождем, так и просиять солнцем; длинные кварталы заброшенных и полузаброшенных пригородных коттеджей уходили в сторону Банстеда, при каждом имелся стометровый сад и деревянный замшелый гараж. Недалеко от королевской тюрьмы Даунвью Анна свернула в переулок, показавшийся ей смутно знакомым, и вошла в первый же сад. Дом был трехэтажный, обособленный, с выложенными по низу штукатуркой с каменной крошкой белеными стенами и мансардными окошками у конька крыши, а панорамные окна первого этажа чисто вымыты. Это не оставляло особой надежды: Анна знала, что в нужном ей доме окна будут грязными, сам он окажется заброшенным, словно обитателю все равно, как жилище выглядит снаружи. То будет дом, всецело обращенный внутрь.

Тем не менее Анна вытащила футляр с жестким диском из сумочки, просто на всякий случай, и взвесила в руке. Если бы ее сейчас остановили, она могла бы продемонстрировать футляр в знак своих добрых намерений.

Она скажет:

– Я просто хотела это вернуть.

И это будет правдой. Она, впрочем, уже привыкла проникать в чужие сады. Ее ни разу не поймали.

Короткая тропинка, заросшая сорняками, вела к гаражу. В саду перед домом порывистые проблески света выхватывали из сумерек зеленеющий падуб и старые розовые кусты. Остановившись у панорамного окна и сложив руки чашечкой вокруг лица, чтобы отсечь паразитные отражения, она обнаружила, что смотрит в комнату, полную частично распакованных коробок и старых пакетов, словно кто-то отсюда много лет назад намеревался выехать, да так и не выехал. У стен стояла мебель – самая разная, включая больничную койку и обеденные столики различных размеров, а узкие треугольные лоскуты обоев отклеились, обнажая старую краску. На полу змеились ни к чему не подключенные электропровода. Поверхности всех предметов в комнате, от стремянки до лампочки без абажура под потолком, покрывал густой грязный слой пыли: он накапливался в любом заброшенном лондонском доме год за годом, подобно специализированному промышленному защитному покрытию. Комната казалась заброшенной, но не то чтобы ничейной. Дверь в задней стене была приоткрыта – достаточно, чтобы впускать внутрь немного света, но недостаточно, чтобы дать понять, царит ли и в других помещениях подобное запустение.

Анна пожала плечами и пошла обратно, но тут же заслышала чьи-то шаги по бетону, и мальчишка лет шестнадцати появился из-за угла, оглядываясь через плечо, словно натворил что-то внутри и теперь ожидал, что за ним погонятся. Он был в узких джинсах, подвернутых до щиколоток, тесной, не по размеру, футболке и высоких сапогах на шнуровке, запятнанных черной и розовой краской. Короткие соломенные волосы заляпаны гелем в таком беспорядке, что напоминали старый колючий куст. Увидев Анну, он подскочил от неожиданности и торопливо проговорил:

– Не знаю, что вы там себе подумали, но я пришел к женщине, которая тут живет. Я ей иногда фильмы приношу, но по большей части читаю вслух.

Анна, не зная, что на это ответить, промолчала. Мальчик выжидательно смотрел на нее. Он был ниже ее ростом, а на лице застыло странное выражение: словно ему в глаза постоянно дует сильный ветер, не ощутимый больше ни для кого. В очевидной попытке убедить ее, что говорит правду, мальчишка выставил перед собой книжку в мягкой обложке, толстую, местами порванную, с коричневыми пятнами на краях страниц.

– Она старая, – сказал он. – Она тут уже много лет живет. Некоторые ее любят, некоторые нет. Она ходит за покупками в Каршолтон. Ей нравится кино, но только старомодное, она старые фильмы любит.

Он пожал плечами.

– Вам бы, наверное, что-то посовременней. У меня глаза устают от чтения. Пыль. У меня от пыли лицо стягивает.

– Я просто хотела это вернуть, – сказала Анна.

Мальчишка ее будто не слышал. Сморкнувшись в левое предплечье, он продолжил:

– Я вам тоже могу почитать, если хотите. О, а это идея! Могу к вам домой прийти и почитать эту книгу.

Он снова поднял книгу, и Анна с ужасом и отвращением увидела, что это очень старый экземпляр «Потерянного горизонта»[16 - «Потерянный горизонт» – классический приключенческий роман Джеймса Хилтона (1933), по которому снят одноименный голливудский фильм.]. Страницы замялись и обтрепались там, где много лет назад книжку уронили в ванную, задняя страница обложки была оторвана. Книжку легко было представить среди хлама в комнате, куда Анна заглянула.

– Не думаю, что мне это нужно, – ответила она. – Прощай.

– Я тут в туалет никогда не хожу, – заметил мальчишка вдогонку, – даже если мне надо. Она такая грязнуля, эта старуха.

Анна шмыгнула через клумбу на лужайку и кинулась прочь. Мальчишка пустился следом, в общем-то
Страница 16 из 22

не пытаясь догнать; когда они достигли дороги, поотстал и потянулся в сторону королевского госпиталя Марсден.

– Это хорошая книга, – услышала она его голос. – Я ее много раз читал.

Она помчалась в противоположном направлении, пока не выскочила, совсем запыхавшись, к прудам Каршолтона. Под свинцовым небом лежала пара странных, бессмысленных, индустриального вида водоемов, отделенная от дороги лишь оградой, и на воде кое-где виднелись утки и чайки. Анна дважды обошла пруды. «Успокойся, – подумала она, удивленная собственной реакцией. – Он же просто мальчишка. Я виновата не больше его». Доказывая самой себе, что успокоилась, она купила яблоко и пирог с тунцом в супермаркете на Хай-стрит. Поела, сидя на скамейке у воды, пока молодые мамаши с большим или меньшим терпением выгуливали ползунков взад-вперед или кормили уток с детьми постарше. Набегал и отползал солнечный свет, потом снова задождило.

Анну преследовал запах чего-то прогорклого и несвежего – быть может, от самой воды: на пруду она заметила легкую, как паутина, пленку, запыленную и удерживаемую поверхностным натяжением. Или, возможно, птичьего помета. Она понадеялась, что это не дети.

В Каршолтоне имелось два вокзала; чтобы не столкнуться снова с мальчишкой, она решила не возвращаться на Каршолтон-Бичес, а пошла по Норт-стрит к другому вокзалу. Так и ближе было.

Вернувшись домой через пару часов, она обнаружила в саду Марни. Та озадаченно хмурилась, стоя у беседки и разглядывая живую изгородь.

– Откуда все эти цветы? Это ты их высадила?

Анна, которую то и дело одолевало искушение пустить все в доме на самотек, сперва брякнула, что не знает, но потом, почувствовав потребность проявить авторитет (даром что садоводством уже много лет не занималась), заявила:

– Это экзотические растения, дорогая моя. Думаю, они тут прижились вполне неплохо. А ты как считаешь?

