Режим чтения
Скачать книгу

Мое сердце и другие черные дыры читать онлайн - Жасмин Варга

Мое сердце и другие черные дыры

Жасмин Варга

Main Street. Коллекция «Деним»

Одиночество и чувство вины за преступление, совершенное ее отцом, вынуждает шестнадцатилетнюю Айзел задуматься о самоубийстве. Но у нее самой не хватает смелости совершить этот шаг. На сайте «Уйти легко» она встречает юношу, который также принял решение расстаться с жизнью. Но чем больше времени они проводят вместе, обсуждая, где и как наступит их конец, тем больше девушке хочется остаться в живых. Сумеет ли она уговорить и Романа выбрать жизнь, а не смерть?

Жасмин Варга

Мое сердце и другие черные дыры

Памяти Эйдена Джоса Шейпера, любившего жизнь и научившего нас этой любви

Истинный путь открытия предполагает не поиск неизведанных горизонтов, а новый взгляд на уже известное.

    Марсель Пруст

Jasmine Warga My Heart and Other Black Holes

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Sanford J. Greenburger Assoc., Inc. и Andrew Nurnberg

Copyright © 2015 by Jasmine Warga

© Волцит П., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Вторник, 12 марта

Осталось 26 дней

В музыке, особенно в классической, особенно в «Реквиеме» Моцарта, заключена кинетическая энергия. Если как следует вслушаться, можно уловить дрожание скрипичного смычка над струнами, готового воспламенить ноты. Заставить их двигаться. А уж стоит нотам оказаться в воздухе, как они начинают сталкиваться. Искрить. Взрываться.

Я много думаю о смерти: как она выглядит? И как звучит? Взорвусь ли я, словно эти ноты, последними криками боли и затем навсегда умолкну? Или, быть может, превращусь в легкий шум, затухающие помехи – еле уловимые, да и то если вслушиваться…

Даже если бы я уже не грезила о смерти, то, поработав в колл-центре в «Такерз Маркетинг Концепт», определенно начала бы. Компании повезло, что согласно нашему контракту они свободны от каких-либо обязательств передо мной… На то есть свои причины.

«Такерз Маркетинг Концепт» – это телемаркетинговая компания, которая снимает офис в подвальном помещении среднесортного торгового центра, а я – их единственный сотрудник, который не настолько стар, чтобы помнить падение Рима. Ряды серых пластиковых столов, купленных, вероятно, оптом в «Костко»{ Костко (англ. Costco) – одна из крупнейших в США компаний-ритейлеров и одновременно сеть складов клубного типа. Продает товары по заниженным ценам, ориентируясь на компании и многодетные семьи.}, на каждом – телефон и компьютер. В воздухе ощущается застоялый запах плесени с нотами подгоревшего кофе.

Сейчас мы проводим исследование для турфирмы «Райские каникулы» на тему «Что людям важнее на отдыхе: качество еды и выпивки или обстановка в гостинице». Очередной номер из моего списка принадлежит Елене Джордж с Малберри-стрит.

– Алло? – раздается скрипучий голос.

– Добрый день, миссис Джордж. Меня зовут Айзел, я звоню из «Такерз Маркетинг Концепт» от имени фирмы «Райские каникулы». У вас найдется время ответить на несколько вопросов?

В отличие от своих коллег мне не удается произносить эти фразы красиво-напевно с правильными интонациями. До звездных сотрудников «ТМК» мне точно далеко.

– Да когда же вы все перестанете мне названивать! – И миссис Джордж бросает трубку.

Вы можете убежать, но вам не спрятаться, миссис Джордж. Я делаю пометку в журнале вызовов. Похоже, ее не интересует двухнедельный отпуск на Гавайях на условиях таймшера{ Таймшер – право пользоваться собственностью только в течение условленного времени.}. Не сложилось, «Райские каникулы».

Два звонка подряд – это не для меня, и я поворачиваюсь к компьютеру. Единственный плюс в моей работе – неограниченный доступ к интернету. Двойной щелчок по значку браузера – и я снова на сайте «Уйти легко», который так полюбила в последнее время.

