Режим чтения
Скачать книгу

Суета Дулуоза. Авантюрное образование 1935–1946 читать онлайн - Джек Керуак

Суета Дулуоза. Авантюрное образование 1935–1946

Джек Керуак

Еще при жизни Керуака провозгласили «королем битников», но он неизменно отказывался от этого титула. Все его творчество, послужившее катализатором контркультуры, пронизано желанием вырваться на свободу из общественных шаблонов, найти в жизни смысл. Поиски эти приводили к тому, что он то испытывал свой организм и психику на износ, то принимался осваивать духовные учения, в первую очередь буддизм, то путешествовал по стране и миру.

Роман «Суета Дулуоза», имеющий подзаголовок «Авантюрное образование 1935–1946», – это последняя книга, опубликованная Керуаком при жизни, и своего рода краеугольный камень всей «Саги о Дулуозе» – автобиографического эпоса, растянувшегося на много романов и десятилетий. Керуак отправляет свое молодое альтер эго в странствие от футбольных полей провинциального городка Новой Англии до аудиторий Колумбийского университета, от кишащих немецкими подлодками холодных вод Северной Атлантики до баров Нью-Йорка, где собираются молодые поэты и писатели, будущие звезды бит-поколения…

Джек Керуак

Суета Дулуоза. Авантюрное образование 1935–1946

Посвящается ?????????

Означает «С Креста» по-гречески, а также имя моей жены – СТАВРУЛА.

Сверх, особое спасибо Эллису Эмбёрну за его вопиющую блистательность и опыт

Jack Kerouac

VANITY OF DULUOZ:

An Adventurous Education 1935–1946

Copyright © Jack Kerouac 1967, 1968;

Renewed 2001 by John Sampas, Literary Representative to the Estate of Jack Kerouac

© М. Немцов, перевод, 2016

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

«Суета Дулуоза» – роман выдающейся энергии.

    New Statesman

«Суета Дулуоза» – это громогласный роман, исполненный силы и достоинства в той же мере, в какой лишен удержу. Хвалясь футбольными триумфами, живописуя акты неповиновения и матросские загулы, Керуак не боится показаться сентиментальным…

    Guardian

Подобно тому как в своем классическом романе «В дороге» Керуак воспевает неугомонный дух послевоенного поколения, «Суета Дулуоза» – это гимн пасторальной невинности, замершей на пороге великих перемен.

    The New Yorker

Каждая книга Керуака уникальна, телепатический бриллиант. Настолько естественное письмо не имеет себе равных в XX веке – это синтез Пруста, Селина, Томаса Вулфа, Хемингуэя, Жана Жене, Телониуса Монка, Басё, Чарли Паркера и фирменных керуаковских озарений, священных и мускулистых.

    Аллеи Гинзберг

Автор выдающейся силы и оригинальности.

    The New York Times Book Review

Когда кто-нибудь спросит: «Откуда Керуак все это берет?» – отвечайте: «От вас». Он всю ночь лежал и слушал, не смыкая глаз и ушей. Ночь эта длилась тысячу лет. А он весь обратился в слух – в материнской утробе, в колыбели, в школе, на фондовой бирже нашей жизни, где грезы обменивают на золото.

    Генри Миллер

Книга первая

Ладно, женушка, может, я и здоровенный чирей сама-знаешь-где, но после того, как выдал тебе полный отчет о тех бедах, что мне пришлось претерпеть, пока я чего-то добивался в Америке между 1935-м и более-менее сейчас, 1967-м, и хоть я знаю, что у всех на свете свои беды, ты поймешь, что моя конкретная разновидность мук произошла оттого, что я слишком уж чувствителен ко всем болванам, с которыми приходилось иметь дело, чтоб только я мог в старших классах стать звездой футбола, студентом колледжа, наливающим кофе, и моющим тарелки, и дерущимся за мяч дотемна, а в то же самое время читающим «Илиаду» Гомера за три дня, и, боже помоги мне, ПИСАТЕЛЕМ, чей сам «успех», отнюдь не будучи счастливой победой, как в старину, был знаком Самого проклятья. (Раз уж никому не нравятся мои тире, для нового безграмотного поколения стану пользоваться привычной пунктуацией.)

Слушай, более того, мои муки, как я их называю, происходят из того факта, что люди так сильно изменились, не только за последние пять лет, бога ради, или последние десять, как говорит Маклюэн, но за последние тридцать лет до такой степени, что я уже больше не признаю в них людей или не признаю себя подлинным членом того, что называется человеческой расой. Помню, в 1935-м совсем взрослые мужчины, руки глубоко в карманах пиджаков, бывало, ходили по улице, насвистывая, не замечаемые никем и сами никого не замечая. И быстро ходили к тому ж на работу, или в магазин, или к подружке. Нынче же, скажи мне, что это за сутулая походка у людей? Потому ли, что они привыкли ходить только по парковкам? Автомобиль что – наполнил их такою суетой, что они ходят шайкой прохлаждающегося хулиганья ни к какой цели в особенности?

Осенними вечерами в Массачусетсе до войны всегда видел какого-нибудь парня: он бы шел домой ужинать, засунув кулаки поглубже в карманы пиджака, насвистывая и шагая себе дальше в собственных мыслях, даже не глядя больше ни на кого на тротуаре, а после ужина обычно видал, как тот же парень так же выскакивает наружу, в кондитерскую лавку на углу, или повидаться с Джо, или в кино, или в бильярдную, или на мертвецкую смену на фабриках, или к своей девушке. Такого в Америке больше не увидишь, не только потому, что все водят машину и ездят, дурацки торча головой, направляя идиотский механизм через западни и взыскания уличного движения, но потому, что никто нынче не ходит без печали, опустив голову, насвистывая; все смотрят на остальных на тротуаре, мучаясь совестью и, того хуже, с любопытством и липовой озабоченностью, в некоторых случаях – с «хиповым» вниманием, основанным на «Не упусти чего», а вот в те дни даже фильмы бывали, где Уоллес Бири дождливым утром переворачивается в постели и говорит: «Ай ты ж, усну-ка я снова, все равно сегодня ничего не упущу». И ничего не упускал. Сегодня мы слышим о «созидательных вкладах в общество», и никто не осмеливается проспать весь дождливый день или хотя бы подумать, что и впрямь сегодня что-то упустит.

Эта насвистывающая походка, о которой я тебе рассказываю, так вот взрослые мужчины, бывало, выходили на поле «Дрейкэтских тигров» в Лоуэлле, Масс., по субботам и воскресеньям, просто поглядеть, как детвора в своей песочнице в футбол играет. На холодных ветрах ноября, вот они, мужчины и мальчишки, за боковыми линиями; какой-то псих даже сделал самопальную цепь боковой линии с двумя колышками, отмерять мячи вне игры – иными словами, выигрыши. В футболе, когда твоя команда выигрывает 10 ярдов, им сверх того дается четыре попытки выиграть еще 10. Кому-то надо вести счет, выбегая на поле, если падает близко, и точно замерять, сколько осталось. Для этого нужно, чтобы два парня держали каждый по концу этой цепи за два колышка, и они должны уметь выбегать согласно своему инстинкту параллели. Сегодня сомневаюсь, что хоть кто-нибудь на Мандально-Мозаичном Мелкоячеистом свете знает, что такое параллель, кроме блистательных психов по математике в колледже, землемеров, плотников и т. д.

Вот сюда валит эта толпень беззаботных мужиков и мальчишек с ними, даже девчонки есть и немало мамаш, походом милю через весь луг у стадиона «Дрейкэтских тигров» просто поглядеть, как их мальчишки тринадцати и семнадцати лет играют в футбол на вверх-внизком неровном поле без ворот, отмеряемых на 100 ярдов более-менее сосной с одного конца и колышком с другого.

Но в моей первой любительской игре в 1935-м, где-то в октябре,
Страница 2 из 17

не было такой толпы; стояло раннее субботнее утро, моя банда вызвала такую-сякую команду из Роузмонта, да, фактически то были «Дрейкэтские тигры» (мы) против «Роузмонтских тигров», тигры повсюду, мы бросили им вызов в лоуэллской газете «Солнце» в заметочке, написанной капитаном нашей команды, Скотчо Болдьё, и отредактированной мной: «Дрейкэтские тигры», возраст от 13 до 15, вызывают любую футбольную команду возрастом от 13 до 15 на матч на стадионе «Дрейкэтских тигров» или любом поле в субботу утром. Не официальная лига, ничего подобного, просто детвора, однако производить официальные замеры ярдажа своей цепью и колышками приходили ребята постарше.

В той игре, хоть я был, вероятно, самым младшим игроком на поле, я к тому же был и единственным большим, в футбольном смысле величины, т. е. с толстыми ногами и грузным туловищем. Я забил девять голов, и мы выиграли 60:0, позже пропустив 3 очка. Я думал, что впредь с того утра и буду голы забивать точно так же всю жизнь и меня не станут ни перехватывать, ни подсекать, но на следующей же неделе надвигался серьезный футбол, когда здоровенные мужики, что околачивались в отцовской бильярдной и кегельбане в «Потакетвилльском общественном клубе», решили нам кое-что показать в смысле сшибки бошек. Причина у них, у некоторых, в таком показе была в том, что мой отец постоянно вышвыривал их из клуба, потому что у них и никеля на колу или партию в бильярд никогда не было, и дайма на мах шаром по кеглям, они только ошивались, курили, вытянув ноги, загораживая проход настоящим завсегдатаям, которые приходили играть. Много же я понимал в том, что грядет, тем утром после девяти голов, когда внесся к себе наверх в спальню и записал от руки, аккуратным почерком, большой газетный заголовок и статью, объявлявшие ДУЛУОЗ ЗАБИВАЕТ 9 ГОЛОВ, И ДРЕЙКЭТ ГРОМИТ РОУЗМОНТ 60:0! Эту газету, единственный экземпляр, я продал за три цента Нику Риголопулосу, своему единственному покупателю. Ник был больной дядька лет тридцати пяти, которому нравилось читать мою газету, раз ему больше нечего было делать и скоро он окажется в инвалидном кресле.

Настает большая игра, когда, как я уже сказал, мужики руки-в-брюки пришли, насвистывая и похохатывая через все поле, с женами, дочерьми, бандами других мужиков, мальчишек, всем выстроиться вдоль боковых линий, поглядеть, как сногсшибательные «Дрейкэтские тигры» замахнутся на команду покруче.

Факт тот, что «бильярдная» команда по среднему возрасту была от шестнадцати до восемнадцати. Но и в моих рядах играли крутые пацаны. У меня был Иддиёт Биссоннетт, центровым, и больше, и старше меня, но предпочитал не бегать за линией защиты, а вместо ему нравилось месилово перед ней, открывать дыры нападающим. Крепок он был, как скала, и потом вошел бы в число величайших линейных игроков в истории Лоуэллской средней, если б оценки у него не были в среднем колами или двойками с минусом. Распасовщиком у меня был толковый сильный маленький Скотчо Болдьё, пасовавший прекрасно (а потом стал чудесным питчером в бейсболе). Еще у меня был другой жилистый крепкий пацан по имени Билли Арто, который взаправду мог подсечь нападающего и тогда хвастался об этом неделю. Были у меня и не такие результативные, вроде Дики Хэмпшира, который однажды утром играл в своем прямо-таки лучшем костюме (на правом крае), потому что собирался на свадьбу и боялся этот свой костюм испачкать, поэтому никому не давал себя трогать и сам не трогал никого. У меня был Джи-Джей Риголопулос, у которого все неплохо получалось, если злился. На большую игру мне удалось завербовать Бонга Бодуэна из ныне распавшихся «Роузмонтских тигров», и он был силен. Но всем нам было по тринадцать-четырнадцать.

При введении мяча в игру я его поймал и вбежал, и на меня кучей навалились большие пацаны. В свалке, а я под нею цепляюсь за мяч, вдруг семнадцатилетний Халмало, выкидыш из бильярдной, лупит меня в лицо под покровом тел и говорит своим дружкам: «Вали Христосика Дулуоза».

Мой отец был на боковой линии и все видел. Он расхаживал взад-вперед, пыхтя сигарой, лицо все красное от ярости. (Я намерен писать так для пущей простоты.) После трех неудачных мячей вне игры нам приходится бить с рук, так и делаем, страховочный защитник мальчишек постарше отбегает на несколько ярдов назад, и это у них первый мяч вне игры. Я говорю Иддиёту Биссоннетту про тычок мне в свалке. Они впервые разыгрывают мяч, и кто-то на линии старших пацанов подымается с носом в крови. Все рвут и мечут.

При следующем розыгрыше Халмало получает мяч из центра и давай вальсировать по своему левому краю, длинноногий и худой, с хорошей интерференцией, считая, что пройдет до конца против всей этой шпаны. Пригибаясь, подбегаю, так незаметно, что неправильно атакующие игроки его думают в своих потугах, что я упал на колени, и когда они немного расступились вдарить по другим, чтоб открыть проход Халмало, я ныряю в эту дырку и налетаю на него прямо головой, в самые колени, и гоню его где-то ярдов 10 назад, скользом на жопе, а мяч разбросало за боковой линией, и сам он погас, как фитилек.

С поля его уносят без сознания.

Мой отец вопит: «Ха ха ха, будет знать, как бить тринадцатилетнего мальчика mon maudit cre?ve faim!» (Это последнее – на канадском французском и значит боле-мене «клятый духов недокормыш».)

II

Я, вообще-то, забыл счет в той игре, думаю, мы победили; если б я зашел в «Потакетвилльский общественный клуб» выяснить, не думаю, что кто-то бы вспомнил, и точно знаю – все б наврали. Почему я такой обозленный и, как уже сказал, «в муках» нынче, или одна из причин этого – в том, что все начали врать, и из-за того, что они врут, – допускают, что я тоже вру: они упускают из виду тот факт, что я очень хорошо помню многое (конечно, что-то забыл, вроде того счета), но я точно верю, что врать грешно, если это не невинная ложь, основанная на нехватке памяти, определенно дача ложных показаний и быть лжесвидетелем – смертный грех, но я вот что имею в виду, до чего вранье нынче стало таким повсеместным в мире (благодаря Марксистской Диалектической пропаганде и Коминтерновским приемам, среди прочих причин), что, когда человек говорит правду, все, глядя в зеркало и видя лжеца, допускают, что правдоруб тоже врет. (Диалектический Материализм и Коминтерновские приемы были изначальными трюками Большевистского Коммунизма, то есть у тебя есть право на враки, если ты на Больше-врицкой стороне.) Отсюда эта жуткая новая поговорка: «Ты меня разыгрываешь». Меня зовут Джек («Дулуоз») Керуак, и я родился в Лоуэлле, Масс., по адресу: Люпин-роуд, дом 9, 12 марта 1922 года. «Ой, ты меня разыгрываешь». Я написал эту книгу «Суета Дулуоза». «Ой, ты меня разыгрываешь». Типа той женщины, женушки, которая сколько-то времени назад написала мне письмо, говоря не что-нибудь, а вот что, ты только послушай:

«Ты не Джек Керуак. Джека Керуака не существует. Книги его даже не написаны».

Они просто вдруг возникли на компьютере, вероятно, думает она, их запрограммировали, им скормили информационные перепутанные данные безумные очкастые яйцеголовые социологи, и из компьютера вылезла полная рукопись, вся аккуратно распечатанная через два интервала, чтобы печатник издателя просто ее скопировал, а переплетчик издателя переплел, и издатель распространил, с
Страница 3 из 17

обложкой и суперобложкой для цитат, чтоб этот несуществующий «Джек Керуак» мог не только получить двухдолларовый чек гонорара из Японии, но и письмо этой женщины.