Так и было. В высоту не вытянулись, но заняли всю границу сада с непреклонной самоуверенностью. Доминировали тут блестящие цветы вроде маков, но попадались также лунники и еще что-то, обещавшее развернуться увеличенным подобием водяной лилии. У маковых лепестков был любопытный металлический отлив, они безвольно свисали на бледно-зеленых мясистых стеблях, закругленные кверху подобно стебелькам анемона, поникшие под собственным весом. Между ними землю толстым слоем покрывали какие-то узловатые растения вроде тысячелистника, но более тонкие, и казалось, что перьевидный узор их листьев самоподобен на всех уровнях: в нем легко было потеряться, засмотревшись. Анна сочла излишним признаваться, что еще вчера никаких маков тут не росло.

– У них такой вид, словно они из бумаги вырезаны, – заметила Марни, перебирая пальцами головки цветов, наклоняя стебли из стороны в сторону и заглядывая между ними, словно собиралась их купить на рассаду, но уже готова была передумать. – Они чем-то должны пахнуть? Цвет очень искусственный.

Она поднялась, посмотрела на беседку и собралась было продолжить, но Анна ее перебила:

– Прежде чем начнешь: я не дам ее отремонтировать, снести или перестроить в стиле бабушкиного флигеля.

У Марни сделался разочарованный вид, но она изобразила самое что ни на есть мирное пожатие плечами. Постояв в саду еще пару минут под текучие ранневечерние рулады черного дрозда, они без слов, но согласно приняли решение вернуться домой. Марни по ходу дела заметила:

– Я подумала, нам бы омлет неплохо приготовить.

– Надеюсь, Марни, ты прихватила вино, в противном случае можешь проваливать.

Пока дочь готовила омлет на двоих, Анна нарезала салат.

– Эта коробка старья, которую ты нашла… – начала Марни. – Я ее назад в беседку отнесла. Там просто какие-то старые беджики и вещи из колледжа.

Она рассмеялась.

– Одному Богу известно, на что я тогда была похожа, – сказала она. – Так в восьмидесятые одевались молодые социологини-постдочки, а я припозднилась лет на пятьдесят. Мир за это время мог бы перемениться и сильней. – Опыт в сравнительной эконометрике вынудил Марни добавить: – Но деньги изменились, это уж точно.

Она полагала, что без перемен нет денег и нет перемен без денег. Марни ткнула пальцем в холодильник, где Анна хранила, сроком от четырнадцати дней до трех недель, небольшие недоеденные порции: половину сваренной картофелины сорта «мэрис бёрд», пару десертных ложек консервного горошка в соусе.

– А что в том жутком свертке?

– Это просто сыр, дорогая. Не корчи такие гримасы. Я его за название купила. Потом забыла, правда. Что-то вроде «Сто ярдов». Это сыр. Я его в деревенской сырной лавке купила.

Поев, они распили бутылку вина. Марни включила телевизор и стала бездумно переключать каналы, выхватив фрагмент реалити-шоу, где людям предлагалось записаться в очередь за вещами, которых они не могли себе позволить; пятнадцатый сезон «Тает лед!»; наконец нетерпеливо вперилась во вторую половину документального фильма, где прослеживали медленный упадок великих китайских рабочих городов 2010-х. Анна помнила, как в первые годы века картинки Детройта и Припяти обрели популярность: тогда упадок и разворот тенденций – быстрые или медленные, экономические или катастрофические – казались временными, аномальными и даже немного захватывающими. Длинные полосы света падают через заваленные мусором пространства заводских зданий, откуда уже вычистили все ценное, от дверей до труб отопления; дымно-пастельные рассветы над заброшенными передовыми жилыми районами, где наркоши терпеливо ждут утренней дозы; заросшие сорняками развязки, движение на которых прекратилось меньше десятка лет назад; выцветшие трудноинтерпретируемые граффити: сновидческие образы упадка ее убаюкивали.

– В беседке, – внезапно сказала Марни, – я заметила какое-то движение.

– Ох уж этот Джеймс, – посетовала Анна.

– Не думаю, что это был он. Я его не видела с тех пор, как приехала. Если тебе скучно, Анна, давай вместе посмотрим старое кино, как ты любишь.

Анну передернуло.

– Нет, спасибо, дорогая, – отказалась она.

Ей подумалось, что стоило бы поискать кота и лечь спать. Сегодня на ее долю много выпало. У нее не шел из головы тот мальчишка с книжкой, мерещилось, что он крадется вокруг ее собственного дома, и еще одно… В тот день, ожидая рейса из Каршолтона назад в центр Лондона, она попала под дождь с ясного неба и забилась под навес на перроне, но тут же на другой путь подкатил поезд с Ватерлоо, и голос станционного диктора возвестил всем пассажирам:

– Станция Каршолтон. Станция Каршолтон.

Вскоре поезд отбыл, выгрузив полдесятка человек, и в том числе старика из кафе у норбитонского вокзала.

Вид у него был дезориентированный. Остальные пассажиры уже давно разошлись, а он все стоял, дрожа, посредине перрона, растерянно оглядывался и дергал отвисшей нижней губой. Послеобеденный свет бросал зайчики на его лысую голову. Он расстегнул дождевик. В одной узловатой от вздувшихся вен руке старик сжимал палку, в другой – мокрый коричневый бумажный пакет. Он то и дело выставлял пакет перед собой в пустоту, словно ожидая, что кто-нибудь его примет. В конце концов подошли двое и взялись ему помогать. Он заспорил было с ними, но потом узнал. Пока двое сопровождали старика прочь с перрона, Анна
Страница 17 из 22

юркнула через помещение билетной кассы наружу. Она не могла бы объяснить зачем. На парковке перед станцией стоял одинокий мини-кеб: спустя пять минут железнодорожники выпроводили старика, уже без бумажного пакета, из здания вокзала и вежливо, но настойчиво затолкали на заднее сиденье. Минуту-другую ничего не происходило. Старик смотрел на дождь, опустив стекло.

– Ну как, – сочла необходимым поинтересоваться Анна, – отыскали в мире что-нибудь реальное?

Он метнул на нее тревожный холодный взгляд и снова поднял стекло. Водитель обернулся было заговорить с ним, но старик, кажется, не ответил. Кеб снялся с места, повернул направо, на Норт-стрит, и вскоре застрял в пробке, а когда та рассосалась, исчез в направлении Гроув-парка[17 - Анна на момент событий «Света» живет в другом Гроув-парке, на востоке Хаунслоу, здесь же имеется в виду Гроув-парк в боро Саттон.]. Анне представилось, как одинокий старик на заднем сиденье глядит из стороны в сторону, прислушивается к стуку собственной крови в ушах, а машина едет между Каршолтонскими прудами. Она задумалась, куда направился старик. Она представила его обитателем дома вроде того, какой повидала в этот день. Она вообразила, как старик встречает там мальчишку с дурацкой прической, и хотя картинка получилась нелепая, образ превосходно укладывался в ее представление о Каршолтоне. Спустя пару минут диктор снова призвал всех к вниманию:

– Станция Каршолтон. Станция Каршолтон.