– Эйзел! – рявкает мистер Палмер, мой начальник, как всегда коверкая мое имя. Никакая я не Эйзел! – Сколько раз тебе повторять, чтобы во время работы ты не отвлекалась на посторонние дела?! У тебя еще целый список! – Он тычет пальцем в журнал.

Мистер Палмер относится к тому типу людей, которые могли бы изменить всю свою жизнь, если хотя бы раз обратились к другому парикмахеру. Сейчас у него стрижка «под горшок», словно у нескладного шестиклассника. Может, я бы и раскрыла боссу глаза на то, что при его линии подбородка лучше носить короткий «ежик», но, боюсь, он вполне счастлив со своей миссис Палмер и никакого «нового себя» не ищет. Нет, не будем устраивать ему кризис среднего возраста.

Как ни противно это признавать, но я даже немного завидую мистеру Палмеру. По крайней мере, его можно подлатать, если он того захочет. Несколько щелчков ножницами – и он как новенький. А меня уже не починишь.

– В чем дело? – Мистер Палмер замечает, что я уставилась на него.

– У вас замечательные волосы, – отвечаю я, крутанувшись на стуле.

Кажется, я соврала: в моей работе две хорошие вещи – доступ в интернет и вращающийся стул.

– А?

– У вас замечательные волосы, – повторяю я. – Вы никогда не думали о том, чтобы постричься по-другому?

– Знаешь ли ты, что, нанимая тебя, я рисковал? – Он водит сморщенным пальцем перед моим носом. – Все в городе говорили мне, что с тобой будут проблемы. Из-за… – Осекшись, он отворачивается.

«…из-за твоего отца», – договариваю я про себя. Рот заполняет хорошо знакомый кисло-металлический привкус унижения. Моя жизнь четко делится на две части: до того, как отец стал «звездой» вечерних новостей, и после. На мгновение я представляю, как бы звучал этот разговор, если бы мой отец не был моим отцом. Думаю, мистер Палмер не стал бы говорить со мной так, словно я бездомная дворняжка, которая копается в его мусорном баке. Хочется думать, что он проявил бы больше деликатности, но теперь никто не заморачивается тем, чтобы держаться со мною тактично. А затем меня накрывает та мысль, которую я тщетно пытаюсь изгнать из своего сознания: «Ты бы все равно так себя чувствовала».

Я утыкаюсь подбородком в грудь, пытаясь эту мысль вытряхнуть.

– Извините, мистер Палмер, больше не буду.

Мистер Палмер не отвечает – уставился вверх на три огромных блестящих плаката, недавно украсивших заднюю стенку офиса. На каждом – Брайан Джексон в эффектной позе: на одном руки сложены на груди, на другом – вскинуты над головой в победном ликовании, на третьем плакате – прижаты к бокам в момент бега. Фотошоп сделал его кожу безупречной, но пепельно-русые волосы и ярко-голубые глаза не нуждаются ни в какой обработке. И я знаю – не раз проходила мимо в школе: его икроножные мышцы действительно такие мощные. Внизу каждого мегаплаката подписано крупными красными буквами: «Парень из Лэнгстона, штат Кентукки, – участник Олимпиады».

Здесь ничего не говорится о первом уроженце Лэнгстона, которого взяли в олимпийскую команду. Да этого и не надо. Глядя на мистера Палмера, рассматривающего фотографии, я знаю, что он думает о том, первом, парне. Почти каждый, увидев блестящий от пота лоб и мускулистые ноги Брайана Джексона, не может не вспомнить Тимоти Джексона, его старшего брата. А если кто увидит одновременно плакат и меня, тот уж непременно подумает о Тимоти.

Наконец мистер Палмер, оторвавшись от фотографий, поворачивается ко мне. Посмотреть мне в глаза он не может, так что, неловко откашлявшись,
Страница 2 из 12

обращается к моей макушке:

– Слушай, Эйзел. Может, тебе не стоит приходить завтра? Не хочешь взять выходной?