Вот Дэйвид Хьюм был великий философ, и Будда в вечном смысле был прав, но это все заходит немножко чересчур далеко. Конечно, правда, что тело мое – лишь электромагнитное гравитационное поле, как вон тот стол, и, разумеется, правда, что разум на самом деле несуществуем в смысле старых Мастеров Дхармы, вроде Хуйнена: но, с другой стороны, кто таков тот, кто не «тот» из-за невежества идиота?

III

Эта литания моих жалоб еще даже не началась; не бойся, я не стану многоречив. Эти мои тутошние кляузы – насчет того, что Халмало, или как там его звали на самом деле, обозвал меня «Христосиком Дулуозом», а это кощунство, прибавленное к тайному тычку мне в зубы. И насчет того, что сегодня этой истории никто не верит. И что сегодня никто не ходит руки-в-карманах, насвистывая, через поля или даже по тротуарам. Что задолго до того, как потеряю счет своим кляузам, я трехнусь и начну верить, как те закидонщики ЛСД с газетных фотографий, что сидят в парках, завороженно пялясь в небо, чтоб только показать, как высоко они улетели, а на самом деле – всего лишь сиюминутные жертвы сокращения кровеносных сосудов и нервов в мозге, отчего возникает иллюзия закрытия (завершения) наружных потребностей, примусь думать, что я вовсе не Джек Дулуоз, а мои свидетельства о рождении, свидетельства о рождении и записи о происхождении моей семьи, мои спортивные достижения в газетных вырезках, что я храню, мои собственные блокноты и опубликованные книжки вовсе не реальны, а все враки, куда там, что мои собственные сны, приснившиеся мне ночью, не сны вовсе, а измышления моего бодрствующего воображения, что я есть не «аз есмь», а просто шпион в чьем-то чужом теле, делаю вид, будто я слон, проходящий по Стамбулу, а туземцы позастревали у него между пальцев ног.

IV

Все футболисты знают, что лучшие футбольные игроки начинали в песочницах, с любительских матчей. Возьмем, к примеру, Джонни Юнайтиса, который и в среднюю школу-то не ходил, да и Крошку Рута возьмем в бейсболе. С тех ранних любительских матчей мы перешли к несколько жутким кровопускательным играм на Северном выгоне против греков: «Пантер Северного выгона». Само собой, когда кэнак вроде Лео Буало (теперь у меня в команде) и грек вроде Сократа Цулиаса сталкиваются башка к башке, кровь полетит во все стороны. Кровь, дорогая моя, хлестала теми субботними утрами, как в Гомерической битве. Вообрази, как Поци Керьякалопулос пытается вытанцевать себе пробежку по тому пыльному чокнутому полю вокруг Иддиёта или чеканутого бодливого быка вроде Эла Дидье. То были кэнаки против греков. Красота здесь в том, что потом две эти команды образовали ядро футбольной команды Лоуэллской средней школы. Вообрази, как я стараюсь унырнуть от подножек Ореста Грингаса или брата его Телемаха Грингаса. Представь себе, как Христи Келакис старается передать пас поверх пальцев дылды Эла Робертса. Эти игры в песочнице потом были так ужасны, что я боялся вставать в субботу утром и там показываться. Другие матчи проводились на поле Неполной средней школы Бартлетта, куда мы все ходили пацанами, некоторые – на поле «Дрейкэтских тигров», какие-то – на пастбище возле церкви Святой Риты. Были и другие кэнацкие команды, буйнее, откуда-нибудь с Сэйлем-стрит, которые на нас никогда не выходили, потому что не знали, как вызвать на игру через спортивную страницу газеты; иначе, я думаю, комбинация их команд с нашей и комбинация других греческих или даже польских или ирландских команд со всего города… Ох, ну я дал, иными словами, «гомерический» тут совсем не то слово.

Но в пример того, где я учился футболу. Поскольку мне хотелось пойти в колледж, а я отчего-то знал, что отец мой никогда не потянет платить за мое образование, как оно и оказалось. Я хотел не чего-нибудь, а оказаться где-то в студгородке, покуривая трубку, в джемпере на пуговицах, как Бинг Крозби, петь серенады студентке при свете луны где-то на старой Окс-роуд, а из общаги землячества несутся обрывки гимна альма-матери. Такова была наша мечта, почерпнутая из походов в театр «Риальто» и просмотров киношек. Дальнейшая мечта была – выпуститься из колледжа и стать крупным торговцем страховками, носить серую фетровую шляпу, сходить с портфелем с поезда в Чикаго, чтоб жена-блондинка на перроне обнимала, в дыму и копоти большеградого гула и возбужденья. Можешь себе представить, на что сегодня это было бы похоже? Со всем загрязнением воздуха и прочим, с язвами управляющих, с рекламой в журнале «Время», с нашими нынешними автотрассами, где машины миллионами несутся мимо во все стороны по круговым развязкам от одной новой язвы радости духа к другой? И затем я представлял себя, выпускника колледжа, преуспевающего страховщика, старею с женой в доме, облицованном деревянными панелями, где висят мои лосиные головы с удачных охотничьих экспедиций на Лабрадор, и я тут тяну бурбон из собственного бара, седовласый, благословляю сына своего на следующую неприятность острого инфаркта (как я это сейчас вижу).

Пока мы кутили да колотились на пыльных кровавых полях, нам и присниться не могло, что все мы окажемся на Второй мировой, некоторые – убиты, кто-то ранен, из остальных выпотрошило невинные порывы 1930-х.

Не стану углубляться в свой младший год Лоуэллской средней школы, обычное то было дело для слишком молодого мальчишки либо недостаточно старшего, начинать играть регулярно, хоть из-за того, что тренер Тэм Китинг считал меня второкурсником, потому что мне было пятнадцать, он меня играть не выпускал, а «припасал меня» для младшего и старшего годов. Кроме того, прогнило что-то в штате Мерримэк, потому что на тренировках в драках за мяч он меня гонял довольно жестко, а я вполне отлично забивал жесткие мячи и мог бы проделывать это в любом официальном матче, или же там какая-то политика примешалась, чего отец мой совсем не поощрял, ибо был так честен, что, когда к нему пришла депутация лоуэллцев году в 1930-м просить баллотироваться на мэра, он ответил: «Конечно, я пойду в мэры, но, если я выиграю выборы, мне придется вышвырнуть из Лоуэлла всех жуликов, и в городе никого не останется».

V

Я знаю только, как прошел сезон моего старшего года, и суди сама, или, если ты не поняла, пусть судит тренер: первую игру года я начал лишь потому, что Пай Менелакос повредил себе щиколотку. Спору нет, он был ничего так себе каверзный нападающий, но такой маленький, что, когда кто-нибудь в него врезался, он улетал на 10 футов. Опять же спору нет, он был юркий. Но поскольку отчего-то тренер прикинул, что ему нужен блокирующий игрок, «защитник» вроде Рика Пьетрыки и этого четкого маленького пасовщика Христи Келакиса, места мне, начинающему нападающему, за линией защиты не оказалось. Однако что до защиты, я в потасовке за мяч мог пригнуть голову и ядром нестись насквозь 10 ярдов, даже не глядя. А полузащитником мог поймать плохо поданный пас, что пулей летел у меня за спиной, всего лишь развернувшись вокруг, ухватив его и швырнув обратно моему нападающему, и рвануть до самого конца. Признаю?, блокировать, как распасовщик Билл Деммонз, или подавать пасы, как
Страница 4 из 17

Келакис, я не мог. Им как-то надо было заполучить туда Пьетрыку и Менелакоса, и отец мой утверждал, что кому-то заплатили. «Типично для вонючей дыры на Мерримэке», – сказал он. Кроме того, он не был особо популярен в Лоуэлле, потому что едва кто-нибудь впаривал ему какую-нибудь белиберду, он на него всех собак спускал. В душевых «Лориер-парка» он как-то дал в зубы борцу после того, как поединок слили – или подстроили. Схватил греческого патриарха за рясу снизу и вышвырнул из своей печатни, когда тот стал торговаться за цену рекламных проспектов. Так же поступил с хозяином театра «Риальто», Дуб-за-Тыщу Гроссменом, как он его называл. В деле его обжулила компания кэнацких «друзей», и он сказал, что реку Мерримэк очистят только в 1984 году. Мэрской депутации он уже сообщил, что думает насчет честности, нахрен. Он управлял маленькой еженедельной газеткой под названием лоуэллский «Прожектор», которая разоблачала взяточничество в Ратуше. Мы знаем, что все города одинаковы, но он был исключительно честный и откровенный человек. Был всего-навсего Мистер Пять-на-Пять, ростом 5 футов 7 дюймов и весил 235 фунтов, однако никого не боялся. Он признавал, что из меня паршивый подающий в бейсболе, но в том, что касалось футбола, говорил, что нападающего лучше и не бывает. Это его мнение, впоследствии подтвержденное Фрэнсисом Фэйхи, тогда тренером Бостонского колледжа, а позднее – Нотр-Дама, который на самом деле приходил к нам домой и беседовал с отцом в гостиной.

Но у него была веская причина обижаться, как покажут дальнейшие достижения. Как я уже говорил, я начал первую игру. Но давай сначала скажу, у нас была великолепнейшая линия: Бугай Эл Свобода был правым крайним, литовец или поляк 6 футов 4 дюйма, крепкий, как бык, и такой же кроткий. Телемах Грингас (вышеупомянутый) – правым полузащитником, по кличке Герцог и брат великому Оресту Грингасу, оба – крутейшие, костлявейшие и честнейшие греки, каких только можно встретить. Сам Герцог, вообще-то, мой друг детства, когда на короткий месяц в двенадцать лет или около того мы решили быть друзьями, вечерами по субботам гуляли полторы мили, опираясь на плечи друг друга, обнявшись, от искрящихся огней Карни-сквер, Герцог теперь вырос в тихоню, но весом в 210 фунтов, глыбища с веселыми черными глазами. Хьюи Уэйн – правый угловой защитник, здоровенный 225-фунтовый спокойный парень с Эндовер-стрит, где жила богатая публика, с бычьими мощью и манерами. Джо Мелис – центровой, поляк динамичных, грохочущих, драматичных, под-бокс-стриженных подсечек, позже избран капитаном команды следующего года и обречен играть защитником, а также хороший бегун на 300 ярдов в легкоатлетике. Чет Рейв – левый угловой защитник, странный разговорчивый валун, а не человек семнадцати лет, ему суждено было стать единственным членом этой лоуэллской команды, которого, помимо меня, всерьез добивались команды крупных колледжей (в его случае – Университета Джорджии). Джим Даунинг – левый угловой, томный ирландец 6 футов 4 дюймов, и с ними давай осторожней. И Хэрри Кинер – левый крайний, быстр и хорош в защите и сделан из скалистых костей.

В общем, я начал первую игру года против Гринфилдской средней (и вот достижения, о которых я говорил, всего года) (от матча к матчу) и забил два гола, которых не засчитали, на самом деле забил пять из семи первых голов во всей игре, в среднем набрал ярдов 10 за попытку и совершил 20-ярдовую пробежку, несколько дюймов не хватило до гола, и Келакис взял на себя честь довести его до конца (он играл распасовщиком).

Во второй игре сезона, несмотря на это мое качество игры, лодыжка Менелакоса (Менни) зажила, и он вышел на мое место. Мне разрешили играть только последние две минуты, в Гарднерской средней в западном Массачусетсе, я нес мяч, но дважды, сбитый в первом голе в обеих попытках, на 12 и 13 ярдов соответственно, оказался с расквашенным носом и после игры ел мороженое «Город стульев» (оно делается в Гарднере).

(Оба те первых матча Лоуэлл легко выиграл.)

В третьей игре меня даже не назначили начинать, а отправили только на вторую половину, против Вустерской гимназии, и я бежал перед ударом с рук 64 ярда сквозь целую команду ради гола, затем оттарабанил еще два гола, ярдов по 25 на каждый, а мяч нес лишь семь раз на 20,6 ярда зараз. Это в газете отражено. (Ту Лоуэлл тоже выиграл.)

Вместе с тем, когда для Лоуэлла настало «большое испытание» против Мэнчестера, даже тогда я не был большим героическим «стартовым», а сидел на скамье, а школьная детвора на трибунах теперь принялась скандировать: «Хотим Дулуоза, хотим Дулуоза!». Ты можешь такое переплюнуть или прикинуть? Мне приходилось сидеть и наблюдать, как некоторые обалдуи там кочевряжатся и вытанцовывают, одно растяженьице – и вот героический Пьетрыка тщательно снимает шлем, когда ему помогают ухромать прочь с поля, чтобы все видели, как его трагические волосы плещут на осеннем ветерке. Предполагалось, что он могучий защитник, а он пахал и плюхался старой коровой и без угрюмой безмолвной блокировки Билла Деммонза перед собой не достиг бы линии схватки за мяч, чтобы успеть к прорыву. Однако хваленый Мэнчестер переоценили, Лоуэллская средняя выиграла со счетом 20:0, и мне разрешили всего разок пронести мяч в последний момент, а распасовщик призвал нырнуть в линию, когда мне хотелось только обмахнуть край, поэтому я забурился в подножку, и крик «Хотим Дулуоза» усох, а игра окончилась минуту или меньше минуты спустя.

Признаю, я им все равно в том матче был без надобности (20:0), но когда настала пятая игра, ее я тоже не начинал, но мне дали поиграть четверть ее, за которую я забил 3 гола, один не зачли, против Академии Кита, которую мы выиграли 43:0. Но вполне понятно, если разбираешься в футболе, либо теперь уже, либо прежде, спокойно втихаря про меня вызнавали люди Фрэнсиса Фэйхи из Бостонского колледжа, которые уже готовились переходить в Нотр-Дам, иными словами, я привлекал заинтересованное внимание высших эшелонов американского футбола, а поверх всего прочего бостонская «Вестник» в ту неделю тиснула на спортивной странице заголовок, прямо через весь верх, гласивший: «ДУЛУОЗ 12-Й ЧЕЛОВЕК ЛОУЭЛЛСКОЙ СРЕДНЕЙ. ИЗ ОДИННАДЦАТИ», что странно, как ни накроши. Даже в моем шестнадцатилетнем невинном умишке таилось подозрение, что тут что-то не так, хоть я и не мог совсем уж (или не хотел) поверить в отцово утверждение про блат. Тренер Тэм Китинг вроде поглядывал на меня иногда с неким отстраненным грубоватым сожалением, думал я, как будто это невнимание к моим осязаемым силам уплыло у него из рук. Отец мой теперь был в ярости. Спортивный обозреватель Джо Кэллахэн, который позже станет директором Нотр-Дама по связям с общественностью при режиме Фрэнсиса Фэйхи, а тогда президент «Бостонских патриотов» в Лиге американского футбола, принялся в своих спортивных колонках намекать про меня, что «цифры не лгут». Вражеский спортивный обозреватель, ненавидевший моего Па, написал обо мне, что я-де «похож» на футболиста. Какая прелесть, ну?

VI

Следующая игра против Молдена стала встречей титанов Массачусетского школьного футбола на тот год, хоть я бы сказал, что гимназия Линна была круче нас обоих. Огромные мясистые угловые защитники и блокирующие полузащитники Молдена с тавотом
Страница 5 из 17

под глазами, как ирокезы в боевой раскраске, держали нас вничью 0:0 весь день (я по-прежнему уверен, что Иддиёту Биссоннетту следовало там быть, но тренер мне сказал, что у него оценки недостаточно хороши, Иддиёта отправили домой после нескольких тренировок, на которых он замешивал всякого пацана и мог бы замесить Всякодядю). Никто в тот молденский день толком и не владел мячом. Но и наш великолепный нападающий состав из Свободы, Уэйна, Рейва, Даунинга, Мелиса, Грингаса и т. д. не спускал им никакой туфты. Тем днем не было никакой разницы, несу я мяч или нет, начинаю ли игру, играю ли только четверть; то был оборонительный пинг-понг БЛОНГ, а не игра: довольно скучная, но смотримая заинтересованными наблюдателями.