Гладкий, но полный редкого самодовольства выговор, как у радиоведущего 1940-х, когда эта среда вещания была новой и модной. Анна пыталась объяснить Марни, что голос звучал, словно на пробах для совместного фильма Пауэлла и Прессбургера. Но Марни в жизни не интересовалась творчеством Пауэлла и Прессбургера, так что ее это не проняло.

– А можно это выключить, дорогая? – попросила уязвленная Анна. – Депрессивный какой-то сюжет.

Вас вызывает Англия, так и ожидала она услышать от диктора. Англия зовет вас, кричит через ненастную ночь и помехи. Англия умоляет с отчаянным, хотя и почти неощутимым акцентом на последних двух звуках слова «there»:

– Is anyone out there?[18 - Есть здесь кто-нибудь? (англ.)]

8

Жокеи-ракетчики

«Нова Свинг» была кораблем с историей. Внутри сохранялся устало-изношенный оттенок освещения, напоминая гостям фотоснимки со Старой Земли. Архитектура пахла металлом, электричеством и животными. Для корабля всего-то ста лет от роду времени тут протекло непривычно много: казалось, это остаточное время позаимствовано из какого-то непостижимого, неоконченного путешествия. Даже при отключенных динаточных двигателях по корпусу катились тошнотные низкочастотные колебания, словно корабль постоянно пятился, отодвигался от чего-то, удерживая команду внутри. Лив Хюла и о своей жизни могла бы сказать то же самое. Ранние уроки еще предстояло выучить до конца: любое действие, даже по завершении, зачастую ощущалось запоздалым экспериментом. Да и потом, если ты летчица, то столько всего выносишь наружу – переносишь в корабль и его динаточные поля, – что потом все тяжелее отыскивать путь назад, домой. Домой – в некое безопасное укрытие посреди времени и пространства. Ощущение бесприютности ее встревожило.

Поначалу оно проявляло себя лишь беспорядком в электронной начинке. На разогреве, продолжая ощущать плотный, набивший оскомину узел пилотских коннекторов во рту, она получала сообщения об ошибках при беглых проверках мелких узлов. Флуктуации мощности – едва заметные.

– Были бы у нас провода, – говорила она Толстяку Антуану, – я бы подумала, что их мыши погрызли.

Позже, выводя корабль с парковочной орбиты, она заметила кого-то в каюте позади – темную, маслянисто-зыбкую фигуру, такую подвижную, что Лив даже не успела понять, кто это, но каким-то образом удержала образ.

– Антуан, ну едрить твою, – отсутствующим тоном сказала она.

– Чего? – отозвался Антуан, который в ста футах ниже по кораблю смотрел в иллюминатор на Тракт Кефаучи, слушая восторженный шепот Ирэн:

– Я никогда не устану от всего, что мы видим!

Все время полета тень пряталась в грузовых отсеках. Бортовые камеры засекали мимолетное движение в четвертом и шестом ангарах, но Лив неизменно опаздывала углядеть его причину. Тень мелькала на верхушке сходного трапа или в центральной вентиляционной шахте. Потом ее удалось проследить до жилой секции, но лишь как обесцвеченный участок воздуха или стершееся граффити, оставленное скучающим суперкарго лет сорок назад. То были изолированные случаи. Путешествие с Саудади на планету X принесло обычную дезориентирующую трясучку. Ирэн трахала Антуана. Антуан трахал Ирэн. По корпусу, точно струйки крови Христовой, скользили слизистые вязкие ленты небарионной материи. Лив Хюла слушала новости гало, но срочные включения радости не приносили. На второй день она развернула корабль основанием вниз, выполнила чистую посадку меньше чем в сотне ярдов от здания портовой администрации на Да Луш-Филде и осталась лежать в пилотском кресле, обессиленная настолько, что даже отключиться не могла, слушая, как тикают и клацают остывающие двигатели.

Спустя полчаса она проснулась в одиночестве. Выплюнула клубок пилотских коннекторов, выблевала немного желчи, печально нахохлилась на краю кресла, прижав руки к животу. Мониторы ожили. Нанокамеры засекли какое-то движение в сумраке на пересечении двух коридоров: полуоформленное, словно кто-то начал рисовать человека в воздухе коридора, но передумал. Голова, туловище и руки прочерчены отчетливо, хотя над ними еще нужно поработать, а чем ниже, тем схематичнее, и на уровне пупка видны лишь лоскуты и цветные ленточки. Фигура находилась на такой высоте от пола, что у нее должны были быть ноги. Ног не оказалось. По крайней мере, Лив Хюла их не видела. Когда фигура начала поворачиваться, Лив стало ясно, что лоскуты и ленточки не нарисованные: то были темные лохмотья плоти. Фигура была настоящая. Полая. Обугленная, разодранная. Лив метнулась прочь из рубки, выставив перед собой руки ладонями вперед, и завопила диким голосом:

– Ирэн! Антуан!

Ее никто не слышал, и она успела ощутить себя дурой. Остановилась на погрузочной платформе, на ослепительном свету.

В ту ночь ей приснился старый друг Эд Читаец, неоспоримо величайший ракетчик своего времени. Действие сна развернулось утром после большого нырка Лив. Эд лежал рядом с ней. В отеле «Венеция», любимом местечке всех звезд ракетного спорта, особенно гипердип-жокеев, которые тут отдыхали между нырками в фотосферу Франс-Шанса IV. Толстые струи фотонов, преимущественно из той же фотосферы, проникали в комнату, окрашивая стены в неестественно сочный желтый цвет и заставляя Лив вслух размышлять о погоде в ячейках Бенара. Она была очень счастлива. Эд подумывал встать и позавтракать. Одновременно с этим он во сне падал в тот же Франс-Шанс IV, куда нырнула сама Лив, отделенная от звезды лишь тонким, как бумага, корпусом «Нахалки Сэл»[19 - Отсылка к «Буре крыльев» из более раннего цикла Гаррисона «Вирикониум»: так называется корабль, на котором авиатор Бенедикт Посеманли совершил путешествие к Луне.].

– Эд! – окликнула она – вдруг он не в курсе. – Эд, ты падаешь!

Вокруг Эда ярились струи горячего газа,
Страница 18 из 22

подчеркивая резкими тенями его красивые скулы. Уловленный в нисходящие потоки плазмы температурой 4500 кельвинов, гипердип Эда разуверился в себе и стал разваливаться на части. Не корабль, а сущий невроз на движке.