Я вдавливаю локти в стол, желая раствориться в сером пластике – синтетическим полимерам не нужны чувства. Я слышу стон моей кожи, расплющенной весом тела, а внутри меня звучит музыка Баха – Токката и фуга ре минор. Переполняемая мрачными тяжелыми звуками органа, я представляю себе его клавиши – они выстраиваются в ступеньки лестницы, которая приведет меня в пустое и тихое место. Место, где нет «ТМК», Палмера, где нет никого и ничего.

Мистер Палмер, неверно истолковав мое молчание как нерешительность, хотя на самом деле я просто парализована ужасом и стыдом, вытягивает руки вперед, собирая с них невидимую воду, словно после мытья. Я у многих вызываю это желание – начисто вымыть руки.

– Как ты, разумеется, знаешь, завтра мы обзваниваем людей от имени муниципалитета Лэнгстона, чтобы привлечь побольше зрителей на встречу Брайана Джексона. – Голос мистера Палмера на мгновение ломается, и он снова кидает быстрый взгляд на плакат, словно надеется, что сосредоточенное лицо атлета добавит ему мужества продолжать.

Чары Брайана, кажется, действуют: к мистеру Палмеру возвращается голос.

– Брайан приезжает на выходные со сборов, и городские власти хотят, чтобы жители устроили ему теплый прием. Я знаю, ты бы с удовольствием помогла, но, боюсь, некоторые наши клиенты могут почувствовать себя неловко, если ты будешь приглашать их на мероприятие, потому что… ну, в общем, из-за твоего отца и… – Он понижает голос, продолжая что-то бормотать, запинаясь, так что я уже ничего не понимаю. Какая-то смесь извинений, объяснений, обвинений…

Я изо всех сил стараюсь не рассмеяться. Мне говорят о моей непригодности для проведения телефонных опросов, а я цепляюсь за выбранное Палмером слово «клиенты». Не думаю, что люди, которых мы достаем своими звонками, считают себя клиентами. Скорее жертвами. А я – спасибо, отец! – заставлю любого почувствовать себя потенциальной жертвой.

Покраснев, мистер Палмер отходит от моего стола и, чтобы успокоиться, переключается на других: просит Мари прекратить жевать жвачку, а Тони – «впредь воздерживаться» от того, чтобы есть гамбургер на рабочем месте и пачкать жиром и крошками клавиатуру.

Как только мистер Палмер удаляется на безопасное расстояние, я снова открываю «Уйти легко». Если объяснять в двух словах, это сайт для тех, кто хочет умереть. В сети такого добра полно, на любой вкус: есть любительские сайты широкого профиля, есть «специализированные» – для тех, кто предпочитает определенный метод самоубийства, например удушение, или для узкого круга людей, вроде увечных спортсменов в депрессии. Всякой фигни навалом, но вот для дочери преступника-психопата ничего подходящего нет. Так что остается только «Уйти легко».

Дизайн сайта выполнен «в стиле строгой классики», если страничке для будущих самоубийц подходит такое определение: никакой флеш-анимации и убогих HTML-фокусов. Меня интересует прежде всего доска объявлений и форумы. И прежде всего раздел «Партнеры по самоубийству».

Большинство людей не осознает, как это на самом деле трудно – покончить с собой. Знаю-знаю: «самоубийство – выход для слабаков и трусов». Думаю, так и есть, в смысле да, я сдаюсь, поднимаю лапки. Убегаю от черной дыры своего будущего и от той, в кого боюсь превратиться. Но от того, что побег – это трусость, совершить его не легче.

Наверное, у меня слишком мощный инстинкт самосохранения. Тело, полное жизни, не собирается уступать отчаявшейся душе. Боюсь, как бы в последний момент тело, повинуясь дурацкому импульсу, не помешало мне, не остановило на полдороге. Неудачная попытка пугает меня больше всего. Я очень боюсь оказаться в инвалидном кресле, на диете из протертой пищи, под круглосуточным наблюдением какой-нибудь болтливой сиделки, которая будет бесконечно пялиться в «ящик» на тупые реалити-шоу.