Единственная подлинная промашка сезона у меня была в игре с Линнской гимназией: они нас разбили в Линне со счетом 6:0, и если б я не выронил тот чертов пас из своих идиотских скользких пальцев у линии ворот, пас от Келакиса прямо и верно мне в руки, мы б выиграли, ну или удержали ничью, в этой. Я так и не оправился от мук совести за то, что упустил тот пас. Вот если бы в мяче не свинячья кожа была, а старый добрый рохлый носок, какими играешь в десять лет. Фактически я, бывало, носил кожан одной рукой на бегу и все тискал его. Может, это тренеру-то и не нравилось. Но для меня то был единственный способ быстро бежать и увертываться изо всех сил со всеми возможными прихватами легкоатлета, да и нянькал я его не чаще других, во всяком случае.

За молденской игрой последовал нелепый матч, проводимый в Новой Британии, Коннектикут, большая команда, со всей нашей бригадой, вопящей в гостиничных апартаментах вечером накануне игры, пиво не пили, ничего, что детвора должна делать в наши дни, а просто ни единой возможности уснуть, как дома вечером в пятницу, поэтому матч тот мы продули начисто. (Кое-кто ускользнул на танцы.)

И вот теперь напрочь обескураженным, великим начальникам команды, героям пришлось отдыхать после фиаско в Коннектикуте, поэтому я остался с кучкой запасных пацанов против Нэшуа (родного города обоих моих родителей) в дождливой жиже, и говорю же, то был пример того, как ко мне относились. После игры, учти… нет, погоди-ка. То был жесточайший футбольный матч, что я когда-либо играл, и та игра все решила для Фэйхи, а также привлекла внимание Лу Либбла из Коламбии и других источников, вроде Университета Дьюка. Естественно, раз герои отдыхали в турецких банях в «Рексе», эту начал я, в грязи, что пахнет так тошнотворно сладко, лицом к лицу с кучей здоровенных крутых греков, поляков, кэнаков и мальчишек-янки, и сталкивался с ними, пока мы все не заляпались до полной неузнаваемости лица или номера на фуфайке. Газетный отчет сосредоточился на сообщении розыгрышей со счетом, 19:13 в пользу Нэшуа, но не учитывал ярдажа при пробежках с мячом в руках, поскольку я, набычившись, в среднем набрал 130 из 149 всех ярдов Лоуэлла, включая 60 ярдов пробежки, когда меня перехватил сзади длинноногий крайний, но я забил 15-ярдовый гол с пасом в руках. Со всех сторон происходили скользкие схватки, блокируемые пинки, юзы в поджидавшие объятья зрителей за боковой, однако та игра остается у меня в памяти как самая прекрасная, где я когда-либо участвовал, и самая значительная, потому что меня в ней использовали (наряду с Биллом Деммонзом) как тягловую лошадь без всякой славы, и я играл так, что аплодировать мог бы лишь профессиональный зритель, одинокий секретный хребтинный матч, вгонявший сваи в сумрак грязекровавленными губами, греза, что корнями уходит к старым играм Гиппера и Олби Бута со старых дождливых кинохроник.

С регулярной командой мы бы, конечно, этот выиграли, никто один в поле не воин, но нет, героям не нравится дождливая грязюка.

Той ночью дома я проснулся посреди сна в узлах мускульных судорог, что называются Лошадками Чарли, от чего заорал; однако никто не предложил мне турецкой бани в «Рексе» после всего этого чокнутого сваезабоя со скользкой пахотой и колготьбы с по большинству детворой на моей стороне.

(Но пытался ли кто-то поднять ставки на большой футбольный матч Благодарения, что подступал следом через десять дней?)

VII

Ладно, вот, однако, наступает большой футбольный матч на День благодарения, должны встретиться заклятые враги, Лоуэлл против Лоренса, при нулевой погоде на поле, таком жестком, что прям лед. Теперь «герои» готовы и начали без меня. Героям пришлось праздновать по радио с восемнадцатью тысячами зрителей. Я сижу в соломе у подножья скамьи с, как говорят французы, mon derrie?re dans paille («жопой в соломе»). Подходит конец первой половины, никакого счета вообще. Во второй половине они соображают, что я им могу понадобиться, и вводят меня. (Может, прикинули, что я до ужаса скверно выглядел в том матче с Нэшуа и никому дела не будет.) В какой-то миг я почти что вырываюсь, но какой-то пацан из Лоренса просто чуть подсекает меня мясистой итальянской рукой. А несколько розыгрышей спустя Келакис мечет мне высокий 3-ярдовый пас над руками наружного крайнего, и врубается, и гонит напролом, опустив голову, подняв голову, пауза, дальше, Даунинг ставит прекрасную блокировку, кто-то еще – тоже, подскакивая, я пру, 18 ярдов, и только достигаю линии ворот, а пацан из Лоренса врезается в меня и виснет, но я выпрыгиваю из его хватки и шлепаюсь носом, с единственным голом за всю игру. Счет 8:0, потому что Хэрри Кинер уже заблокировал Лоренсов удар с рук и напрыгнул на него в зачетной зоне ради 2-очковой страховки. Мы бы все равно могли выиграть 2:0. У нас нападение будь здоров какое. Но когда игра заканчивается, столпотворение и все такое, я тут же бегу в раздевалки поперед всех на поле, чтоб быстро переодеться к Ужину Благодарения дома, а в раздевалке Лоуэллской средней – не кто иной, как Пай Менелакос, матерится и пинает шлем, как будто мы проиграли, а матерится из-за того, что я, а не он забил единственный гол матча?

Ну вот, пожалуйста.

Он принимает предложение Норича в Вермонте, пока Фрэнсис Фэйхи приходит ко мне домой, а за ним несколько дней спустя люди Лу Либбла.

Поэтому в данном случае, женушка, я вправе злиться, я злюсь, но Господь выдал мне шанс помочь себе.

Бедный Па меж тем, дома, индейка, пирожки с вишней, бесплатные кегли в кегельбанах, ура, я со своей мечтой о колледже, как Флинн-пострел, и тут поспел.

Все равно говорю, что это значит? Можешь сказать, я хвастун насчет футбола, хотя все эти отчеты имеются в газетных подшивках, называемых «моргом», я признаю, что хвастун, только я это так не называю, потому что в чем смысл-то все равно, ибо как сказал Екклесиаст: «Суета сует… все суета».[1 - Екк. 1: 2, 12: 8. – Здесь и далее примеч. перев.] Убиваешь себя, чтоб добраться до могилы. Особенно себя убиваешь, чтоб добраться до могилы еще до того, как умрешь, и могила называется «успех», могила эта называется фу-ты ну-ты боты гнуты фуфелом.

Книга вторая

I

Все еще хвастая, но по-прежнему говоря правду, все это время я получал пятерки и четверки в средней школе, в основном потому, что прогуливал, бывало, уроки хотя бы раз в неделю, сачковал то есть, чтоб только ходить в Лоуэллскую публичку изучать самому в свое удовольствие такие штуки, как старые книги по шахматам с их ароматом ученой мысли, старыми переплетами, что вели меня расследовать и другие
Страница 6 из 17

ароматные книги, вроде Гёте, Юго, не что-нибудь, а «Максимы» Уильяма Пенна, читал лишь выпендриться перед собой, мол, вон чего читаю. Однако это торило путь к подлинному интересу к чтению. Привело к тщательному изучению «Очерка истории» Х. Дж. Уэллза, глупым исследованиям «Харвардской классики» и глубочайшему почтению к крошечному шрифту на луково-шелуховых страницах, белых как снег, какие можно найти в одиннадцатом издании «Энциклопедии Британники» (Ency Brit XI Ed.) с ее подробной записью всего, что когда-либо случалось до 1910 года, как его в последний раз собрали в обильных счастливых понятиях оксфордские и кембриджские ученые, – к любви к книгам и запаху старой библиотеки, и я всегда читал в ротондовой части позади, где стоял бюст Цезаря на ярком утреннем солнышке, а на полукруглых полках весь диапазон циклопедий. Что даже еще более углубило мое образование – часов в 11 утра я фланировал из библиотеки, срезал через пути у Даттон-стрит возле АМХ,[2 - Ассоциация молодых христиан.] чтоб не заметил из окна, может, Джо Мейпл, мой учитель английского, срезал по мосту железной дороги у магазина «Гигант», через рельсы, что бежали по голым шпалам, сквозь которые видно было тот вихрящийся глубокий канал с его плюхой плывущих снегов, затем по Миддлсекс к театру «Риальто», где я садился и изучал старые киношки 1930-х годов в тщательных подробностях. Ну, конечно, большинство из нас все равно так поступали, но не сачкуя с восьми пятнадцати и после чтения вдосталь в библиотеке до одиннадцати, эгей?

Вдобавок той зимой я зарабатывал больше всех очков для легкоатлетической команды Лоуэллской средней, и у меня даже было время на первый любовный роман с Мэгги Кэссиди, коя история подробно записана в одноименном романе.

Будучи звездой футбола и легкой атлетики, ученым-отличником, независимым, чеканутым от независимости, вообще-то, настолько, что, когда в Лоуэлл налетели метели, лишь я один сам по себе и никого вокруг, докуда хватало глаз, уходил в походы по тем лесам Дрейкэта по колено в снегу с хоккейной клюшкой, чтоб только нагулять аппетит к воскресному ужину, и замирал под соснами послушать, как свихнутые вороны выдают «Вяк». Будучи, кроме того, смазливым и крепким, я уверен, тогда многие на дух меня не переносили, даже ты, женушка, когда прошлой осенью обмолвилась: «Ну, я никогда не была популярна, как ты». Факт тот, что я вообще не был популярен, а большинство меня терпеть не могло, на самом деле, в конце концов все заходит немножко чересчур далеко, если стараешься всех во всем обскакать, кроме, конечно, приглашения на Бал Девушек-Офицеров и публикации собственного портрета на светской странице. Времени и на это даже хватит, ха ха, как будто мне было не плевать или не плевать теперь. То была тоже суета, включая вот это вот последнее замечание, – так пыжиться, чтобы всех срезать. Ты с радостью узна?ешь, что заслуженное наказание свое я понес, так что не переживай.

Следующим шагом было выбрать колледж. Моя мать настаивала на Коламбии, потому что в итоге хотела переехать туда в Нью-Йорк и посмотреть большой город. Отец хотел, чтоб я пошел в Бостонский колледж, потому что его наниматели, «Печатники Кэллахэн из Лоуэлла», обещали ему повышение, если он сможет меня убедить туда поступить и играть у Фрэнсиса Фэйхи. Также они намекали, что его уволят, если я отправлюсь в какой-нибудь другой колледж. Фэйхи, как я говорил, был у нас дома, и сегодня я располагаю в своем владении почтовой открыткой, которую он написал Кэллахэну, говоря: «Засуньте Джека в Бостонский колледж любой ценой». (Более или менее.) Но мне тоже хотелось в Нью-Йорк и увидеть большой город, чему на белом свете я рассчитывал научиться у Ньютоновых Высот или Южной Излучины, Индиана, субботними вечерами, а кроме того, я повидал так много кина про Нью-Йорк, что… ну, нет нужды в это углубляться, набережная, Центральный парк, Пятая авеню, Дон Эмичи на тротуаре, Хеди Ламарр со мной под ручку в «Рице». Я не спорил, что моя мать, как обычно, права. Она не только велела мне оставить Мэгги Кэссиди дома и поехать в Нью-Йорк в школу, но метнулась к «Маккуэйду» и купила большой спортивный пидж, и галстуки, и рубашки на свои жалкие обувные сбережения, которые хранила в корсете, и устроила, чтоб я жил и столовался у ее мачехи в Бруклине в приятной большой комнате с высоким потолком и уединенностью мне для занятий, чтоб я хорошие отметки получал и хорошенько высыпался перед важными футбольными матчами. В кухне происходили здоровенные перепалки. Отца моего уволили. Он угнетенно ездил на работу в разные места за городом, вечно возвращался на закопченных поездах в Лоуэлл на выходные. Единственное счастье у него в жизни теперь, в каком-то смысле, учитывая шипящие старые батареи в старых тараканьих гостиничных номерах зимой в Новой Англии, было, чтоб я чего-то добился и вообще его искупил.

То, что его уволили, конечно, безобразие, и этого про «Печатников Кэллахэн» я не забыл, и оно – еще одно черное перо в плюмаже на моей шляпе «успеха». Ибо, в конце концов, что есть успех? Убиваешь себя и нескольких других, чтоб забраться на вершину своей профессии, так сказать, чтоб, когда достигнешь зрелости или немного позже, мог бы сидеть дома и возделывать свой садик во блаженстве; но к тому времени, раз ты изобрел какую-нибудь усовершенствованную мышеловку, через весь твой садик несутся толпы и топчут тебе все цветы. С этим-то как?

II

Перво-наперво, Коламбиа отправила меня на подгот в Нью-Йорке, чтоб я подтянул себе оценки по матёме и французскому, предметам, которые в Лоуэллской средней школе я сам по себе проглядел. Подумаешь, я только по-французски и говорил до шести лет, поэтому, само собой, с самого начала там мне светила пятерка. Матёма – это основа основ, любой кэнак считать умеет. Подгот на самом деле был продвинутой средней школой под названием «Школа Хорэса Манна для мальчиков», основанной, кажись, старым чудиком Хорэсом Манном, и отличная это школа была, с плющом по гранитным стенам, с газонами, беговыми дорожками, теннисными кортами, спортзалами, жизнерадостными директорами и преподами, вся на высоком холме, глядящем на парк Ван Кортлендта в верхнем Манхэттене Нью-Йорка. Ну, коль скоро ты там ни разу не была, к чему утруждаться подробностями, разве что можно сказать: стояла она на 246-й улице Нью-Йорка, а я жил у своей бабчихи в Бруклине Нью-Йорка, ежедневная поездка в два с половиной часа подземкой в один конец.

Ничто не смущает молодых оболтусов, даже теперь, вот как мне это удавалось: типичный день:

В первый вечер перед первым днем школы я сижу за своим обширным столом, поставленным посередине моей комнаты с высоким потолком, величественно выпрямившись на стуле с ручкой в руке, передо мной разложены книги, подпертые благородными бронзовыми упорами, найденными в подвале. Это совершенно формальное начало моего поиска успеха. Я пишу: «Дневник. Осень, 1939, 21 сентября. Мое имя Джон Л. Дулуоз, вне зависимости от того, насколько мало это может значить для случайного читателя. Вместе с тем считаю необходимым предоставить некое подобие объяснений материальному существованию этого Дневника» – и прочее подобное школярство, за чем следует: «И я неким манером извинюсь за использование пера и чернил». («Хо-хм! –
Страница 7 из 17

думаю я. – Ей-бо! Да чтоб мне, Пемберброук!») И после чего прибавляю чернилами: «Похоже, такие люди, как Тэкери, Джонсон, Дикенз и прочие, вынуждены были составлять обширные тома пером и чернилами, и, невзирая на тот факт, что я нескромно признаюсь в некоторой степени сноровки при печати на машинке, чувствую, что не должен продолжать свои литературные предприятия с той легкостью, какая машинке под стать. Я ощущаю, что возвращение к старому методу неким манером оставит безмолвную дань тем старым гладиаторам, тем бессмертным душам дневникового журнализма. Постойте ж! Я никоим образом не предполагаю, будто причислен к их сонму, но лишь то, что было хорошо для них, должно всенепременнейше устроить и меня».