Эд медленно повернул голову и улыбнулся ей.

– Я никогда не останавливаюсь, – объяснил он. – Я всегда падаю.

Лив проснулась в поту.

Несколько дней прошло в ожидании Антуанова связного.

Планета X пришла в запустение пятнадцать лет назад, после непредсказуемых перемен в поведении и распространении местных видов, вызванных неожиданными климатическими сдвигами, и ныне единственный континент ее представлял собой, в коммерческом смысле, преддверие ада. Пастельные здания фабрик спинтроники и спонсируемые ЗВК радиоастрономические обсерватории были законсервированы, спальные районы и курортные поселки пустовали. Космопорт Да Луш продолжал работать, но объемы трафика резко упали. Портовая администрация ограничивалась текущим досмотром. Единственный маленький бар с кондитерской при нем, «L’Ange du Foyer»[20 - «Ангел домашнего очага» (фр.). Название картины Макса Эрнста, классического произведения межвоенного сюрреализма.], сводился к нескольким алюминиевым столикам под палящим солнцем; тут по утрам сидела в больших солнечных очках Ирэн-Мона за чашкой холодного латте с марципаном. Теплый ветер трепал грузовую декларацию Тони Рено, которую Ирэн использовала вместо подставки под чашку. На третий день листок весь покрылся коричневыми кружками; на четвертый стал напоминать послание из иного мира, которое опоздали отправить.

Ирэн пила. Антуан ремонтировал двигатели. Все скучали. Лив Хюла наматывала круги по периметру Да Луш-Филд, осматривая несколько акров выжженных солнцем кустарников да недостроенные жилые кварталы. Между домами шмыгали тощие черные и белые кошки, осторожно пробираясь по грудам мусора и битого стекла. Лив чувствовала необыкновенную собранность и концентрацию, но в то же время не могла стряхнуть тревожное наваждение. На севере, в портовых пригородах, еще жило некоторое количество новочеловеков; им одноэтажные белые домики заменяли секции крольчатника. Они активно трахались, но не выходили за пределы старого пригорода и вообще вели себя тихо, неуверенно. Население поддерживали на уровне простого воспроизводства. Мужчины день-деньской лежали в патио, мастурбируя на жестоком солнечном свету, а ночами бегали по аккуратно распланированным улицам, делая десять-пятнадцать миль в час в размеренном темпе. Трудно было сказать, чего они ищут. На пятый день пребывания «Новы Свинг» в космопорту Да Луш появилась стайка женщин и принялась терпеливо дежурить поодаль строений терминала, словно в ожидании туристов, которым не суждено прилететь.

Когда Лив озвучила эту мысль, Ирэн улыбнулась.

– Мы и есть туристы, милая, – сказала она. Сняла солнечные очки, удовлетворенно огляделась и снова нацепила.

Женщины привели с собой ребенка, лет шести-семи, худощавого и белобрысого, с большой круглой головой; черты лица казались слишком маленькими и аккуратными для такой башки. Глаза были широкие, выражение одновременно отзывчивое и отстраненное. Он некоторое время слонялся по пыльной ВПП, затем, подобрав что-то, принятое Лив за мертвую птицу, подошел как можно ближе к «L’Ange du Foyer».

– Привет, – сказала Лив. – Как тебя зовут?

– Поосторожней, милая, – посоветовала Ирэн.

Пацаненок сел перед ними на бетон и принялся играть с птицей, время от времени поглядывая на женщин, точно спрашивая одобрения. Трупик посерел и высох, клюв застыл распахнутым в болезненном неслышном крике. Глаз у птицы не было. Распростертые крылья переливались темно-синими и зелеными оттенками, и в них кишели сотни паразитов.

– Господи!.. – сморщилась Ирэн.

Женщины стояли ярдах в двадцати от «L’Ange du Foyer», апатично наблюдая за происходящим через марево жаркого дня; затем одна из них резко снялась с места, подошла к мальчишке, подцепила под мышки и уволокла, сказав ему что-то непонятное. Птицу она у него вроде бы отняла. Мальчик мрачно брыкался, пытаясь вырваться и подобрать трупик, а когда его отпустили, удрал.

Потом ушли и женщины.

– Стало попрохладней, – заметила Ирэн. – Почему бы нам мороженого не съесть?

Еще позже, когда над центральным скальным массивом уже догорал закат, мальчишка снова возник оттуда, где прятался. Не успела Лив сказать и слова, как ребенок бросил птицу к ее ногам и убежал. Не совсем понимая, с какой целью, она последовала за ним. Ирэн-Мона, покачав головой, взглянула им вслед.

Мальчишка быстро бежал через пригороды. Время от времени останавливался и манил ее за собой. Он был бос. В паре миль к югу от Да Луша обнаружились довольно крутые холмы, темно-желтыми стенами обрамлявшие древний пляж. Мальчик добрую минуту носился взад-вперед у основания холма, ища дороги наверх; нашел, остановился и помахал ей.

– Не так быстро! – взмолилась Лив.

Он исчез из виду. Холмы отсекли остаток закатного света. Мальчик смотрел на нее сверху вниз, пока Лив карабкалась по расщелине. Она только и видела, что его голову на фоне неба.

– Infierno[21 - Ад (исп.).], – тихо произнес он. – Infierno.

Над холмами возносились к иссохшему центральному массиву длинные желтые хребты; в полдневный час тепловые волны гуляли здесь по пыльным ароматным расщелинам и каменистым впадинам. Сейчас же лишь слабый ночной ветерок свистел среди покрывших местность узловатыми вздувшимися венами лавовых туннелей. Лив стояла на краю jameo[22 - Обрушившийся лавовый туннель (исп.).], слушая, как журчит в тридцати футах внизу вода по гальке. Тропы были проложены здесь с таким остроумным искусством, что по их контурам в звездном свете можно было найти дорогу даже без помощи мальчика. Он ее вел, но помогал уже не так явно. Время от времени она натыкалась на мальчишку, который ожидал ее, забравшись с ногами на валун, а порой он убегал вперед на полмили, слабым проблеском маяча на фоне склона. Если тропинка становилась труднопроходима, он возвращался; в остальном же Лив была предоставлена самой себе под яркими звездами. Так он вывел ее на плато, усеянное валунами, с единственной постройкой на краю jameo, хибарой из грубо оструганных беленых досок и наваленных друг на друга камней; дверь развалюхи хлопала на ветру.

– Я не пойду туда, – сказала Лив Хюла.

Тогда мальчишка улыбнулся, отвернулся, спустил штаны и громко помочился на камни. Он часто дышал, напрягая ноги и отклячивая задницу, и постоянно лыбился на нее через плечо. Он мочился очень долго. Когда повернулся, оказалось, что маленький белый член торчит наружу.