Думаю, это должно выглядеть так: я нахожу еще одну унылую пародию на человека, который живет где-то по соседству, и последние приготовления мы совершаем вместе. Суицид за компанию, «делай как я», – должно быть, чертовски эффективно. Заверните! Беру!

Просматриваю объявления. Ни одно из них мне не подходит. Проблема либо в расстоянии (почему так много калифорнийцев хотят вышибить себе мозги? Разве жизнь на берегу океана не делает человека счастливым?), либо в возрасте (не хочу связываться со взрослыми и их семейными проблемами – домохозяйки, потерявшие смысл жизни, это не для меня).

Я и сама хотела дать объявление, но не придумала, что в нем написать, чтобы откликнулся нужный мне человек. К тому же нет ничего более жалкого, чем собраться с силами, заявить о себе вслух – и потом получить отказ. Быстро оглянувшись, я обнаруживаю, что мистер Палмер через нескольких рядов от меня массирует плечи Тины Барт. Он всегда это проделывает с Тиной. Может, не так уж он и счастлив со своей миссис Палмер.

Мистер Палмер замечает, что я смотрю на него. Состроив самую милую гримаску, я снимаю трубку и набираю следующий номер из списка: Самуэль Портер с Галвестон-Лейн. Одновременно с гудками телефона раздается пиканье компьютера. Проклятье. Вечно забываю убрать звук. Лаура – моя соседка, женщина средних лет, ее помада слишком яркая для ее желтушного цвета кожи, – поднимает брови. Я пожимаю плечами и выразительно шевелю губами: «Наверное, программа обновляется». В ответ она закатывает глаза. Похоже, у Лауры от рожденья нюх на вранье.

Мистер Самуэль Портер не отвечает. Видимо, пина-колады он не жаждет. Кладу трубку и возвращаюсь на сайт. Похоже, пиканье означало, что кто-то оставил на форуме партнеров по самоубийству новое сообщение. Так и есть. В теме письма «7 апреля». Посмотрим.

Не стану скрывать, это всегда казалось мне глупостью. Весь смысл самоубийства в том, чтобы навсегда остаться одному, и непонятно, при чем здесь еще кто-то. Но теперь все изменилось. Я боюсь струсить в последнюю минуту, боюсь, что-нибудь случится. Есть и другие причины, но лучше я не буду здесь о них писать.

У меня всего несколько условий. Во-первых, я не хочу делать этого с кем-то, у кого есть дети. Для меня это за гранью. Во-вторых, между нами должно быть не больше часа езды. Может, это и нереально, я знаю – сам живу у черта на куличках, но настаиваю. И в-третьих, мы должны сделать это 7 апреля. Дата не обсуждается. Нужны подробности – пишите.

Замерзший Робот

Я проверила статус Замерзшего Робота и попыталась не делать из его ника никаких выводов. Но, боже мой, Замерзший Робот! Понятно, что все мы здесь слегка – ну ладно, слишком – эмоциональны. Но этого явно занесло.

Замерзший Робот. Очевидно, это все же парень. Ему семнадцать – всего на год старше. Это хорошо. О, да он из Кентукки, из Уиллиса, – отсюда пятнадцать минут езды.

Внутри прокатывается горячая волна – если я правильно помню, так бывает при внезапной радости. Замерзший Робот появился как раз вовремя. Похоже, первый раз в жизни удача мне улыбнулась, и если этот первый раз пришелся на подготовку самоубийства, значит, Вселенная дает мне знак: и вправду пора…

Перечитываю сообщение. 7 апреля – почему бы и нет? Сегодня 12 марта. Продержаться еще месяц можно, хотя в последнее время и день –
Страница 3 из 12

вечность.

– Эйзел! – снова повторяет мистер Палмер.

– Да? – рассеянно отвечаю я и пытаюсь свернуть окно, пока он обходит стол. Его палец постукивает по экрану компьютера:

– Слушай, мне все равно, что ты делаешь в свободное время, но на работе не место посторонним занятиям. Понятно? – Голос его звучит как стон старого продавленного дивана. Если бы у меня осталась неизрасходованная жалость к себе, я бы отдала ее сейчас мистеру Палмеру.