Покончив с этим, я спускаюсь в цокольный этаж, где моя прамачеха Тетя Ти Ма обустроила себе гнездышко, как цыганская смесь с драпировками, и висящим бисером в дверях, и кружевными салфеточками викторианского стиля, тысячей кукол, удобством, красиво, чисто, опрятные кресла, читает себе газету, большая толстая счастливая Ти Ма. Муж ее – Грек Ник, Эвенгелакис, с которым она познакомилась и за которого вышла в Нэшуа, Н. Х., после смерти Па моей собственной матери. Ее дочь Ивонн, голубоглазая компаньонка своей матери, замужем за Джои Робертом, который каждый вечер возвращается с «Ежедневными известиями» домой в одиннадцать с работы на транспортном складе, садится в своей футболке за кухонный стол и читает. Там, внизу, у них для меня всегда есть могучие, огромные стаканы молока и прекрасные Песочные Тартинки от бруклинского «Кушмена». Они говорят: «Давай-ка ложись пораньше, Джеки, завтра школа и тренировка. Сам же знаешь, что Мама говорила, надо стараться». Но прежде чем лечь в постель, наевшись пирожного-морожного, я готовлю себе обед на завтра: всегда один и тот же: мажу себе один сэндвич просто маслом, а другой арахисовым и конфитюром, и добавляю фрукт, либо яблоко, либо банан, и заворачиваю все красиво, и кладу в сумку. Затем Ник, Дядя Ник, берет меня за руку и говорит: «Когда у тебя будет побольше времени, я расскажу тебе еще про Отца Коглина. Если еще книжки нужны, в подвале много. Глянь вот эту». Он вручает мне пыльный старый роман Жюля Ромэна под названием «Экстаз», нет, мне кажется, «Восторг». Я беру его с собой наверх и присовокупляю к своей библиотеке. Моя комната не отделяется от комнаты Тети Ивонн ничем, кроме громадной двойной стеклянной двери, но цыганские портьеры на месте. В моей комнате есть непригодный к использованию мраморный камин, в алькове небольшая раковина и громадная кровать. Из огромных бруклинских Томас-Вулфовых окон я вижу в точности то, что всегда видел Вулф, даже в этом самом месяце: старый красный свет, падающий на окна бруклинского склада, откуда мужчины высовываются на подоконниках в одних майках, жуя зубочистки, пока у них перерыв.

Я раскладываю свои тщательно выглаженные брюки, спортивный пиджак, учебники, ботинки вместе – тщательно, поверх носки, умываюсь и ложусь в постель. Будильник ставлю на, только послушай, 6 утра.

В 6 утра я стону и вылезаю, умываюсь, одеваюсь, спускаюсь, беру этот свой обеденный сверток и выскакиваю на пепинно-красные морозные улицы Бруклина и три квартала иду до подземки МСП[3 - Межрайонные скоростные перевозки.] по Эл на Фултон-стрит. Спускаюсь и вталкиваюсь в подземку с сотнями людей, несущими газеты и обеденные котомки. Стою всю дорогу до Таймз-сквер, три четверти часа сплошняком, каждое благодатное утро. Но что с этим делает молодой остолоп? Я выхватываю свой учебник по матёме и делаю всю домашку стоя, обед приткнув в ногах. Всегда нахожу уголок, где можно худо-бедно приберечь обед, приткнутый в ногах, и где получается прислониться, и отвернуться, и учиться лицом к шаткой стене вагона. Ну и вонища там, от сотен ртов, дышащих, а воздух внутрь не поступает; тошнотворные женские духи; хорошо известный чесночный перегар Старого Нью-Йорка; старики кашляют и втайне сплевывают себе между ног. Кто это пережил?

Все.

К тому времени, как мы на Таймз-сквер или, может, на вокзале Пенн на 34-й, как раз перед ними большинство людей вываливает, на работу в среднем городе, и Ах, мне достается обычное угловое сиденье, и я начинаю свои занятия по физике. Теперь плывем как по маслу. На 72-й улице набираем еще толпу рабочих, те направляются на работу в верхний Манхэттен и Бронкс, но мне уже без разницы: у меня есть место. Я обращаюсь к учебнику по французскому и читаю все эти потешные французские слова, которые мы никогда на канадском французском не произносим, мне приходится сверяться и подглядывать их в глоссарии в конце книжки, я с предвкушением думаю, как Профессор Картон с занятий по французскому будет сегодня утром смеяться над моим выговором, когда попросит меня встать и прочесть наплыв прозы. Другие ребята, однако, по-французски читают как испанские коровы, и он, на самом деле, мной пользуется, чтобы учить их настоящему произношению. Теперь ты думаешь, мне уже до школы недалеко, но с 96-й улицы мы проезжаем мимо Колледжа Коламбиа, заезжаем в Харлем, мимо Харлема, еще выше, еще час, пока подземка не выныривает из тоннеля (словно бы по самой природе ей невозможно идти под землей так долго) и с ревом не несется до самого конца линии практически в Ёнкерзе.

Возле школы? Нет, потому что там мне надо спуститься по поднятым ступеням, а затем подняться по крутому склону, крутому где-то градусов на 45 или немного меньше, неимоверное восхождение. К этому времени все остальные пацаны уже со мной, пыхтят, сопят утренним паром, поэтому с 6 утра, когда я встал в Бруклине, до нынче, 8.30, прошло два с половиной часа преодоления дороги до собственно занятий. Задачу эту я считал в тысячу раз трудней той, когда мы, бывало, ходили те полторы мили до Бартлеттской неполной средней школы из Потакетвилля и Роузмонта.

III

Не понимаю почему, только это наверняка школа исключительная; но 96 процентов учеников в ней – еврейские пацаны, и большинство очень богатые: сыновья меховщиков, знаменитых торговцев недвижимостью, тем и сем, и вот их целые толпы в больших черных лимузинах, везомых шоферами в фуражках с козырьками, тащат крупные обеденные коробки, набитые сэндвичами с индейкой и наполеонами, и шоколадное молоко в термосах. Некоторым, вроде учеников-первогодков, всего по десять лет и 4 фута ростом; некоторые – смешные маленькие жирные бочонки сала, наверно, потому, что им не надо карабкаться на эту гору. Но большинство богатых еврейских детишек ездили подземкой из апартаментов на Сентрал-Парк-Уэст, с Парк-авеню, с Риверсайд-драйва. Остальные 4 процента или около того учеников – из видных ирландских и прочих семей, вроде Майка Хеннесси, чей отец был тренером по баскетболу в Коламбии, или Бинга Рора, немецкого мальчишки, чей отец был крупным подрядчиком, связанным со строительством спортзала. За ними шел 1 процент, к которому принадлежал я, под названием «ловкачи», учащиеся со средним баллом 4 или 5, которые также были спортсменами, отовсюду, Нью-Джёрзи, Массачусетса, Коннектикута, Пеннси, кому дали частичные финансовые стипендии, чтоб они приехали в «Хорэс Манн», заработали свои оценки для колледжа и превратили это заведение в школьную футбольную команду Номер Один в Нью-Йорке, что мы в тот год и сделали.

Но для
Страница 8 из 17

начала, в 8.45 или около того нам всем приходилось сидеть в аудитории и распевать хором «Вперед, солдаты-христиане» под водительством нашего препода по английскому Кристофера Смарта, а следом – «Лорда Джеффри Эмхёрста», которую мне петь не подобало так же (как потомку французов и индейцев), как еврейским пацанам – «Вперед, солдаты-христиане». Тем не менее было весело.

Затем начинались занятия. На истории с Профессором Элбертом мне было скучно, потому что это был единственный класс окнами на восток-северо-восток поверх смутных деревьев парка Ван Кортлендта, а следовательно – на Лоуэлл, деревья фактически смотрелись смутно по-индейски, как деревья Массачусетса, поэтому я там сидел и на самом деле не слушал Элберта, а размышлял о собственной истории: в первую голову о Мэгги Кэссиди, как станет грезить любой семнадцатилетний пацан, но еще и о моем Па, теперь уже гордом, и о Ма (в тот самый момент следившей, чтобы мне по почте ушла моя пишущая машинка и прибыла в тот же день в Бруклин, например), и о моей сестре. Чуть слезы не взбухали, как вспомню, что меня там ждут друзья детства. Было представление, что история меня все равно никогда не станет интересовать, а Профессор Элберт был в этом предмете зануда, педант – да, я полагаю, но историю лучше всего излагать драматически, потому что, бога ради, никто не впарит мне, что эта массовая Гомерическая Война, так сказать, между ахейцами и троянцами вызвана была просто-напросто каким-то экономическим фактором, касающимся торговли, что там у нас с торговлей в поясе верности Елены? Или с той, из-за которой Парис получит в глаз от Филоктета? В общем, на этих уроках я обычно ворон считал и рассматривал заоконные просторы, особенно облачными днями, когда у деревьев был тот печальный новоанглийский, не-нью-йоркский глубоко серый рыцарский вид. Прямо через коридор был тогда кабинет физики с резвым маленьким Билли Уайном, который объяснял ванну Архимеда или закон Ома, чего я никогда не мог усвоить, где я фактически был шутом всего класса, но позднее догнал и получил ничего так себе оценку (четверку-с-минусом). Я никогда не шарил в механике авто, к примеру, как все остальные футболисты в классе; они надо мной смеялись, потому что я не знал, из чего состоит аккумуляторная батарея. Батарею я им на поле заряжу.

Следующим уроком был английский с Профессором Кристофером Смартом; ну может ли у твоего учителя английского имя быть лучше, если только оно не Уильям Блейк, или Роберт Херрик, или Лорд Джеффри Чосер? И у него я всегда получал пять-с-плюсом, старина Джо Мэйпл из Лоуэллской средней школы много пользы мне принес, научив ценить не только Уолта Уитмена, но и Эмили Дикинсон, и заставляя прочую детвору задумываться над «Мой лоб в крови, но я не гнусь»[4 - Пер. А. Козлова.] Эрнеста Хенли. На английском так со временем случилось, что мне пришлось писать с полдюжины семестровых работ для некоторых зажиточных еврейских пацанов, два доллара бросок, а для футбольных ловкачей – и за бесплатно, а не то. Легко, с моей печатной машинкой у меня на бруклинских квартирах. Можешь сказать, что это плохо, а как же тогда Дени Блё, по пятерке продававший за шкафчиками для переодевания кинжалы мелким деткам-бочонкам?

Обед был, где все доставали из шкафчиков свои обеденные свертки и неслись в столовую типа кафетерий ухватить молока, или газировки, или кофе. Тут я съедал свой непритязательный убогий обед среди ароматных сэндвичей с индейкой, уж не впервой мне было питаться хуже остальных в поле зрения, а потом, с наконец добытым успехом, как говорится, все равно растерял весь аппетит. Иногда богатый пацан давал мне восхитительный свежий сочный сэндвич с курицей, ах ух, особенно Джонатан Миллер, которому я по-настоящему стал нравиться, и он первый пригласил меня домой на ужин и наконец на целые выходные, где по пятницам утром, скажем, после каких-нибудь праздничных танцев его богатый отец, финансист с Уолл-стрит, вставал с постели и садился за величественный стол красного дерева в столовой, у себя в квартире на семнадцатом этаже на Уэст-Энд-авеню прямо напротив особняка Шуоба (тогда он еще стоял), а из кухни выходил милый негр-дворецкий и выносил ему грейпфрут. В который старик принимался вкапываться ложкой, и, совсем как в кино, набрызг грейпфрутового сока бил меня в глаз через всю скатерть. Затем он съедал одно простое яйцо всмятку из яичной подставки, аккуратно чпокал его, выедал серебряной ложечкой, поправлял очки, говорил поверх нью-йоркских «Времен» своему сыну Джонатану: «Джонатан, ну почему ты не такой, как вот этот твой друг Джек? Он, как мы выражаемся по-латински, mens sana et mens corpora, здоров умом и здоров телом. Он сочетает в себе все превосходство грека, то есть – мозг афинянина и мускул спартанца. А ты – посмотри на себя». Это было ужасно. Потому что бедный старина Джонатан был первым, кто заинтересовал меня формальной литературой, если не считать интересов к Шерлоку Хоумзу, которые до тех пор были у меня в детских сочинениях, заставил меня понять Хемингуэя и попытаться писать, как он, а также показал мне потом в городе одно-другое в смысле авангардного кино, и манер, и нравов, и диксилендового джаза. В общем, иногда за обедом, видя мои жуткие сэндвичи с арахисовым маслом, он предлагал мне что-то из своих сэндвичей с курицей, изумительно приготовленных его горничной, а футбольная команда ржала. Я не был популярен у других членов футбольной команды, поскольку они считали, что я тусуюсь с неспортивными еврейскими пацанами и презираю атлетов из-за сэндвичей, услуг, ужинов, семестровых работ за два доллара, и они были, наверное, правы. Но меня еврейские пацаны завораживали, потому что в жизни я таких никогда не встречал, особенно вот этих хорошо воспитанных, довольно щеголевато одевающихся, хоть рожи у них у всех были уродливей некуда и жуткие прыщи. Но у меня тоже прыщи были.

Иногда обед, в хорошую погоду, затем выплескивался на зеленые лужайки, и все мы стояли кружками, пили газировки на солнышке, если снег таял, бились в снежки и швыряли их в том-браунскую табличку на оплющовленных стенах, которая гласила: «Школа Хорэса Манна для мальчиков». Только сегодня я узнал, что сын Хорэса Манна однажды отправился в путешествие в Миннесоту с Хенри Дэйвидом Торо, моим соседом с Уолденского пруда возле Конкорда, чьи деревья в ясные дни видны мне из нынешней моей спальни наверху, где я пишу эту «Суету Дулуоза».

IV

После обеда был урок французского, упомянутый выше, Профессор Картон, на самом деле – из Джорджии, болезненный, но славный старый южанин, которому я нравился, и он мне потом писал письма, и мне кажется, был слегка педоват, в лучшем смысле. На его уроках мне выпадало сидеть рядом с Лайонелом Смартом, который стал моим прямо лучшим другом, ливерпульский еврей в каком-то смысле, из Лондона, чей отец, знаменитый химик, отправил его с братом и матерью в Соединенные Штаты, чтоб не попали в Лондонский блиц: тоже богатый: но он научил меня джазу, беря с собой в театр «Аполло» в Харлеме после футбольного сезона, где мы садились в первый ряд, и глаза и уши нам вышибало полным оркестром великого Джимми Лансфорда, а потом Графа Бейси.

Он смешной был, Лайонел. На следующем уроке, матёмы, Профессор Керуик звал его Шизиком. Профессор
Страница 9 из 17

Керуик говорит: «А теперь, мальчики, умненькие, да? Я вам дам последовательность чисел и хочу, чтоб вы мне сказали, как они друг к другу относятся» (или что-то в этом духе, я вам не арифметист). Он говорил: «Готовы? Вот: 14, 34, 42, 72, 96, 103, 110, 116, 125». Никто не мог этого вычислить, а у меня в кумполе они вызванивали странную знакомую мелодию, и я уже чуть было не вскакивал и не объявлял, как они «звучат», по крайней мере, но боялся, что наш футбольный распасовщик, Бифф Кинлен, который криво на меня посматривал, потому что я тусовался с Лайонелом и Джонатаном Миллером и прочими еврейскими пацанами, а не с ним и его бандой громил, можно сказать (сегодня Бифф, однако, – любимый уважаемый старый футбольный тренер в «Школе Хорэса Манна для мальчиков», поэтому, разумеется, никакой он не был громила, никто им не был), но я боялся, что меня высмеют. Что ж до Шизика, над ним все равно все ржали. «Ладно, Шизик Смарт, встань и расскажи мне, что это».