– Убери, – сказала Лив.

Он рассмеялся.

– Туда, – поманил он ее, приоткрыв дверь.

– Я не пойду туда, – повторила она. Но протолкалась мимо него в дверь, словно прибыла на планету X только за этим, словно логика всех ее путешествий, не исключая краткого бесцельного нырка в фотосферу Франс-Шанса IV, направляла ее именно сюда. Ступеньки вели с края jameo на пол лавовой трубки диаметром футов двадцать. Там лежал, широко раскинув руки и глядя на нее, новочеловек, высокий и тощий, с характерной ударной волной рыжих волос на клиновидной голове. Конечности его кое-где казались одеревенелыми, а кое-где неестественно подвижными. Вид у него был
Страница 19 из 22

тревожный, словно он со всем старанием пытался изобразить эмоции, доступные ему лишь в наборе инструкций.

– Привет, – произнесла она.

– Спускайся! – сказал новочеловек. – Входи!

Ветер захлопнул дверь за ее спиной, снова распахнул.

– Если ты сюда на члене поскакать, – продолжил он, – то нашла как раз нужное место!

Он держал член в руке. Лив уставилась на член, потом перевела взгляд на лицо новочеловека, потом осмотрела его дом: лачугу с покосившимися стенами и нишами, выбеленными известкой; в некоторых местах дыры были заткнуты пучками растительных волокон, но в остальном хибара выглядела довольно сухой и чистой. Простой столик с белой чашкой и кувшином; хозяин собирал предметы, по мнению новочеловеков, происходящие с их родного мира: возможно, произведения искусства, а может, просто игрушки или орнаментированные подставки. Один угол завешен шторой, в другом матрас, рядом – чистые полотенца, свечи, ароматические масла в горшках ручной лепки.

– Ты последний остался из здешнего туристического бизнеса, – сказала Лив.

– Да, – согласился он. – К нам прилетали поскакать на наших членах. Ты глянь, глянь. Наши члены немного не такие, как ваши.

– Угу, вижу, – сказала Лив Хюла.

– Но они работают неплохо. Они для вас вполне подходят.

– Думаю, да.

– Мы можем вас трахнуть, – сказал он, словно цитируя рекламное объявление.

От него исходил смолистый новочеловечий запах, похожий на запах креозота, но в целом не особенно неприятный. Член, если пообвыклась, совсем как обычный член. Лив понравилось, что новочеловек смог на время избавить ее от всех тревог, словно стер память об остальной, не связанной с сексом жизни. Память о себе самой. «В конце концов, – подумалось ей, – я, вероятно, за этим сюда и пришла». Проснувшись поутру, она обнаружила, что в лавовой трубке никого нет. За шторой в углу из стены текла струйка воды, и Лив подмылась. Побродила вдоль пустых полок, словно в лавке, подбирая с них предметы, разглядывая и кладя обратно. Оставила деньги на столике. Опять появился мальчишка и отвел ее назад в ракетный порт Да Луш, и после долгого пути в прохладе под мягким мучнистым светом Лив, исполнившись собственнического восхищения, увидела «Нову Свинг» на опорах, подобных летящим контрфорсам сверкающего на солнце маленького собора. При свете дня пейзаж вокруг выглядел не таким безжизненно-пустынным, как ей показалось. Расщелины и лавовые туннели полнились зеленой растительностью и таили прохладу; среди ручейков и источников падали косые полосы солнечного света. Она то и дело обгоняла пацана, который ушел в свои мысли.

Незадолго до полудня она оказалась на цементной ВПП среди тепловой ряби и увидела, как возле «L’Ange du Foyer» Толстяк Антуан и Ирэн беседуют с пожилым коротышкой, которого Лив приняла за М. П. Реноко. Никто не садился. Все активно жестикулировали и говорили на повышенных тонах. Антуан яростно махал в воздухе грузовой декларацией Тони Рено и что-то говорил; коротышка отрицательно качал головой. Он был в коротком однобортном плаще, желтоватой камвольной рубашке, тонких красных брюках, которые оканчивались на середине щиколоток, и черных мокасинах. Он заверял, что по договору с Тони Рено никому ничего не должен платить, пока все грузы не доставлены в место, до времени не подлежащее разглашению. У него при себе второй груз. Так вот оно обернулось. Ирэн вырвала бумагу у Антуана, поймала взгляд М. П. Реноко и разорвала надвое. Тот с улыбкой пожал плечами. Ирэн с преувеличенной аккуратностью положила обрывки на алюминиевый столик и отошла в сторону.

Лив Хюла, не желая ввязываться и избегая встречаться с другими взглядом, проследовала в «L’Ange» и заказала себе охлажденный йогурт.

Ирэн возникла у нее за спиной.

– Я себе тоже такой возьму, но добавлю водки.

Они сели и стали смотреть, как Толстяк Антуан и М. П. Реноко удаляются на край ВПП, не переставая препираться.

– Да за кого этот маленький поц себя принимает? – вопросила Ирэн.

Лив сказала, что не в курсе.

– А я в курсе, – ответила Мона победоносно, будто выиграв спор. – Я-то в курсе.

– Мне не нравится его борода.

– А кому нравится? – сказала Ирэн. – У тебя выдалась славная ночка?

Лив улыбнулась и опустила взгляд на йогурт, куда уже налетели мошки. Потом все трое поднялись на борт «Новы Свинг» и принялись изучать оставленный Реноко на грузовой палубе предмет: второй саркофаг, на пару метров длиннее первого, парил в нескольких дюймах над полом. Он сужался к обоим концам и постоянно вихлял из стороны в сторону.

– Там должен быть иллюминатор, – заметил Антуан, – но я его пока не нашел.

М. П. Реноко объяснил, что такие саркофаги использовались в старых представлениях цирка. На самом деле это были автоклавы. Фокус в том, что внутри чужак: люди платили за то, чтобы на него посмотреть, детишки стучали по баку, все уходили довольные. Этот сосуд напоминал старое цинковое ведро и пестрел пятнами коррозии; по бокам осел слой сублимированной серы и гари, будто не так давно груз подвергали какой-нибудь неудачной промышленной обработке или он побывал в низкотемпературном пожаре. Энергии этого явления, по мнению Толстяка Антуана, едва хватило бы вскипятить чайник. Потом саркофаг хранили где-то во влажном месте. Передвигать его было тяжелее, чем первый. А если сунуть руку под донышко (Антуан никому не рекомендовал этого делать), попадешь под микроволновое излучение.

Лив Хюла содрогнулась.

– Иногда я ненавижу эту работу, – сказала она.

Ирэн мрачно усмехнулась.

– «До времени не подлежащее разглашению», – процитировала она. – Сукин сын Тони Рено опять втянул нас в какое-то дерьмо.