Даю руку на отсечение, мистер Палмер ничего не знает о сайте «Уйти легко», думает, что я сижу на форуме фанатов хеви-метала или чего-то в этом роде. А вот и нет, я люблю классическую музыку. Кажется, мама не научила его не покупаться на стереотипы…

Если перед тобой шестнадцатилетняя девушка с непослушными кудрями, которая изо дня в день носит только темные рубашки в полоску, это еще не значит, что она не может слушать скрипку или фортепианные концерты.

Как только мистер Палмер отходит, раздается многозначительный кашель Лауры. Я поднимаю голову.

– У тебя что, дома нет интернета? – спрашивает она с неодобрением в голосе, прихлебывая дармовой офисный кофе. Ободок кружки измазан помадой богомерзкого цвета – точно ягоды давили.

– А у вас что, дома нет кофеварки?

Лаура пожимает плечами, но только я успеваю подумать, что разговор окончен, как она продолжает:

– Послушай, работа – не место договариваться о свиданиях. Для этого есть свободное время. Из-за тебя у всех остальных будут неприятности.

– Хорошо, – я снова опускаю взгляд на клавиатуру. Бесполезно объяснять Лауре, что я договариваюсь не о свиданиях. По крайней мере, не о тех, о которых она думает.

Именно в эту минуту, задумчиво рассматривая крошки сырных крекеров, застрявшие в щели между клавишами Н и Г, я решила написать Замерзшему Роботу.

У нас с ним будет «свидание»: 7 апреля.

Среда, 13 марта

Осталось 25 дней

Физика – единственный школьный предмет, который мне по-настоящему нравится. Особых способностей у меня нет, но на физике можно хотя бы получить ответы на интересующие меня вопросы. С раннего детства я с восхищением наблюдала за тем, как что работает. Я любила разбирать игрушки, чтобы понять, как они устроены, и долго изучала отдельные части, например колесико машины или руку куклы (моя сводная сестра Джорджия так и не простила мне ампутацию конечности ее любимой Барби). Однажды я разобрала отцовский будильник. Войдя в комнату, папа обнаружил меня на потертом бежевом ковре среди раскатившихся вокруг батареек.

– Что ты делаешь?

– Разбираю, чтобы научиться чинить.

Отец положил руку мне на плечо – я помню его руки, большие, с сильными мощными пальцами, такие руки одновременно пугают и вселяют чувство защищенности, – и сказал: «Знаешь, Зелли, в мире и так полно разрушенных вещей, не стоит ломать их просто для развлечения».

Эти часы так и пролежали на полке разобранными несколько лет, пока я их наконец не выбросила.

Как бы то ни было, в физике, по крайней мере, есть толк. В отличие от литературы, где мы уныло читаем унылых поэтов. Не зажигает. Миссис Маркс из кожи вон лезет, пытаясь объяснить нам, что хотели сказать авторы. По-моему, яснее некуда – они пытались сказать: «Я отчаялся и хочу умереть». Невыносимо смотреть, как одноклассники препарируют строчку за строчкой, разбирают оттенки значений, выискивают потаенный смысл. Да нет там никакого смысла. Каждый, кто хотя бы раз чувствовал одиночество и полную пустоту, подтвердит: в депрессии нет ни красоты, ни тайны.

Депрессия – это тяжесть, от которой невозможно избавиться, от которой невозможно убежать. Она разъедает тебя, лишая сил, и любое ерундовое дело – даже шнурки завязать или бутерброд съесть – превращается в подвиг, словно покоряешь Эверест.

Депрессия становится тобой. Она в костях и в крови. И если я что-то успела узнать о ней, то именно это: убежать от нее невозможно.

И я уж точно разбираюсь в этом куда больше своих одноклассников. Противно слушать, как они разглагольствуют о том, о чем и понятия не имеют, тыкаясь туда-сюда, как слепые котята. Миссис Маркс предлагает: «Давайте разберем эту строчку. Джон Берримен{ Джон Берримен (англ. John Berryman, 1914–1972) – американский поэт. – Прим. ред.} говорит: “Жизнь, друзья, скучна”. Как вы думаете, что он имеет в виду?»