«Йа нинаайу», – говорит тот со своим лондонским произношением, как обычно весь залившись краской, ссутулясь, как хеповый кошак или как Лестер Янг, джазовый тенор на уличном перекрестке, в привольных прекрасных спортивных пиджах, всякий день месяца разных практически.

Проф Керуик зыркал на всех нас, глаза выпучены, рожа багровая, очки блестят. «Ха ха ха, это остановки экспресса подземки по Седьмой авеню, дурошлепы».

Наконец, в завершение дня нам приходилось выдерживать геометрию с этим же парнем. Единственное, чему, помню, я там научился, было что если воткнешь линейку в землю рядом с высоким деревом и измеришь тень от линейки и тень от дерева, можно получить высоту дерева, а лазить на него Тарзаном не нужно. Я могу измерить длину окружности? Могу нарисовать круг на земле и вызвать Мефистофеля или сделать вокруг-розовых-кустов, но никогда не могу к тому же расчислить, что у него внутри. Снова футбольные мальчишки меня тут обошли.

V

Ах, но теперь футбольное поле. Тренировка. Мы накидываем регалию, как всегда говорит Кид Регалия, спортивный обозреватель нью-йоркского «Солнца», и выходим. И тут не что-нибудь, а гляди-ка, тренер «Хорэса Манна» Суд Мэйхью намерен выпускать меня в начале каждой игры, а также хочет, чтоб я бил с рук и даже немного пасовал. Похоже, он думает, что я гожусь. Я начинаю тренировать удары ногой, и ей-богу, через несколько дней у меня крученые пинки взмывают в синеву и приземляются иногда в 65 ярдах от меня (с попутным ветром). Но в тех случаях, когда ветер противный, тренер мне говорит закручивать пониже, как пули, что я и научаюсь делать с правой стороны подвернутой правой стопы, бум. И более того, он меня учит быстрому пинку, что означает – ты весь собираешься как бы принять мяч и бежать с ним. Делаешь шаг, как будто намерен нырнуть в линию защиты. Вместо этого делаешь один быстрый шаг назад, по-прежнему низко пригнувшись, и просто чпокаешь по мячу низкой дугой поверх всех голов, выше головы защитника, потому что в этом случае он все равно подбегает перехватить тебя на бегу. Результат: мяч бомкает назад 30–40 ярдов, и все бегут за ним, и мы сами иногда его отбираем, и этот трюк из тех, что превратили нашу команду не только в среднешкольных чемпионов Нью-Йорка в том году, но и в «легендарных школьных чемпионов» Нью-Йорка, как назвали в газете.

Что нехилое достижение для школьной команды.

А все из-за Биффа Кинлена, вышеупомянутого распасовщика и нынешнего тренера, который бычара просто был, а не пацан, моих примерно габаритов, но шея толще, а икроножные мышцы и того толще, и мозги, я в смысле футбольных мозгов, таких зовут полевыми генералами: парень, который исследует ситуацию и решает, что делать дальше. Потом еще был другой защитник, Бад Хейлбронер, тощий, быстрый и жилистый, что-то вроде Кинера из Лоуэллской средней школы, он хорошо блокировал и круто состязался, хотя в «Хорэс Манн» ходил главным образом из-за бейсбола (с перспективой на большую лигу). Затем у нас был четкий маленький пасовщик Рико Корелли из Нью-Джёрзи (эти другие пацаны все практически были из Нью-Джёрзи), у которого имелся, однако, тот же талант к драматизации и мудозвонству, что и у Менелакоса в Лоуэлле. Как бы то ни было, нам он не сильно надобился, потому что Кинлен при необходимости мог пасовать так же неплохо.

Но по правде нападение, как водится, – вот что делало нас зрелищем что надо. Там был маленький жилистый центровой, Ханк Лебреон, голубоглазый черноволосый бретонец, как я (хоть он и не знал этого или плевать хотел на то, чтоб знать), который был так свиреп на блокировке в защите и на поле противника, что все от него разбегались врассыпную. Он был мелок, а вот здоровенный Рей ДеЛуча из Бронкса большой был и даже с рано поврежденной ключицей на его конце линии защиты мало что прорывалось. Потом был эдакий громила припортовый, здоровый блондин, похожий на Форреста Такера, хоть и не такой крупный, на него даже смотреть было страшно, а уж силищи в нем, – Рой Хартманн. И другие хорошие ребята были, два немца из богатых семей (не евреи, а настоящие немцы), не обязательно настоящие профессиональные футболисты, но очень хороши. Думаю, ключом к нашей футбольной команде был на самом деле Гас Бат, который, если к нему приглядеться, смахивал на тощего ловчилу из бильярдных, который двигался лениво, казалось, и сил у него нет никаких, эдакая газель, но он был повсюду, как конский навоз, а это просто другой способ сказать «вездесущий», когда ставки объявляли. Он играл на другом конце. С Батом и ДеЛучей по обе стороны и Лебреоном посередке центровым, с Хартманном, быком светловолосым, как блокирующим полузащитником, и с тихим парнишкой по имени Арт Теодор, кротким, как первая мутная луна весны, и Олли Мастерсоном (этот на самом деле звезда баскетбола, но посоревноваться ему только дай, да такой соревнователь, что его потом напрочь подбили во Второй мировой), у нас состав был такой, что мы с Кинленом перли напропалую.

VI

Вот типичный первый день закончился: мы сходили в душ после тренировки, все оделись и разошлись своими дорожками, я вниз по склону к подземке со своими учебниками, вымотанный до кости, конечно, над крышами верхнего Манхэттена темно, долгий переезд по линии Эл просачивается в подземку, несется вниз сквозь старых манхэттов, я думаю: «Что там над этой дырой? Да что ты, это ж искристый Манхэттен, спектакли, рестораны, газетные сенсации, Таймз-сквер, Уолл-стрит, Эдвард Г. Робинсон жует сигару в Китайгороде». Но приходилось держаться стойко и ехать всю дорогу до Бруклина, а там выходить, трюхать к меблирашкам Ма (мы ее звали Ти Ма), а там был мой огромный дымящийся ужин, восемь-тридцать, уже чуть ли не спать пора, едва есть время поговорить со стариной Ником об Отце Коглине или греческом печенье, и, разумеется, никакого времени на то, чтоб сделать у себя в комнате домашку.

Я поднимался к себе и смотрел, вздыхая, на ту первую запись, что сделал накануне вечером, в большой «вечер премьеры», которая заканчивалась: «Вот я затеваю сложную подготовку к завтрашнему дню. Я поставил часы, приготовил себе одежду и т. д. Сегодня вечером я выработал план самоподготовки, которую официально и начинаю. Предметов всего пять числом, и я буду брать по одному в вечер, с последующей самоэкзаменовкой через неделю. Предметы такие: Мифология,
Страница 10 из 17

Латынь, Испанский, Литература и История. Как будто мне занятий не хватает, что исходят из плющевых покоев Хорэса Манна. Однако ж, девиз мой – „Чем больше учишься, тем больше, следовательно, знаешь; само собой, чем больше знаешь, тем ближе ты к совершенству как дневниковый журналист“». Так что вот.

И сейчас, 25 сент. 1939 года, я устало пишу: «Сегодня было очень сумбурно. Открытие школы, тренировка, прибытие почты и пишущей машинки и все последующее возбуждение и работа сообщают мне невозможность вести записи».

На том мой Дневник и завершился.

Потом будет время к этому еще вернуться, к тогдашним дневникам и прочему, как сама увидишь.

VII

После нескольких минут дремы за моим огромным ученым столом я просто встал и отправился в кровать, сперва сделав внизу себе обед и поцеловав Ма и Ивонн перед сном и послушав, как Джои в одной майке объясняет мне, что сегодня происходило в Нью-Йорке.

Наутро в шесть я встаю, беру обед, но не учебники, я решился. Еду в подземке стоя до самой Таймз-сквер, но не делаю домашку, а разглядываю в свое удовольствие лица Нью-Йорка. Снова совсем как в Лоуэлле, я сачкую, чтобы изучить другие грани жизни. Типа, я б мог назвать эту книгу «Авантюрное образование Джека Дулуоза». Выхожу на Таймз-сквер, весь зудя от возбуждения, выбираюсь наружу в искристый осенний день и иду в театр «Парамаунт», который, мне известно, в этот час не будет переполнен, жду, скитаясь по улицам под театральными козырьками, пока не откроется, вступаю в огромный кинодворец, устланный коврами, и сажусь прямо спереди в десятом ряду смотреть на громадный четкий экран и сценическое представление, что далее следует.

Потом выбираюсь, голодный, съедаю обед с молочными коктейлями, уличные прилавки Таймз-сквер, а тысячи торчков, и преступников, и шлюх, и работного люда, и чего не проносятся мимо, ох ты ж, вот это зрелище для мальчонки из маленького городка, а затем праздно и едва ль не вальяжно, в точности зная, куда идти, я гуляю вон к тому театру «Аполло», где на козырьке написано: «Жан Габен в „На дне“, а Также Луи Жуве в „Забавной драме“»…Французские фильмы! А в те дни их показывали во французской озвучке, как и снимали первоначально, но с английскими субтитрами внизу, поэтому если Профессору Картону меня в тот день и не хватало на уроке французского в «ХМ», надо было пойти со мной и увидеть, как эти мои глаза метались от субтитра к лицу актера, ко рту актера, пока невинно я пытался прикинуть, почему эти парижские люди так много разговаривают горлом, харкают, как арабы, а не языком, вот честно, то есть franchement, это одно из многого, сказать как минимум, чему мне суждено было научиться вне школы. (Габен хорошо говорил по-французски.) (Что касается фильма в «Парамаунте», он был, вероятно, с Элис Фей под дождем с рекламным щитом спагетти, потому что она в ресторане по счету не заплатила.)

И вот, середина дня, я вышел из французского театра, понимал, что невозможно уже попасть на футбольную тренировку через два часа и на севере города, да и все равно не смог бы на нее пойти из-за задубелых мышц, а поэтому огляделся, где тут еще кино, через дорогу от «Аполло», скажи-ка, а там были Эррол Флинн и Мириам Хопкинз в «Виргиния-сити», и ух вот это да, выхожу в мерцающие огни осенних сумерек и весь настропалился ехать домой в Бруклин, а в животе у меня целый день совершенно иной науки. Нью-йоркская публичная библиотека лишь в двух кварталах отсюда, но поскольку выбор у меня тут побогаче, нежели один лоуэллский «Риальто»… да и все равно на это времени еще хватит.

Мораль того, что я тут рассказываю, как когда я сказал «Авантюрное Образование», пускай пацан учится по-своему, поглядим, что выйдет. Лошадь к воде не притащишь. Точно так же, как пишу я ровно то, что помню согласно тому, как хочу это помнить в порядке, а не заваливаю читателя слишком большой кучей постороннего мусора, вот так пусть пацан сам выбирает только то, что хочет делать, дабы не вырасти здоровенным занудой, что оттарабанивает зоологические, или ботанические, или какие там еще есть имена бабочек, или рассказывает Профессору Трындоглаву всю историю Тюрингских Флагеллянтов на средненемецком, задержавшись у классной доски сильно за полночь.

В таких случаях разум знает, что он делает, лучше, чем хитрости, потому что разум течет, хитрость запруживает, то есть разум шагает, а хитрость хромает. И это не бесхитростное утверждение, вместе с тем, да и не Харвардская врака, ибо МИТ[5 - Массачусетский технологический институт.] вскоре начнет измерять компьютерами и складами марсианских данных.

VIII

В первом матче года нам пришлось встретиться лицом к лицу с могучей командой под названием Блэр, непобедимыми, и мы были к ним не готовы главным образом, я думаю, потому, что вообще недавно все повстречались, а собрались мы со всей восточной карты. У нас все равно в составе была парочка школьных кошелок, которых мы потом выпололи. В первой части игры мы чуть не дошли вплоть до первого гола, но здоровые пацаны Блэра нас остановили, и откатили назад, и перевалили через нас со счетом 13:0, поэтому все прикинули, что «ХМ», как и прежде, кошелочная команда.

Они не считались с ядром состава из крутых наших яиц. Фактически на основании того первого проигрыша в сезоне Коламбиа, которая, вероятно, намеревалась отправить команду своих первокурсников играть с нами на следующей неделе, как было назначено, просто послала запасной состав первокурсников Коламбии. Грешно. К тому времени мы тренировались всю неделю, сигналы свои отработали и под проливным дождем разбили их 20:0. В той игре, как и против Блэра, я откалывал те свои гадские быстрые пинки, а потом из глубины строя с рук получил длинный пас от Лебреона из центра, сделал вид, что и я бью с рук, но побежал сквозь дырявое сито защиты и гнал до упора. Кинлен тоже забил, и Хейлбронер. Еще одну долгую пробежку я сделал, и длинноногий парняга напал на меня сзади в грязи и поймал меня сзади прямо почти у самой линии ворот, совсем как в игре с Нэшуа, помнишь, но теперь он схватил меня за шиворот шеи в защитных наплечниках и просто свалил башкой в землю. Я отрубился. Ну и ладно, все вернулось после той стычки с Халмало в песочнице Лоуэлла.

А еще смешно, что после того, как я пришел в себя, и они прикинули, что я могу продолжать, случился миг смены четвертей, поэтому нам пришлось построиться и двинуть в разные стороны. Не знали они того, что я по-прежнему прибабахнут и не в себе. Фактически я прислонялся там в свалке к своим корешам под дождем и спрашивал себя: «Что мы делаем на этом дождливом поле, что кренится в земле, земля скрючена, где это? Кто я? Что это все?»

«Я сказал, четыре, семь, три на скоббиш» (более или менее распоряжения распасовщика, как до меня дошло).

«О как?»

«Чё с тобой такое, прибабахнуло, Дуолуоз?»

«Наверняка, его только что вырубило».

«Ну так постой там, или беги, или падай, пошли, ребята». И все они побежали обратно занимать места, а я стоял под дождем и смотрел на них, наблюдал за накренившейся землей, с видом дур-птицы (может, я чокнулся и части мои по-прежнему разбросаны), и бах, игра развивается себе дальше, а я просто стою и на нее смотрю. Меня тогда в первый раз вообще вырубили, если не считать детской свалки в Массачусетсе, когда я чувствовал, что все это уже
Страница 11 из 17

случилось прежде точно таким же манером. Я слыхал про людей, которые умирали, говоря: «Я это помню», – и фактически дальше впереди в этой истории точно такое и будет…

Но мы легко выиграли тот матч, 20:0, а после игры все вбежали в спортзал, и я уже достаточно оправился, чтобы принять вызов Джонатана Миллера побороться на настоящем ринге, который у них там возле раздевалок, маленький Джонатан Миллер (в борцовской команде) во всех своих борцовских регалиях: я же лишь в бандаже, боюсь, падаю на спину, хватаю его за ноги, сжав ступнями, переворачиваю на живот, запрыгиваю ему на спину, и оттягиваю руку (не делая ему больно), и выгибаю ее, другую свою руку продеваю в изгиб и упираюсь согнутым коленом во всю эту катавасию, и выдаю ему старый шмяко-бряко, удерживая его в замке?, будто клешней омара, а футболисты, глядя, как я обарываю головореза, орут: «Эй, великий Дулуоз, вы поглядите-ка только на него». Но я на что хочешь с тобой спорну, никто в той команде не вызывал меня на борцовский поединок, то был финт ушами, шустрей, чем призадуматься, не сделал ли я ему больно. Как тебе известно, женушка, борьба в Лоуэлле была раньше большим искусством, и во время оно меня в Потакетвилле звали Чудом в Маске, как и моего старшего двоюродного Эдгара, а мой отец, бывало, устраивал борцовские схватки от Лоуэлла до Туда.