9

Эмоциональные сигналы химически закодированы в слезах

Последний адепт вымирающего учения, специалист по дипломатии, военной археологии и управлению проектами, Р. И. Гейнс – младшие коллеги знали его как Рига[23 - Rig – здесь: «специализированное устройство, профессиональный инструмент» или, возможно, также «внешний вид, обличье, манера держаться, уловка» (англ.). Кроме того, R. I. Gaines в беглой речи созвучно (he who) regains – «[тот, кто] взыскует утраченного; реставратор; долговой коллектор».] – сделал себе имя в должности частично аффилированного инфоконсультанта на одной из множества малых войн ЗВК. Он полагал, что, хотя топливом организации служит наука, двигатель в конечном счете работает на силе воображения.

– В обертке этой метафоры, – часто говаривал он своим сотрудникам (нарочито разношерстной команде полицейских-интернов, бывших entradistas и ученых широкого спектра специальностей), – всегда отыщется политика. Действия приобретают политическую окраску, есть на то сознательная воля или нет.

В некоторых проектах можно было ограничиться электронным присутствием. Другие требовали более тесного вмешательства. В тот день Гейнс оказался на Панамаксе IV[24 - Panamax – в судоходстве: жаргонное обозначение предельных геометрических параметров кораблей, построенных с заделом на пересечение самой узкой части Панамского канала. Широко применяется в международных грузоперевозках.], где Алиссия Финьяль, местный агент, обнаружила десятки объектов, на первый взгляд сходных с заброшенными городами. Микрохимический анализ тестовых проб, однако, показал,
Страница 20 из 22

что были то не так конурбации, как, по расплывчатому определению Алиссии, «спиритуалистические двигатели»: места массовых жертвоприношений, где за сотню тысяч лет до прибытия ребят с Земли на протяжении тысячелетия или даже дольше ревели и шумели фабрики, призванные ускорить некую перемену или, что вероятнее, отвратить ее.

– В такой близости Тракта, – сказала она, – на каждой планете попадаются подобные места. Фронт травмирующей волны напрямую переносится на астрофизические карты.

Они стояли на низком пригорке, понижавшемся к неестественно ровной поверхности охватом около пяти с половиной акров, покрытой, вопреки жарким летним ветрам, толстым слоем пыли и сточенными временем остатками архитектуры. Там и сям в проходах между зиккуратами попадалась растительность – скопления небольших красных цветов, группки тенистых деревьев, под которыми сотрудники Алиссии обедали, обмениваясь выражениями восторга и оптимизма. Ежедневно они совершали новые открытия. Над южными горами в синем небе возносилась облачная башня; с вершины соседнего холма, где вроде бы тоже что-то раскапывали, поднимался дымок. Гейнс подумал, что любой смысл, какой ни вкладывай в массовое жертвоприношение, ему посторонен. Трактовка говорит больше об исследователях, чем об истории.

– И чем же примечательно это? – спросил он.

Алиссия Финьяль отвела взгляд и улыбнулась собственным мыслям. Потом ответила:

– Трюк сработал. Они переместили планету.

Внезапно она очутилась прямо перед Гейнсом, заглянула ему в лицо, требовательно доискиваясь душевного контакта; глаза ее широко распахнулись от изумления.

– Риг, насчет этого места все напрочь ошибались. Потому-то я и позвала вас! Сто тысяч лет назад эти существа сдвинули свою планету на двадцать световых минут с прежней орбиты одним лишь жертвоприношением – насколько можно судить, массовым удушением доброй половины популяции. Мы полагаем, что они пытались удержать ее в зоне Златовласки. Имеются свидетельства возраставшего звездного излучения, – она пожала плечами, – хотя, говоря реалистически, не так серьезно оно возросло, чтобы объяснить происходящее. В найденных нами текстах нет ни единого внятного описания угрозы, которой они так страшились. Вскоре после этого они исчезают из истории, бросают все дела.

– Может, их угрызения совести замучили? – предположил Гейнс.

– Не думаю, чтобы это было возможно в подразумеваемом вами смысле.

Они молча посмотрели на холм, и Алиссия добавила:

– Они походили на ящериц-диапсид.

– Алиссия, это весомое достижение.

– Благодарю.

– Чего тебе надо?

Она рассмеялась:

– Денег.

– Я могу выделить тебе больше сотрудников, – предложил он.

Тут его вызвали по делам проекта «Алеф». Алиссия из вежливости отошла в сторонку, подкинув ногой темно-серую пыль с высоким содержанием древесного пепла и выветренных костей. Ее сотрудники обнаружили толстые отложения того же материала в ледовых полярных шапках; там его склеивали жировые прослойки.

Она еще не отошла от восторга открытия. Тем утром, отдавая себе отчет, что вживую увидеть Рига ей не доведется еще много лет, Алиссия тщательно подбирала одежду: вязаный свитер из красного растительного волокна с короткими рукавами и полоской фальшперламутровых пуговиц на плече, расклешенная юбка до колена из выцветшей зеленой саржевой ткани. Стройные загорелые ноги выдавали, что Алиссия на пятом десятке, но одежда и лицо лучились энтузиазмом юности. Гейнс глядел на нее с рассеянным удовлетворением, ожидая, пока призрачное действие на расстоянии[25 - Презрительное определение, данное Эйнштейном феномену квантовой запутанности. Эйнштейн считал квантовую механику неполной теорией мироздания и не верил в физическую реальность квантовой нелокальности.] заполнит сверхсветовой канал и знакомый ему голос скажет:

– Около часа назад мы зафиксировали неконтролируемое удвоение периода и какие-то конвульсии основных решеток. Оно перескочило в новое устойчивое состояние.

– Оно продолжает спрашивать о той полицейской?

– Настойчиво, как никогда прежде.

– Еще что-нибудь?

Пауза в замешательстве, затем:

– Оно хочет знать все про домашних кошек. Помочь ему в этом?

Гейнс громко рассмеялся вслух.

– Расскажите, что захотите.

Многолетняя упорная работа не приблизила их к пониманию природы Алефа. Возможно, они программируют компьютер. Возможно, общаются с божеством. Они даже не знали толком, на кого именно работают в ЗВК. Гейнс выработал по этим вопросам сложную профессиональную философию.

– Продолжайте работу, – говорил он. – В таких ситуациях все преимущества выявляются лишь при непосредственной проверке. Потом разберемся, как выпутаться из последствий.

Большинство проектов кажутся незначительными, несущественными: большие или маленькие, склепанные на коленке или финансируемые в планетном масштабе, окружающим они остаются непонятны. Другие расцветают в самый неожиданный момент. Эти становятся личными. Эти прорастают глубоко в сердце.

– Найдите мне K-рабль, – приказал он.