В классе поднимается шум: «Ему не с кем пойти на свидание в субботу вечером» или «Футбольный сезон закончился, и по телику нет ничего хорошего». Вот бред.

Нужны адовы усилия, чтобы не встать и не крикнуть: «Ему было чертовски грустно. Вот и все. Он знал, что в его жизни никогда ничего не изменится. Спасения нет, и эта блевотная жизнь будет тянуться бесконечно, однообразно и невыносимо. Смертельная скука, грусть, тоска, тлен и безысходность. Он просто хочет, чтобы это закончилось». Но для этого мне нужно заговорить, а это против моих правил. Я не высовываюсь. Почему? Потому что мне чертовски грустно. Миссис Маркс иногда так смотрит на меня, словно знает: я понимаю Джона Берримена, – но никогда меня не спрашивает.

На физике, по крайней мере, не нужно стараться изо всех сил усложнять простые вещи. Наоборот, физика превращает сложное в простое.

Мистер Скотт пишет на доске уравнение. Мы изучаем движение брошенного тела, рассматриваем, как оно ведет себя под действием силы тяжести. В задаче полно параметров, например угол, под которым тело было запущено, его начальная скорость.

Я впадаю в транс. Цифр слишком много. Мысли уносятся к проблеме земного притяжения. Иногда я думаю, что это действительно проблема. Притяжение создает у нас ложное чувство устойчивости, хотя на самом деле мы всего лишь движущиеся тела. Сила тяготения удерживает нас на Земле, не дает кувыркаться в пространстве, беспорядочно сталкиваясь друг с другом и превращаясь в кровавое месиво.

Хотела бы я, чтобы тяготение исчезло и все бы в месиво и превратилось.

К несчастью, грезы наяву не ответ на вопрос мистера Скотта.

– Айсел, какой высоты достигнет мяч?

Я даже не знала, что речь в задаче шла о мяче. Остается только хлопать глазами.

– Айсел… – Мистер Скотт все еще надеется получить ответ. Он произносит мое имя с испанским акцентом, усвоенным, видимо, лет сто тому назад в университете. Но мое имя не испанское – оно турецкое. Мистер Скотт, пора бы уже сложить этот пазл…

– Ну…

– Мисс Серан, «ну» – это не численное значение. – В ожидании он прислонился спиной к доске.

Класс начинает ржать. Физик предупреждающе покашливает, но это не помогает – контроль уже потерян. По партам пробегает шепоток, сливающийся в издевательское змеиное шипение. Но мне все равно: что бы они ни сказали, это не может быть хуже бессонных ночей, когда только и мечтаешь выдрать из каждой своей клетки гены с их проклятой наследственностью.

Звонок. Мистер Скотт торопится дать нам домашнее задание, но почти все сбегают, даже не записав. Я остаюсь и старательно отмечаю номера задач в тетради. Учитель наблюдает за мной, грустно улыбаясь. Интересно, будет ли он скучать по мне после… того?

Когда класс пустеет, я наконец поднимаюсь и бреду по коридору, не отрывая глаз от грязного пола. Потом заставляю себя переставлять ноги чаще; хуже самого урока физкультуры – только опоздание на него. А я не в настроении бегать штрафные круги.

Наш тренер,
Страница 4 из 12

мистер Саммерс, твердит, что бег очень полезен для сердца и продлевает жизнь. Только не мне.

Это самая отвратительная часть дня. Нет, дело не в приседаниях и упражнениях с мячом. Я ненавижу проходить мимо из-за мемориальной доски – монументального свидетельства преступления моего отца. Каждый раз убеждаю себя не смотреть, опустить голову, срезать угол. Но против воли обязательно поднимаю глаза и чувствую, как перехватывает дыхание. Огромная, сверкающая серебром доска в память о Тимоти Джексоне, чемпионе штата в беге на 400 метров, висит на стене прямо перед физкультурным залом и напоминает всем и каждому, что Тимоти Джексон мог бы стать первым олимпийцем из Лэнгстона, если бы трагически не погиб в возрасте восемнадцати лет.