А доставало меня то, как футбольная команда, то есть другие ловкачи из Нью-Джёрзи, свысока на меня посматривали за то, что вошкаюсь с еврейскими пацанами. Они не то чтоб антисемиты были, просто им, я думаю, не нравилось, что у этих еврейских пацанов деньги есть и они прилично обедают, а в школу ездят некоторые на лимузинах, а может, как и в Лоуэлле, считали их слишком уж хвастливыми, чтобы к ним всерьез относиться. Ладно. Ладно. Потому что вот подходит важный матч с Подготовительной Св. Иоанна, который нам полагалось продуть со счетом 100:0.

IX

То случилось в следующую субботу, солнечный холодный день, прекрасный для футбола, Дядя Ник проследил, чтоб я накануне в пятницу пораньше лег спать, а наутро я сказал ему, что сперва прогуляюсь, а потом вместе мы поедем подземкой в «ХМ» и там он впервые посмотрит, как я играю. Я вышел, постригся на Шермерхорн-стрит, пялясь на свою уродскую рожу (мне казалось) в зеркало, затем сходил в местную кафушку и съел два здоровенных сливочных с горячей карамелью. По тротуару взад-вперед мотылялась смутная фигура в серой фетровой шляпе, руки за спиной сцеплены, кралась, ныкалась, но я ее так и не заметил. Набитый мороженым с карамелью, я вернулся домой к Ма, забрал Ника, мы сели в подземку и поехали эти свои часы вдоль ребра Манхэттена, читая «Ежедневные известия».

На поле «ХМ» – важный день, команда Свято-Иоаннова Подгота, облаченная в малиновый, непобедимые, гордые, скачут повсюду и готовы к схватке. Выходим мы с Биффом Кинленом и всей бандой такие вываливаем на это поле. Помню, в какой-то момент один свято-иоаннец оторвался от своих и пошел за боковыми, вдоль толпы. Я играл в страховке, то есть в той позиции, когда перехватывал удары с рук и отгонял их обратно. Но в том матче, битком набитый добрым мороженым с горячей карамелью, я в кои-то веки был слишком горяч для защиты. Фактически всю свою футбольную жизнь я играл необузданную решительную защиту, только если на меня стих нападал. И на того парня я набросился так же проворно, как кинулся на Халмало в тот день в Лоуэлле, в тринадцать лет, вообще мимо него пробежал за пределы в публику, но просто вытянул правую руку и захватил его с собой на 10 футов в толпу.

А в той вопящей рассеявшейся толпе (некоторые попа?дали на землю) стоял помощник тренера первогодков за линией защиты из Коламбии, Маккуэйд, который потом мне сказал, что в жизни никогда не видел такой устрашающей блокировки. «Чего это, тебя защита больше не заводит?» И никого там не ушибло в придачу, вот в чем смысл ужаса этой блокировки. Тот бедный нападающий из Св. Иоанна решил, что сам Господь Бог подцепил его на Небеса, говорю тебе, вот как легко и быстро все получилось.

«Молодчага, Джек», – завопила команда, которой я начал нравиться. Мы серьезно взялись за то, чтоб проучить фаворитов. Бифф Кинлен пробил пас прямо в руки Рея ДеЛучи в зачетной зоне, и мы выиграли 6:0. Остаток игры нам приходилось только размазывать Св. Иоанна и не подпускать их. То был величайший неожиданный крах сезона в Нью-Йорке. Мы на самом деле стали легендарными, то есть неофициальными чемпионами футбола подготовительных школ Нью-Йорка, и с таким скандалом! Тем вечером во «Всемирной депеше» в большом очерке рассказывалось, как «ХМ» сжульничал и ввел в игру профессионалов со всего Нью-Джёрзи, Бронкса, Пеннси, Масс., под видом «ловкачей», а так делать было некошерно. Но среди нас не было ни одного крупногабаритного «профи». Все мы были парнишки мелкие, относительно, за исключением ДеЛучи. Репортеры в ду?ше глядели на нас и качали головой. Кто, к чертовой матери, мог разбить Св. Иоанна?

Да как же, Св. Иоанн Дулуоз и ребята, само собой, и это может прозвучать смешно, только то был второй раз, когда в команде средней школы я участвовал в разгроме Подгота Св. Иоанна. Видишь ли, частная подготовительная школа ступенью выше обычной средней. Тот другой раз, описанный в «Мэгги Кэссиди», случился, когда я с палочкой начинал эстафету, за мной Джо Мелис, потом Мики Магуайр, за ним Джонни Казаракис, и мы на самом деле разгромили эстафетную команду Подгота Св. Иоанна в «Бостонском саду» с еще одним невероятным крахом (не то чтоб я сильно вложился в ту или другую победу, просто Св. Иоанна надо иметь у себя на борту).

Шутки в сторону, после той игры нас все боялись.

X

На День перемирия, к следующей игре, аж из самого Лоуэлла приехал мой Папаша Эмиль Дулуоз – только поглядеть, как я играю против Гарден-Сити, в Лонг-Айленде, а также проверить, как у меня с учебой, как обстоят дела в моем бруклинском пансионе, по театрам немного походить, поесть нью-йоркских стейков, вытащить меня город посмотреть и вообще немного развлечься. Само собой, мне хотелось перед папулей выпендриться. Забавный он человек, да и привычный к спортивным раздевалкам как бывший организатор борьбы да еще и бокса в Лоуэлле и окрестностях, он тусил рядом, пока мы переодевались, и с нами перешучивался, и тренеры ничуть против этого не возражали: а присутствие моего отца развлекало всю остальную команду. «У этого свихнутого Вдулуза до чертиков приятный отец». Никто из их отцов даже не осмеливался носа показать в раздевалке. Мы вышли и выступили против бедного Гарден-Сити и несколько им досадили, если тебе интересно мое мнение. К примеру, один раз, вбросив блокировку для Биффа Кинлена, я гляжу с земли и вижу – его здоровенные ноги бьют копытами вперед ярдах в 20, головой книзу, за линию ворот, детвору расшвыривает во все стороны. И несколько розыгрышей спустя, чтоб покрасоваться перед отцом и еще раз ему напомнить, какой-то несчастный пацаненок из Гарден-Сити вальсирует по своей левой, и в точности, как делал когда-то Халмало, только он в данном случае человек чужой, я откалываю тот же номер, подлетаю на полной скорости, как можно ниже, впутываюсь в его интерференцию и головой тараню его в законной и чистой подсечке под колени, от чего он отлетает на 10 футов. С поля на носилках.

Вот мне
Страница 12 из 17

уже становится нехорошо от футбола и войны. И от выпендрежа. Но после матча («ХМ» 27, Гарден-Сити 0) мой отец сияет и весь в восторге, пока мы в душе моемся. «Пошли, Джеки, мальчик мой, сегодня выйдем и вдарим по городу». И мы идем в стейковый ресторан Джека Делэйни на Шеридан-сквер, я еще без понятия, сколько времени суждено мне провести вокруг этой площади, в Гренич-Виллидж, в годы потемней, но и понежней, грядущие.

Ах это вечер Страстной пятницы, и я напишу, чего хочу.

XI

Неким манером, однако, я сторицей воздавал своему отцу за униженье его увольненья, потому что не желал (не желал?), не хотел идти в иезуитскую школу, скажем-ка прямо. Я не только хотел поступать в колледж Коламбиа в Нью-Йорке, дабы врубаться в город, а не, скажем, в Южную Излучину, или Бостон, или Дёрэм, С. К.,[6 - Северная Каролина.] но мне не нравилась мысль думать так, как говорят мне преподы в больших черных рясах, и закончить свои дни… ну, я не знаю, где я почерпнул это представление, дескать иезуитам нельзя доверять, но я читал об этом в истории все последние годы, и тут одна загвоздка, бац-гляди-ка, я теперь один из худших тайных иезуитов на свете, все, что я делаю, покоится на некоем проповедническом обращении в свою веру, все, что я написал, только приглядись пристальней. «У меня такое положение, где у иезуитов нет никакого права на меня злиться, а неиезуиты пускай вздыхают и отдыхают», – говорю я себе сегодня вечером. Каждому свое.

Что же на самом деле говорят иезуиты? Что все должны быть католиками, потому что другого выхода из тупика средневековой теологии просто нет. Но если мне нравится Паскаль, Блез Паскаль, их «враг» в семнадцатом веке, им попросту следует сказать, что Христос Сын Божий, потому что никто не может доказать обратного, мне на них следовало бы повестись. Однако сегодня я иезуит, тайный Генерал Ордена, как Улисс С. Грант, генерал, что качается в кресле-качалке с бутылкой… но больше об этом дальше, когда погружусь в историю суеты того, что воспоследовало от футбола и учебы в колледже, что привело к писательству и мыслительству, дорогая моя женушка.

И вот наступает, в общем, игра с Тоумом. Тоум – непобедимая команда (подготовительной школы) в Мэриленде, и ей абсолютно без разницы наша нынешняя обалденная репутация в Нью-Йорке. Вот они все такие выстроились. Я опять закинулся тем утром в Бруклине двумя сливочными с карамелью, та «тень» опять дважды прошла мимо окон кафе-мороженого, снова я еду на север города с Дядей Ником. На сей раз он как-то странно смотрит на меня.

Холодный солнечный день, вся банда из школы вопит на боковых линиях, и посреди первой четверти я получаю удар с рук, закрученный мне с линии подачи, и молюсь Богу, как бы не уронить, потому что не стану я поднимать руку и просить «честной поимки», что означало бы – поймать его и кротко коснуться им земли. Я знаю, что, как только поймаю его, на меня навалятся. Но едва он попал ко мне в корзинку, и они вот уже, высятся надо мной, крайние Тоума, которые со свистом прилетели по полю меня прижать, я мечусь вправо с хохотом, и юрко проношусь дальше мимо их вытянутых рук, и подлетаю к боковым, где вижу корешей моих, они ликуют: Билл Керески, Джин Мэкстолл, Джимми Уинчел (о них больше дальше), и я ору: «Эй, Билл! Эй, Джин!» – и, видя, как парень из Тоума подбегает пихнуть меня в толпу, я отруливаю, то есть отруливаю слово слишком медленное, я срываюсь влево, оставив всех («Джек Проворней, Джек Скорей!» – гласила картинка, которую Ма повесила на стенку у меня в комнате в Лоуэлле), и вот я вношусь во всю банду в центре поля. Я поймал удар с рук на своей 28-ярдовой линии, и теперь я в зоне полузащиты. Они все там. Лебреон мечет блокировку парню из Тоума, поэтому я снова подрезаю вправо и опять мчу к боковым. И опять парень из Тоума. Я снова резко сворачиваю влево, бросаю его там, еще один блок в зоне противника дает Хартманн, другой – ДеЛуча, еще один – Теодор, даже Фифа Кинлен катается в ногах у какого-то парня; я вижу, что мне остается только смотреть во все глаза и сдавать вправо еще 30 ярдов как можно быстрее. Добегаю до 5-ярдовой линии, и тут у меня незадача с кучкой из трех чуваков Тоума, мчу прямо на них, не сводя с них взгляда, словно бы намерен попробовать на них всех таран головой и так их разбросать, над чем им и думать-то смешно, это ж невозможно, раз они здоровые, но мозговитый вдруг увиливает опять вправо, оставляя их там менуэт плясать, и мы выигрываем матч 6:0, еще один крупный крах в подготах востока в 1939-м.

В той же игре, где-то в третьей четверти, я запулил быстрый удар ногой, которого никогда не забуду. (Теперь если Кинлену, Корелли et al.[7 - И пр. (лат.)] захочется повспоминать о том, как здорово они играли в той игре, и в других тоже, пусть их, а теперь мой черед.) Я на самом деле присел на корточки, словно бы поймать пас центрового и бежать, попятился, двинул по мячу самой правой стороной своей подвернутой внутрь стопы и закрутил по воздуху 55-ярдовый удар с рук, который затем прокатился еще 30 ярдов или около того по ветру и в конце упокоился на Тоуме-два или столь же ужасном для них развитии событий. А я даже пас бросил, по-моему, у меня второй пас в том году, задумка Суда Мэйхью как элемент внезапности, и довершил его, Кинлену, который его поймал и выбежал с первым голом за боковую.

В основном, ты можешь сказать, это я сам глазел на нашего тренера Мэйхью с изумленьем, более чем тем изумленьем, с каким он глазел на меня, поскольку впервые в моей официальной футбольной карьере тренер действительно выпустил меня играть всякую минуту всякого матча в аккурат в той манере, с которой я играть родился.

И мой Папс ему это написал.

А когда закончился матч с Тоумом и мы стали героями подготского футбола Нью-Йорка, ко мне сзади подкрадывается та «тень», трогает меня за плечо, это Дядя Ник, он мне говорит: «Не поешь сегодня столько мороженок – забьешь еще шесть голов».

Книга третья

I

После этого настало обычное почивание на лаврах, ожидание поступления в Коламбию следующей осенью, случайные киношки, случайные любовные делишки (?) (такого не бывает), потери не бестолковые, как бы там ни было, иными словами, раз я не играл в баскетбол (слишком коротышка) и мне не хотелось бегать в легкой атлетике, мне было нечего делать всю зиму, лишь наслаждаться своими новыми друзьями, занятиями тоже, всем гамузом праздности, который можно подытожить несколькими сжатыми эпизодическими фразами в одном абзаце, а именно:

Выходные на квартире у Рея Олмстеда с его родителями и младшим братом, в Ёнкерзе, роман там с Бетти, катание на коньках по Ёнкерзскому пруду и несколько поцелуев там и сям. Плут Гимбел вопит «привет» из своего авто с откидным верхом на танцах. Возбужденные перепалки из-за счета с Иззи Карсоном у него в квартире на Уэст-Энд-авеню. Сигара, подаренная мне сигарным фабрикантом. Футбольные матчи «Нью-йоркских гигантов» на «Участках поло» с Джином и его отцом. Центральный парк на заре. Чак Дерунян, армянский пацан, ставит мне старые пластинки Бикса на Вашингтонских высотах. Закуски у Джейка Крафта на Пятой авеню, невероятно толстые ковры и громадные мраморные статуэтки и аромат пальто в коридоре. Прогулки в метели по Бруклинскому мосту, в одиночку. Пробежка по Пятой авеню в центре очертя голову с парализованным
Страница 13 из 17

человечком на руках, с… секундочку, толкая парализованного человечка по нижней Пятой авеню в инвалидке, потом беру его на руки, сажаю в такси, складываю его инвалидную коляску, он говорит: «Спасибо, это была отличная пробежка! Я музыкальный издатель, моя фамилия Портер».

(Правда.) (Коул Портер в тайном отрыве?)