Управление Полиции Зоны, перекресток Юнимент и По, пятый этаж, медленно наползает утро. Полоски света, проникая через неплотно прикрытые жалюзи, отягчали плечи ассистентки. В углах потолка вязко-липуче клубились теневые операторы. (Пару раз в неделю там возникал призрак ее бывшего начальника. От привидения толку было меньше, чем рассчитывала ассистентка. Оно состояло из одного лица – лица пожилого Альберта Эйнштейна, напоминая его фотографию под текучей водой: глаза навыкате, рот бесцельно открывается и закрывается, словно пытается ее о чем-то предупредить.) Стол был завален отчетами.

В Саудади сама топология – уже преступление. Остальная планета не в состоянии предложить ничего покруче изнасилования или убийства, а вот Полиция Зоны, реализуя слабые потуги человечества навести порядок в Зоне, неподвластной пониманию, вынуждена разбираться с подвижками границ, внезапными галлюцинаторными туманами, ежедневным нелегальным трафиком хабара из Зоны Явления и обратно: люди, мемы и артефакты не поддавались внятной классификации. Ассистентка с головой ушла в эти загадки. Вдалеке негромко звенели телефоны. Примерно в 11:40 в коридоре снаружи начались крики, и ассистентку вызвали в подвальную камеру для допросов. Два-три дня назад под прикрытием неполадок в системе нанокамер, которые только сейчас устраняли, внизу случился сущий кошмар. На пятом этаже тоже хватало свидетельств того происшествия, опосредованных и не очень.

– Сырым мясом воняет, – заявлял кто-то. Другие рассказывали, что по зданию управления словно война прокатилась.

Война не война, а всем было интересно поучаствовать. Сигналы тревоги выключились. Отряды быстрого реагирования, вооруженные ручными термобарическими гранатометами и пистолетами Чемберса при полных патронташах, высыпали из лифтов, улыбаясь во все зубы. Ассистентка предпочла спуститься по лестнице. На полпути вниз произошло нечто настолько странное, что добраться в подвал оказалось невозможно. А именно: распахнулась дверь эвакуационного выхода, и в гулком лестничном колодце перед ассистенткой возникла женская фигура. Высокая, бритоголовая или очень
Страница 21 из 22

коротко стриженная, мускулистая, она оглядывалась через плечо; на лестницу женщина ступила в тот самый миг, как завершила начатую фразу словом «Перлент» или похожим.

Ассистентка, услышав его, подняла руку.

– Стоять! – рявкнула она.

Выкройка активировалась, но на рабочий темп выйти не успела: вместо этого у ассистентки возникло впечатление, будто она наблюдает окружающий мир под слегка неправильным углом, став кем-то другим, а вниз по лестничному колодцу заструился ослепительный, как на иконе Благовещения, свет. Фигура развернулась к ней, разлепила губы и с непонятным шепчущим смехом произнесла:

– Не прыгай, малышка!

Полуослепленная, повергнутая в неизъяснимый ужас, ассистентка наблюдала, как фигура исчезает на следующем лестничном пролете. Послышались торопливые шаги. На нижнем этаже бухнула дверь. Никого. Ассистентка села на ступеньку, тяжело дыша и чувствуя тошноту: побочные продукты реакций вырывались из ее разогнанных органов. Она не ощущала стороннего контроля, только эмоциональное опустошение и озадаченность. В остальном все было нормально.

Она выбежала из здания и вскоре очутилась в «Глубокой нарезке», ателье мелкого пошиба на Стрэйнт; владелец, который осел в городе Саудади после несчастного случая во франшизе Дяди Зипа ближе к ядру Галактики, один раз взглянул на нее и произнес:

– Таким, как ты, я ничем не могу помочь.

Клиенты, что ошивались в ателье тем утром (полдюжины ганпанков с пляжных анклавов у Суисайд-Пойнт в поисках не очень дорогого блокатора роста типа 7-4EVA), порскнули через заднюю дверь. За пять футов от ассистентки можно было унюхать тяжелые металлы в ее крови, разогнанные протоколы переноса АТФ, расширения иммунной системы: уже их одних хватило бы кого угодно отогнать. Помимо прочих талантов, она непосредственно слышала звуки на частотах до 50 кГц, а диапазон вплоть до 1000 кГц был доступен через частотное разделение каналов, гетеродинирование и мультиплексное расширение; результаты выводились в зрительное поле одним из сотни визуальных оверлеев. Кожа ассистентки, чувствительная к инфракрасному излучению, транслировала данные биочипам, залегавшим под кожей на подложке из метаматериалов. Выкройка была не обычной и даже не спортивной полиции. На всех биологических уровнях чувствовалась работа «Pr?ter Cur». Слезы пахли химическими препаратами, а тело разило животным ароматом боев. Жестом поторопив портняжку выбраться из-за конторки, ассистентка встала совсем близко перед ним.

– А ты попробуй, – сказала она.

Он избегал ее взгляда – смотрел в окно, на улицу перед ателье, куда угодно. Его собственные гормоны активировались в полузабытом отклике.

Он пытался подавить чувство беспомощности.

– Я видел тебя на улице, – сказал портной, – ты тут часто бываешь. Эти твои штучки – не просто франшизная работенка.

Она улыбнулась и спросила, как его зовут, он назвался Джорджем. Она попросила портняжку не прибедняться. Именно такой эксперт ей и был нужен. Она сказала, что подозревает у себя проблему с ионными каналами.

– Ты бы лучше в «Pr?ter Cur» пошла, – посоветовал ей портняжка. – Мы же тут просто дешевые заплатки ставим.

Она поймала его взгляд. Портняжка механически развернулся, взял шестирежимную лупу, похожую на детский игрушечный бинокль древних времен, ассистентка улеглась на операционный стол и заставила его ввести зонды.

– Я мало что в этом смыслю, – сказал он спустя пару минут. – Встретив тебя на улице, я бы испугался и разнервничался.

– Но, Джордж, ты и внутри испугался и разнервничался.

– Лежи спокойно, – попросил он. И спустя минуту: – Господи-и! Они всю обмотку через миндалевидное тело пропустили. Тебе случается действовать помимо собственной воли? Часто плачешь? Используешь метафоры? Кто с тобой такое сделал?

Он покопался в ее ионных каналах.

– Забудь, о чем я тебя спрашивал, – протянул он. Сказал, что можно вставать, но еще некоторое время – недолго – будут чувствоваться симптомы гипогликемии. – У тебя проблемы с Kv12.2. Перестраивая нейронные гейты под усовершенствованное пространственное восприятие, они Kv12.2 на волоске подвесили, так сказать. То и дело калиевый канал норовит его оборвать. В таких ситуациях нервные клетки гипервозбуждаются.

Ассистентка уставилась на него.

– А прикольно, когда ты так говоришь, – заметила она.

– Они внедрили управляющую петлю, но мне не по силам ее отвязать. Ты слышишь какие-нибудь голоса? Испытываешь глоссолалию? Странные видения?

– Все, что я вижу, само по себе странное.

– Kv12.2 – очень старый ген, – сказал портняжка.

Он отошел к дальней стене лавки и стал мыть руки под краном.

– Он даже у рыб есть. Ты меня убьешь?

– Не сегодня, дорогой.

Она покинула ателье, но почти сразу вернулась.

– Ты глянь, – сказала она, словно только заметив это обстоятельство, – а «Кошачье танго» совсем рядом, через улицу!

В ателье опять ворвался ее резкий звериный запах. Снаружи выглянуло солнце, приласкало теплом фасадные стены развалюх, выхватило неподсвеченную вывеску бара напротив: белая кошка и черный кот танцуют на задних лапах. Две Моны в очень узких юбчонках и нейлоновых маечках шептались на перекрестке Стрэйнт и Дос-Сантос; в ателье же между матовых черных стен носилась пыль. Еще пахло прогорклым жиром из протеомных баков, мигавших рядами светодиодных индикаторов под ободранными постерами давних боев с изображениями погибших бойцов. Портняжка напрягся и отвел от ассистентки беспокойный взгляд, насколько сумел. Его тревога внезапно сорвалась в депрессию.

– На тебе прям некуда штампы «Pr?ter Cur» ставить, – заключил он, – но работа не подписана. Они с участницей боев так бы не обошлись. У тебя и военный покрой проглядывает.

– Ну как, Джордж, не хочешь со мной выпить при случае?

– Ой нет, спасибо.

– Да нет же, хочешь, – протянула ассистентка.

Позднее, озадаченная своими мотивами не меньше, чем чужими, она оставила его в баре слушать сентиментальное соло Эдит Бонавентуры на аккордеоне – «Ya skaju tebe», хитовую песню 2450-го, и отправилась по Стрэйнт-стрит, минуя акр за акром заброшенных заводских кварталов, на Окраину, где тихо припарковала свой «кадиллак» 1952 года в ряду остальных автомобилей, на потрескавшейся дугообразной цементной площадке среди сорняков, в виду Зоны Явления.

После обеда снова наползли облака, над Саудади заморосил предвечерний дождик. В пятидесяти ярдах от парковки из мглы выступали горы мусора и покосившаяся ограда с колючей проволокой поверху. Дальше ландшафт без устали, словно недовольный сам собою, менялся; могло показаться, что смотришь на него через стекло, по которому струится вода. А еще дальше под напором беззвучной конвульсивной силы взлетали в воздух знакомые предметы. Силе дали много имен, но природа ее, как и сами объекты, оставалась непостижима, причем предметы, отмасштабированные без видимой закономерности – исполинская фаянсовая посуда, огромные обувь, орнаментированные подставки и ювелирные изделия, синие птицы и радуги, крохотные мосты, кораблики, общественные здания, – были настолько оторваны от привычного контекста, что казались не столько объектами, сколько их изображениями, наложенными коллажем на картинку ненастья над индустриальными
Страница 22 из 22

развалинами. Они возносились, парили, переворачивались, словно их швыряло в воздух огромное капризное незримое дитя. Ассистентка глядела туда и только головой качала. Приезжали и отбывали машины; что-то большое, разорвав пелену облаков, на краткое время замерло рядом с ассистенткой. (Воздух напрягся, принес тепло, чувство постороннего вмешательства, запахи метаматериалов и умных наносмол. Затем оно исчезло.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/maykl-dzhim-garrison/pustota/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

«Forced Entertainment» – театральная группа из Шеффилда, основанная в 1984 г.

2

Обычно все же считается, что название это образовано путем искажения средневекового Нортбертон, досл. «зернохранилище к северу [от Хогсмилл-ривер]».

3

«Сердце взаймы» (фр.). Помимо намека на «заемные тела», вероятна также отсылка к роману Эриха Марии Ремарка «Жизнь взаймы», стилистически близкого нуару и рисующего любовный треугольник с участием профессиональных спортсменов кольцевых автогонок.

4

Здесь и далее в написании этого имени в оригинале имеются закономерные расхождения. Автор подтвердил их сюжетную значимость.

5

Здесь и далее сведения о Майкле Кэрни и его отношениях с Анной зачастую противоречат первому роману цикла, «Свет».

6

Entrada (португ.) – вход.

7

Вера Рубин (1928) – американский астроном, первооткрывательница аномалий вращения галактик и, таким образом, темной материи.

8

Патет Лао – общее наименование леворадикальных ополченцев Лаоса в период Индокитайских войн 1960–1970-х гг., впоследствии – правящее коммунистическое движение страны.

9

Ты украл мое сердечко! (исп.)

10

Реноко намекает на популярное у трансгуманистов определение информационной сингулярности – «Вознесение для ботанов» (The Rapture of the nerds).

11

«Я ищу тебя» (искаж. укр.). Песня португальского композитора Родриго Леао.

12

Вероятно, на Клинта Иствуда в ролях позднего периода карьеры.

13

Аналогичный облик имеет культиварка Серии Мау Генлишер в «Свете».

14

Секхет – львиноголовая богиня войны в Древнем Египте.

15

Кэтлин Радтке (1985) – немецкая футболистка, выступающая в английской лиге.

16

«Потерянный горизонт» – классический приключенческий роман Джеймса Хилтона (1933), по которому снят одноименный голливудский фильм.

17

Анна на момент событий «Света» живет в другом Гроув-парке, на востоке Хаунслоу, здесь же имеется в виду Гроув-парк в боро Саттон.

18

Есть здесь кто-нибудь? (англ.)

19

Отсылка к «Буре крыльев» из более раннего цикла Гаррисона «Вирикониум»: так называется корабль, на котором авиатор Бенедикт Посеманли совершил путешествие к Луне.

20

«Ангел домашнего очага» (фр.). Название картины Макса Эрнста, классического произведения межвоенного сюрреализма.

21

Ад (исп.).

22

Обрушившийся лавовый туннель (исп.).

23

Rig – здесь: «специализированное устройство, профессиональный инструмент» или, возможно, также «внешний вид, обличье, манера держаться, уловка» (англ.). Кроме того, R. I. Gaines в беглой речи созвучно (he who) regains – «[тот, кто] взыскует утраченного; реставратор; долговой коллектор».

24

Panamax – в судоходстве: жаргонное обозначение предельных геометрических параметров кораблей, построенных с заделом на пересечение самой узкой части Панамского канала. Широко применяется в международных грузоперевозках.

25

Презрительное определение, данное Эйнштейном феномену квантовой запутанности. Эйнштейн считал квантовую механику неполной теорией мироздания и не верил в физическую реальность квантовой нелокальности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.