Все вздыхали, целуя Бэбзи Шлера, теперь уже, должно быть, самую большую на свете страхолюдину из отбивающих. Интервью у Гленна Миллера за кулисами театра «Парамаунт» для школьной газеты, и Гленн Миллер говорит: «Срань». Интервью у Графа Бейси в бальном зале «Савой» в Харлеме для школьной газеты, и Граф говорит: «Я хочу спокойных медных». Отираюсь вокруг лотков с едой в надежде повстречаться с героями Хемингуэя. Болтаюсь с ирландской компашкой «Хорэса Манна», Хеннесси, Галли Суифтом, О’Грейди, ступни торчат немного, и у них есть некий акцент. Та же банда на перекрестке в студгородке Коламбии, когда я навещаю там на выходных Хеннесси, теперь с Джеки Кэботом и прочими, включая одного неразговорчивого худенького паренька: Уильям Ф. Бакли-мл.! Воскресными утрами на Парк-авеню, выглядывая сквозь подъемные жалюзи спальни Дэйвида Ноулза, родители у него в отъезде, его горничная входит с завтраком. Ко всем до единого я домой в гости ходил. Декан Джон Голдтуэйт познакомил со мной своего сына перед оплетенным розами гранитным коттеджем в студгородке «ХМ», сегодня сынок, как выяснилось, – президент гигантской авиакомпании. В школе все хотят двух хорошеньких девушек из штата канцелярии, чтоб в раздевалках. Снимок класса, на который Дулуоз не является, слишком он где-то занят. На школьном спектакле близнецы Гёрсон вылезают из обоих концов ящика: оба выглядят одинаково: один из них впоследствии видел «насекомых в снегу» в Красном Китае. Джимми Уинчел, прыщавенький, играет на скрипке и гоняется за девушками аж до самой Ривьеры, как выяснилось, после чего ему пришлось кинуться в Бразилию с двумя миллионами. Джонатан Миллер смотрит на меня, сощурив глаза, из-за того, что сказал его отец. Галли Суифт играет в пинг-понг. Реджиналд У. Клайн, с нарочитым английским акцентом, говорит, что станет поэтом. Майк Хеннесси глядит на меня и говорит: «Флазм». Марти Чёрчилл зарабатывает лишние деньги, хоть и богач, тем, что выгуливает каждый вечер в восемь по верхнему Бродуэю старого инвалида. Рей Олмстед причесывает себе волосы с бровями Тайрона Пауэра. Джейкоб У. Гелзенхаймер серьезный, на альте. С. Мартин Гербер глядит в микроскоп. Эрн Солтер похлопывает себя по животу, как комик Джек Э. Леонард. Бифф Кинлен качает мне головой. Ирв Берг у микрофона. Джо Э. Голд, которого потом убьют на войне, приглашает меня к себе на выходные домой на Риверсайд-драйв, два его мелких старших брата обсуждают шелковые акции. Билл Керески глядит на меня и говорит: «Шлазм». Джин Мэкстролл дрыгается вдоль по Бродуэю, будто его таскает за собой Человек-Невидимка. Также смотрит на меня и говорит: «Фразм». Лайонел Смарт, глаза горят, заставляет меня слушать Лестера Янга на кларнете, тот играет «Вон там в Новом Орлеане», а на другой стороне «Я хочу маленькую девочку». Сай Зьюкоув плавает в бассейне великолепно спортивными рывками вперед.

II

Не столь уж и отменное появление в эпизоде. Как насчет вот? (Мне хочется дать тебе точную, но сжатую картинку того, как все было в той поистине замечательной школе.) Ибо то была компашка остроумцев. Ну, умников-то и в Лоуэлле полно, женушка, как тебе известно, но тут у нас нью-йоркские остроумцы большого города, и вот поясняю:

Скажем, как я говорю, что среди фантастических остроумцев этой школы Джимми Уинчел занимал практически первое место. Я был просто невинный спортсмен из Новой Англии (ну, не совсем невинный, но в смысле острого умия – да), но меня вдруг швырнуло в такое, что можно приравнять к академии зарождающихся Милтонов Бёрлов, их там сотни, и все острят и со всех сторон импровизируют, прямо на уроке, если удается, на поле, на переменке, в подземке по пути домой в центр собственно Манхэттена, по телефону среди ночи, даже много лет спустя в письмах, что писали друг другу из колледжа в колледж. Мы все в то время животики надрывали. Главную клаку официально могучих остряков возглавляли Билл Керески, Джин Мэкстолл, Марти Чёрчилл (ne?[8 - Урожденный (фр.).] Бемштейн), Майк Хеннесси, Галли Суифт, Пол О’Грейди и Эрн Солтер, но когда бы ни упоминался Джимми Уинчел, от одной мысли о нем на всех наваливалось нечто вроде потрясенных судорог. Он был до безумия остроумен. Настолько, что сейчас, сегодня, читая о его недавней проделке с двумя миллионами долларов, о которых упоминал, я хохочу – не потому, что мне это кажется смешным (да и по-любому Джимми все честно вернул – или попытался), а из-за того, что Джимми такой смешной, он как будто чуть ли не отколол эту свою последнюю шуточку, чтоб порвать всех весельчаков «ХМ» раз и навсегда (неким смутным манером в глубине рассудка у него, когда он сбежал в Бразилию, я по-честному серьезно полагаю, что так оно и есть, Боже благослови эту детку, даже когда состарится).

Подготский юмор всегда несколько замкнут. В «ХМ» в тот год употреблялось главным образом три элемента: (1) нечто вроде тарабарщины Эла Келли, «Флазм», «Шмазм» и т. д. (как я показывал), применявшейся, когда не подобрать нужного слова, юмор тут происходил в основном от конкретной подростковости подачи губой (детский же юмор), (2) говорить «мой» вместо «я», «твой» вместо «ты», «его» вместо «он», «Его напишет моему письмо» и т. д. в совершенно сумасбродном продолжении фаллической темы, обычной у пацанов, и (3) использование имен тех одноклассников, которые не «остряки» и не «спортсмены», а довольно невразумительные серьезные ученые, за своими очками изучающие Эро де Сешеля и Херба Ария, Хинду Куша и Военные Манювры, Луизу де Керуаль и невропатологические Spirochae pallidum[9 - Бледные спирохи (искаж. лат.).] с Профессором Лайонелом Гритингом в сумерках, и имена их, хоть почти неизменно и уморительные сами по себе (Бруно Големус, Мелвин Мандель, Отис Циммерман, Рэндал Гарстейн, Мэттью Гданьск), становились бесконечно смешнее, когда думал об их убогих, жалких замашках и смехотворных невнятицах в студгородской жизни и, соответственно, становился подвержен дурошлепским отлупам (иногда маленькие зловещие крохотули-четвероклассники с неразвитыми маскулинностями, естественно, скажем, но уже странные). Поэтому позднее я получаю письма в Коламбии от Джимми в Корнелле в 1940 году, которые звучат так: «Дорогой У – ок, после всех моих флазимодных базаров с тобой и т. д. ты должен ей сегодня вечером позвонить и спросить ее, когда Дик снова приедет в город и запрыгнет на моего. Значит, твоего я увижу в субботу. Я спущу в его весь груз этой недели… либо, иными словами, Дорогой Хрен Спуск, как тебе нравится эта бумажка, у меня столько Хрено-Спускательного, что, вероятно, придется своим внукам дарить, чтоб использовали вместо туалетной. Мне по правде ужасно жаль, что не написал твоему раньше, но мой немножко приподустал от переработки, а я знал, что твой не так устал, как мой, поэтому если мой перенапрягся, пиша твоему, твоему тоже нехило б перенапрячься и написать моему. Твоему перепадает? Моему да. Как там Гасси Резбин, Минни Скидай, Кися Кольпиц, Мордекай
Страница 14 из 17

Письмоносер, Ишмаэль Коммуневич, Ирландский Тенор Дауни Кукл и прочая пацанва? Я слыхал, Гейб Иррганг, Эндрю Лоренс Голдстейн, Тед Дрессман, Рей Фламм и ты на самом деле рвете себе сфероиды на футболе ради Тренера Лу Либбла в Коламбии и что ты и Мел Мандель, а также братья Гёрсоны в натуре пошли по городу» (все это зубрилы, с которыми я вообще не разговаривал, даже эдакие опытные тайные техники, учившиеся в нижних лабах). «Ты слыхал про парня, который пришел к врачу и говорит: „Доктор, проверьте, пожалуйста, мне почту“, а врач отвечает: „Вы почку имеете в виду?“ – а этот тогда: „А я как стазал?“… P. S. Кстати, С. Мартин Гербер шлет привет всем пацанам из ХМ, включая Джо Раппапорта и Акселя Финнкина». И письмо подписано: «Дж. Уинчел, Он Же Христиан Голдберг».

Но чтобы показать твоему еще, женушка, каково было учиться в этой школе, Билл Керески в то время попал в один класс с Джимми в Корнелле (то было год спустя, но значимо для объяснения школы в 1939-м) и попытался перещеголять Джимми следующим письмом: «Дорогой Джек, как все в Коламбии? Хеннесси и Мандель уже попали в баскетбольную команду? Жимик Уинчел меняет свой „шеви“ 31-го на „ветролом“ 32-го, поэтому мы свои катаем по Ик-Таке в манере последнего. Тут шел снег и холодрыга, как на свиданке среди зимы во Флашинге. Старшие по земляческой общаге заставили нас чистить снег, и я его чуть не отморозил, думаю, на следующей неделе будет посвящение, и мой уже просит пощады. Нам концы стесали за чрезмерный треп на жрачке, без наших абитурских прикидов. Тут такой зусман, что я думал, к нам не прикопаются, что без абитурских чепчиков ходим, но я выяснил, что у них тут особые зимние свинтеры для первокуров, которые полагается носить зимой. Они, вероятно, будут нас заставлять носить эти абитурские поддевки, даже когда у тебя амуры со студенткой. Передавай привет Ипатию Ипсатию, Клоду Клозетцу, Герцогу Гондону, Лизе Клизьме, Моше Мошону, Венере Венереальной, Ванде Вправьке, Стивену Сдрислу, Рассу Враскоряку, Шону Мошонку, Рису Пописяю, Рою Рельсоплюю, Вдую Сверху, Хоче Очень, Роде Размножай, Несси Нечистойе, Вале Вкучу, Ольге Оргии и Филлис Сифиллис. Пиши! Смотри не пропусти „Как важно быть Серьёзом“, где в главных ролях Реджи Кляйн и Ирви Склар. P. S. Шустрия Уст, Кроха Конч, Рон Дрян, Мармадьюк Адью, Менни Струи, Зэди Рай, Межда Протчим, Ихабод Ихоркров, Стэнли Стерилли, Шарлотта Сглотта, Том Торч, Юнис Низовис, Лес Полеплюшка, Луг Ваффель, Теренс Теръязык, Гас Кругосвет и Славий Фекал все про тебя спрашивали. PP. SS. Не забудь черкнуть словцо Аполлону Гольдфарбу и Арапахо Раппапорту». Все это лунный свет на лужайке, гостиные еврейского среднего класса Дж. Д. Сэлинджера, когда свет погашен, а тщетная подростковая двойная свиданка обжимается в парке, все эти детки, что стали финансовыми акулами, рестораторами с большой известностью, торговцами недвижимостью, воротилами универмагов, учеными, тут они бродили по коридорам школы с невероятными усмешечками, поджидая тиграми напрыгнуть на кого-нибудь со смертоубийственной шуточкой, свежайшей, академия остроумцев, я ж говорю, в конце-то концов.

III

В общем, у тебя возникло представление, из одной лишь этой мозаики, каково оно было после того, как завершился футбольный сезон, а затем, когда настало время выпуска, у меня не было денег купить белый костюм, поэтому я просто сидел на травке за спортзалом и читал Уолта Уитмена с листиком травы во рту, а на поле меж тем протекали церемонии с флагами. Потом, когда все закончилось, я подошел и влился ко всем, тряс руки всем вокруг, выпустился со средним баллом 92 и поехал в центр с Майком Хеннесси и его матерью к нему домой в студгородок Коламбии, угол 116-й и Бродуэя, который станет и моим студгородком осенью после лета в Лоуэлле. (В ту весну играл за «ХМ» в бейсбол, но нехорошо: я выбивал где-то 197, фу.)

Книга четвертая

I

Один чертов кризис после мля другого. Не стоит это печатать. Но буду. Это по-английски. Это ежедневная газета.

Неужто явился я на этот свет сквозь чрево моей матери-земли лишь для того, чтоб говорить и писать, как все прочие?

Потому что эта часть заинтересует тебя больше всего, женушка. Стояло лето 1940-го, и мне было нечего делать – только спать дома у себя в спальне теперь на Гершом-авеню, ходить купаться, когда хотелось, ходить надуваться пивом по вечерам в субботу с Джи-Джеем, и Елозой, и Скотчо, и парнями на Муди-стрит, отвисать, читая жизнеописание Джека Лондона, и пришпиливать длинные слова, которые не мог запомнить, выписывать их крупными буквами на полосках бумаги и пришпиливать по всей стене спальни, чтобы утром, когда проснусь, они бы пялились мне в лицо: кучка слов на стене: «Вездесущий», «Подспудный», «Демонологический», «Предприятие», «Мочеиспускание». Шучу просто. Просто зажигаю лампу в полночь прохладными лоуэллскими летночами и читаю Томаса Харди. И под воздействием Джонатана Миллера начинаю писать свой собственный извод «Хемингуёвых» рассказов, позднее… поздней голос звал меня с Гершом-авеню, которая, как тебе может быть известно, есть улица, где располагается «Потакетвилльский общественный клуб», которым раньше управлял мой отец, кегельбан и бильярдная. Па по-прежнему сбивал там кегли и гонял шары, но управляющим больше не был. Тем не менее в компании старого Джо Фортье-ст. он, бывало, орал так, что отголоски слышно по всему кварталу, а Джо матерился, аж уши в трубочку сворачивались, а река Мерримэк скисала в своих валунах. Огромные жирные звезды, мрачные от сала, глядели сверху вниз на меня, и люди от этого начинали думать о том, что говорил Торо о маленьких волдырях, что грузнеют на добрых осенних грушах, когда смотришь на них близко через увеличительное стекло: он говорил, что волдыри эти «волхвуют счастливые звезды», а красновато-коричневые яблоки макинтош в крапинку лишь вопят про солнце и его красноту. Я болтаюсь без дела, но вот по Гершом-авеню раздается зов: «Джек-ииии». Выхожу, гляжу вниз вдоль пятнадцати долгих ступеней уличного крыльца, и там стоит курчавый черноволосый мальчишка, странно знакомый. «Это не ты меня звал с улицы, когда мне было двенадцать, на Сара-авеню?»

«Ну, Сабби Саякис».

«Не на песчаной ли отмели я с тобой познакомился?»

«Да».

«Тебе чего?»

«Хотел тя увидеть, поговорить. Всегда хотел».

«А за каким чертом ты хотел меня увидеть?»

«Да ни за каким особо. Наблюдал за тобой».

«А, теперь я тебя вспомнил, греческий пацан, все толокся вокруг, бывало, а-а, с Цотакосом или какъево, на отмели, сам из Роузмонта».

«Когда речка разлилась в тридцать шестом, мы на Стивенз-стрит переехали».

«Ах, дааа», – сказал я, как У. К. Филдз, про себя думая: «И… ну?»

Он говорит: «Меня все зовут Сабби, а на самом деле мое имя Саббас… фактически – Саббас, Князь Критский».

«Князь Критский?»

«Ага, и я тебя знаю, ты Барон Жан Луи Дулуоз».

«Тебе кто это сказал?»

«О, я сходил на, э-э, Фиби-авеню и поговорил с Гасси Риголопулосом и еще кое с кем из твоих старых друзей, это просто в шутку, я просто хотел с тобой поговорить, всегда хотел. – Мы сели на приступке. – Ты читаешь Сарояна? – говорит он. – Томаса Вулфа?»

«Нет, кто это?»

Он говорит: «Я хочу пьесы писать, ставить, режиссировать их и самому в них играть: хочу носить белую русскую косоворотку с кроваво-красным
Страница 15 из 17

сердцем, нашитым поверх моего настоящего. Пойду этим летом в студенты Бостонской драматической школы. Ты мог бы писать пьесы».

«Кто тебе сказал, что я пишу?»

«Гасси говорил, ты написал очень красивую песню о девушке на карнавале, и О, еще он говорит, то есть он сказал, что письма твои – как стихи. Он говорит, ты говоришь, у него письма тоже ничего».

«Ну, у меня они все тут».

«А пошли возьмем по паре сливочных или пива, если хочешь, и просто поговорим про всякое? Знаешь, я раньше тоже ходил в Бартлеттскую школу и тоже знал мисс Уэйкфилд. Можем, вообще-то, навестить мисс Уэйкфилд, если хочешь, а ты знаешь Ронни Райана и Арча Макдугалда, они все тоже с тобой встретиться очень хотят, и еще ты бегал в легкой атлетике с моим лучшим другом Джоном Казаракисом, и он мне тоже про тебя рассказывал, как ты, бывало, ходил по Бостону после соревнований и ел гамбургеры в греческой жральне возле Эл и ничего не хотел иметь общего… Ты вообще читаешь, что ты читаешь?»

«Ну, я читал Харди, Торо, Эмили Дикинсон, Уитмена…»

Сабби: «Пока вполне солидно».

Я сказал себе: «О, ну что ж, разыграю этого чокнутого грека и пойду погляжу, что он такое». Вслух: «Я схожу влатаюсь сейчас, и пойдем пешком в центр, поглядим, нет ли где фиф».

«Фиф? это что?»

«Девчонок, пельмень ты», – надо было мне сказать, но я не сказал ничего, потому что, в конце концов, кто и в наши дни даже знает, что такое «краснучка», даже в Лоуэлле, Лоренсе, Хэверхилле, Конкорде, Мэнчестере, Лаконисе, Франконии, Сент-Джонзбери, Сент-Магоге или Хадсоновом заливе, да и в любую сторону к югу или западу либо, следует ли мне осмелиться сказать, и к востоку?

II

В общем, женушка, вот так я и начал наконец разговаривать с твоим братом Саббасом, который утверждал, будто он Князь Крита, коим, вероятно, и был некогда, а сам лишь недавно спартанского, сиречь маниаттийского, происхождения.

Крупный курчавый парень, думал, что он поэт, и был поэт, и по мере того, как мы с ним задруживались, он принялся наставлять меня в искусствах заинтересованности (как говорят в Мексике, interesa) в литературе и искусствах доброты. Я помещаю его в эту главу (с хитрецой говорю я) о Коламбии, потому что на самом деле он относится к тому периоду, что следовал за половым созреванием подготовительной школы, и внедряет дела серьезные.

Среди моих памятных подарков, ей-богу, – дружба с Саббасом Савакисом.

И я скажу тебе почему, обычной английской поезией: он певал мне «Начни бегин» громким гласом, шли ли мы по мосту, сидели в салунах, или просто у меня на пороге, или у его отца на пороге в Нижних нагорьях. Он орал мне Байроном: «Нет, бродить уж, как бывало, / Мы не будем по ночам…»[10 - Пер. В. Лихачева.] Не потому, что он погиб на войне, на береговом плацдарме Анцио ранен, умер в госпитале Алжира, Северная Африка, от гангрены, а то и, вероятно, разбитого сердца, потому что много других парней умерли во Второй мировой, включая тех, кого я уже упоминал в этой книге (Казаракис, Голд, Хэмпшир, другие, с кем я даже не знаю, что случилось), но из-за того, что памятки моей вязки просто ввязывают витязя в разум моей ночи. Вот это обычная английская поезия? Потому как, ладно, отличный он был пацан, как витязь, т. е. благороден, поэт, смазливый, чокнутый, милый, печальный, вот такого кому-нибудь бы да в друзья.

III

Вообще-то, тем летом я нечасто виделся с Саббасом, в основном то были старая банда и много купаний в Сосновом ручье, куда мы ходили 21/2 мили к нашему особому «Голожопому пляжу», как он звался, где, когда мне исполнилось одиннадцать, нежимся с бандой голяком на солнышке, а тут идет мой брат Марии, который меня учил в пятом классе в Приходской школе Св. Иосифа, весь в черном, ломится сквозь дроковые заросли подлеска, словно пришел меня карать: но вместо этого скидывает свое облаченье, и несется с воплями, и ныряет в ручей в одних трусах. Девчонкам приходилось кругаля мимо этого пляжа закладывать. А когда я уже подался в Коламбию в начале сентября, к началу футбольных тренировок, я был весь смугл, как Мухаммед Майи.

Фактически то было еще и лето, когда Па неожиданно увязался за нами с ребятами в тот 21/2-мильный поход одним особо жарким вечером, и он тоже, скинув с себя одежу, взвизгнул, и помчался в трусах к краю ручья, и прыгнул туда ногами вперед. Но весил он 250 фунтов, а сушь стояла весь август, и он приземлился стоймя в 3 фута воды и чуть не сломал себе лодыжку. У меня на самом деле чуть сердце не порвалось от вида: он такой счастливый в своем визжащем скачке – и вот уже валится в этой зловонной пинте воды.

Время для Соснового ручья всегда было на заре, когда вода прохладная, особенно в июне-июле, когда мы, бывало, устраивали подводные состязания на дальность и проплывали значительные расстояния, плеща пониже средь белых камней под собой. Больше 100 футов иногда я проплывал, это еще до того, как все мы начали курить. Джин Плуфф, бывало, делал двойной крендель шлепшлеп прямо с 30-футового насеста на дереве. Елоза, бывало, соскальзывал прямо в 6 футов воды и выныривал, будто бы скользя по поверхности блинчиком. Когда я тоже так пробовал (с 30-футового насеста), всегда втыкался в песчаное дно руками. Просто тот случай, когда валандаешься в траве, как вдруг говоришь: «Ай черт, ну и пекло», – и прыгаешь. Еще мы много играли в бейсбол на поле «Дрейкэтских тигров», заменой называется, когда тебе выпадает отбивать, и десяток раз стукнешь, если все время лупишь одиночные или круговые пробежки, – играешь, пока десять раз не вылетаешь, либо от высокого мяча, либо от махов поначалу, хотя никто из нас не парился их перегонять. Затем идешь на правое поле и постепенно возвращаешься обратно. Так мы и разминались время от времени вечерами перед пивофестами. В первый вечер все напились, буйная жаркая ночь на Муди-стрит, мы все были в таком приподнятом настроении, что хватали на улице любого и рассказывали им, что они Бог, стариков, других парней, всех, даже друг друга. Все закончилось блевотным борцовским матчем под звездами у стенающей реки с толпами пьянчуг, возвращавшихся домой, которые смотрели на нас и говорили: «Погляди-к на этих чеканутых пацанов, нажрались впервые в жизни, ты когда-ньть раньше видал таких жлобов?» Тогда-то я и начал зарабатывать себе репутацию «Загга», что было именем потакетвилльского городского пьяницы, который вечно воздевал руки, как Хью Херберт, и говорил: «Ту Ту». Я стоял с битой в сумеречной нашей бейсбольной игре, подающий жевал свой жвак и присматривался к знаку принимающего, я размахивал битой, гологрудый был из-за омарной красноты от сгорания на солнце, схваченного в тот день в жарком мареве в Лейквью, как вдруг подающий раскручивается, а я «свертываюсь» подготовиться, и этот чокнутый Джи-Джей орет: «Во как мы его звать будем… ЗАГГ!» И я глядел, как удар проносит мимо на уровне моей груди.

О Сабби Савакисе еще далее, то было следующим летом, 1941-го, мы больше с ним носились и погрузились в изученье поэзии и пьес, а еще ездили на попутках и крепили нашу дружбу.

IV

Но вот одни старые дружбаны, братья Ладо, предложили отвезти меня в Нью-Йорк к моему учебному году, потому что они собирались просмотреть Всемирную Ярмарку на Флашингских Лугах и запросто могли меня взять с собой за компанию, а я б им помог с горючкой, а не ехал на автобусе. И едет с
Страница 16 из 17

нами, на заднем откидном сиденье в старом купе 1935 года, волосы на ветру, распевая: «Уууиии, вот мы едем, Нью-Йорк!» – не кто иной, как мой старый Папаша, Эмиль, а? Я и 350 фунтов Папаши и багажа на заднем откидном, всю дорогу, а машина виляет сюда, виляет туда, наверно, от неподходящего распределения веса позади, всю дорогу до Манхэттена, 116-я улица, студгородок Коламбии, где мы с Па вылезаем с моими шмотками и идем ко мне в общагу, «Хартли-Холл».

Ну и сны тебе снятся, как задумаешься, что поступаешь в колледж! Вот стоим в эдакой безотрадной комнате, глядящей на Амстердам-авеню, деревянный конторский стол, кровать, стулья, голые стены, и один громадный таракан вдруг засвечивается. Больше того, заходит мелкий пацан в очочках, в синей ермолке и объявляет, что весь год будет моим соседом по комнате и что он присягнул братству «Ви Дельта Туту», а это у него ермолка. «Когда тебя посвятят, и тебе такую придется носить». Но я уже измышлял способы поменять себе комнату из-за этого таракана и других, которых потом увидел, побольше.

Мы с Па затем пошли в город, тоже на Всемирную Ярмарку, в рестораны, как обычно, а когда уезжал, он сказал, как водится: «Теперь учись, хорошо в мяч играй, слушай, что говорят тебе тренер и преподы, и попробуй только, чтоб старик твой тобой не гордился, а то и во всеамериканскую попадешь». Хрен там, война-то всего через год, а Англия уже под блицем.

Похоже, я выбрал футбол и подступил к самому краешку его вершины как раз в то время, когда ни для кого он уже значения вообще не имел, кого ни возьми.

В глазах у моего Па всегда стояли слезы, когда он со мной прощался, вечно слезы на глазах все последующие годы, он был, как моя мать часто говорила, «Un vrai Duluoz, ils font ainque braillez pi’s lamentez [Настоящий Дулуоз, они только плачут да жалуются]». И в ярость впадают тоже, ей-Бэ, как потом сама увидишь, когда моему Па наконец выпадет встретиться с Тренером Лу Либблом из Коламбии.

Потому что с самого начала я видел, что на меня тут будут тянуть ту же старую хренотень, что и в Лоуэллской средней школе. За линией схватки у первогодков там был хороший блокирующий пацан по имени Хамфри Уилер, но медленный, и тоже тормозной защитник по фамилии Ранстедт, ну вот и все. Совершенно никого ни с какими настоящими способностями и ничего похожего на банду в «ХМ». Фактически один из парней был мелок, медлителен, слаб, вообще ничего в особенности, однако начинать игру выпускали его, а не меня, и потом я с ним разговариваю и выясняю, что он сын начальника полиции из Скрэнтона. Никогда в жизни я больше не видел такой стремной команды. Тренером у первокуров был Ролф Файми, который отметился в Коламбии как очень хороший защитник, совершивший сенсационную пробежку против Флота, и та принесла им победу в матче в 1934-м или когда-то тогда. Человек он был хороший, мне Ролф нравился, но он, похоже, все время предупреждал меня о чем-то, а стоило главному тренеру Лу Либблу пройти мимо, всему из себя франтовому в каком-нибудь своем костюме из 100, он на меня и не глядел больше.

Факт тут был в том, что Лу Либбл был очень знаменит, поскольку в свой первый год тренером в Коламбии, пользуясь собственной системой, которую разработал в своей альма-матер, Джорджтауне, он выиграл чертов Розовый Кубок у Стэнфорда. То был такой сенсационный засвет в глаз всей футбольной Америке, что от него никто по сию пору не оправился, но случилось это в 1934-м, а теперь у нас 1940-й, и он с тех пор ничего стоящего со своей командой не совершил, и аж в 1950-е заехал, тоже ничего больше не делая. Думаю, его перенесла на себе та кучка игроков, что у него была в 1934-м: Клифф Монтгомери, Эл Барабас, et al., ну и неожиданность того своего чокнутого розыгрыша «КТ-79», с которым все потом год еще разбирались. Там было просто… ну, мне пришлось все равно на себе показывать, и ты поймешь, когда покажем.

В общем, вот я с командой первокуров Коламбии и вижу, что начинать игру мне тут не придется. Призна?ю одно: меня не поощряли, как поступал Тренер Суд Мэйхью в «ХМ», а психологически меня это повергало в унынье, и подачи с рук, например, у меня скисли. Не мог я больше хорошенько пнуть, а в быстрые пинки они не верили. Наверное, в голы тоже. Мы тренировались на «Поле Бейкера», на том поле, что позади. В сумерках виднелись огни Нью-Йорка за рекой Харлем, это прямо посередь Нью-Йорка было, даже буксиры мимо шли по реке Харлем, громадный мост пересекал ее, машин битком, я не понимал, что пошло не так.

Один здоровский финт я отколол – поменял комнату в общаге с «Хартли-Холла» на «Ливингстон-Холл», где не было тараканов и где, ей-Бэ, комната у меня была на одного, на втором этаже, с видом на красивые деревья и дорожки студгородка, и смотрела, к вящему моему восторгу, кроме Двора Ван Ама, на саму библиотеку, новую, с ее каменным фризом, обегающим вокруг, с именами, высеченными в камне навсегда: «Гёте… Вольтер… Шекспир… Мольер… Данте». Вот это больше походило на правду. Закуривая ароматную трубку в 8 вечера, я открывал страницы своей домашней работы, включал станцию «Дабью-кью-экс-ар» с непрерывной классической музыкой и сидел в золотом сиянии моей лампы, в свитере, вздыхал и говорил: «Ну, теперь я наконец в колледже».

V

Одна беда была: в первую неделю учебы у меня началась работа судомоем у раковин столового кафетерия – это чтобы не платить за еду. Во-вторых, занятия. В-третьих, домашка: т. е. прочесть «Илиаду» Гомера за три дня, а потом «Одиссею» еще за три. Наконец, в четыре часа дня ходить на футбольную тренировку и возвращаться к себе в комнату в восемь, сжирать прожорливые ужины сразу после за тренировочным столом в «Джон-Джей-Холле» наверху. (Много молока, много мяса, сухой тост, это было хорошо.)

Но кто на свете в здравом уме своем способен подумать, что все это можно успеть всего за неделю? И еще поспать немного? И дать отдохнуть истерзанным войной мышцам? «Ну, – говорили они, – это Лига Плюща, сынок, это тебе не колледж или группа колледжей, где получаешь себе „кадиллак“ и денег на карман только за то, что играешь в футбол, и не забывай, ты на Стипендии Университета Коламбиа и должен получать хорошие оценки. Кормить бесплатно тебя не могут, это против правил Плющевой Лиги против привилегий спортсменам». Но фактически вся футбольная банда Коламбии, и университетская, и первогодская, в среднем училась на четверки. Это правда. Нам приходилось вкалывать, как троянцам, ради образования, а старый седовласый тренер, бывало, тянул свое: «Все за ради славы, мальчики мои, все за ради славы».

Досаждала мне работа в кафетерии: потому что по воскресеньям он был закрыт и никому из работавших еды не доставалось. Полагаю, в этом случае предполагалось, что мы будем питаться дома у друзей в Нью-Йорке или Нью-Джёрзи или получать деньги на еду из дома. Вот тебе и степуха.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/dzhek-keruak/sueta-duluoza-avanturnoe-obrazovanie-1935-1946/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Екк. 1: 2, 12: 8. – Здесь и
Страница 17 из 17

далее примеч. перев.

2

Ассоциация молодых христиан.

3

Межрайонные скоростные перевозки.

4

Пер. А. Козлова.

5

Массачусетский технологический институт.

6

Северная Каролина.

7

И пр. (лат.)

8

Урожденный (фр.).

9

Бледные спирохи (искаж. лат.).

10

Пер. В. Лихачева.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.