О том, что это мой отец разбил олимпийские мечты целого города, на доске нет ни слова – хотя они могли бы там быть. Каждый год в день рождения Тимоти новости пестрят специальными репортажами, чтобы никто, не дай бог, не забыл. Никто и не думал забывать, хотя со смерти Тимоти прошло три года. Особенно теперь, когда Брайан Джексон готовится выступить в забеге на 400 метров. Да-да, в том же виде спорта. Исполняет мечту старшего брата… Ну разве могут местные журналисты упустить такую историю? И школьным коридорам без нее, понятное дело, не обойтись…

Я заставляю себя быстрее миновать сияющую доску и, прижав сжатые кулаки к бокам, вхожу в зал. Солнце отражается в полированном полу, а я раздумываю: что же мои одноклассники станут делать со своими ненавистью и страхом, когда меня здесь не будет? Не могу дождаться этого чудного мгновения.

Среда, 13 марта

Осталось 25 дней

Дома я застаю маму за кухонным столом. Кухня у нас крошечная и узкая – вытянув руки, можно упереться ладонями в стены цвета мяты.

Мама сосредоточенно разбирает счета, но услышав, как хлопает дверь, поворачивается ко мне. Опять то же выражение лица, каким она приветствует меня последние три года: будто морщится и хмурится одновременно.

Раньше я проводила всю неделю с отцом, а выходные с мамой. Но когда отца увезли в тюрьму, у мамы не осталось выбора, и я стала жить с нею и Стивом.

До этого мать смотрела на меня со смесью любви и грусти – я была окном в ее прошлую жизнь, в ее сладкие с горчинкой воспоминания. Темные миндалевидные глаза туманились, голова клонилась вперед, темно-русые волосы падали на плечи, и она крепко стискивала мои руки, словно так я могла перенести ее во времени назад. Я была для нее словно зажившая рана: уже не болит – так, слегка саднит, напоминая о прежних днях. И мне втайне нравилось быть ее проводником в прошлое, ее связью с Турцией, с моим отцом, с молодостью.

Все изменилось три года назад. Теперь я живу с нею, Стивом, Джорджией и Майком. В их счастливом доме я чувствую себя незваной гостьей, хотя знаю, что мама меня никогда не попрекнет. И я кажусь себе уже не малозаметным шрамом, а открытым гнойником. Не все меняется к лучшему.

Наконец она произносит:

– Ты сегодня рано…

С каждым днем в ее речи все меньше и меньше турецкого и все больше южного. Нет, «южный» – не совсем правильное слово. В Кентукки говорят не с очаровательным акцентом «Унесенных ветром», а скорее в стиле блюграсс{ Разновидность музыки кантри.} или Полковника Сандерса{ Основатель сети закусочных KFC, изображенный на ее логотипе.}. Я всегда очень старалась, чтобы у меня такой не появился. Но теперь думаю: если мне все равно не дожить до семнадцати, зачем учиться говорить правильно?

– А мне сегодня не нужно на работу, – заявляю я, умолчав о «неудобстве», которое, по мнению мистера Палмера, доставлю клиентам. Мистер Палмер – король эвфемизмов. Они бы прекрасно поладили с мамой, учитывая, что содеянное отцом она называет не иначе как «тот несчастный случай». С недавнего времени она делает вид, что вообще ничего не произошло. Как будто, если не упоминать о чем-то, все само собой сотрется. Срочно в номер: не сотрется! Уж газетчики постараются.

В кухне появляется Джорджия. Помпоны чирлидера она швыряет на поцарапанный деревянный стол. Медового цвета волосы собраны в высокий хвост.

– Ты ведь придешь на игру сегодня вечером?

Она спрашивает маму, не меня. Я для нее не существую.

Джорджия – моя сводная сестра по матери, но, глядя на нас, этого никогда не скажешь.

– Сделаю все возможное, – отвечает мама. Перевожу: скорее ад замерзнет, чем мама не придет посмотреть, как ее Джорджия поддерживает баскетболистов средней школы Лэнгстона. Хотя она и новичок, ее уже приняли в команду чирлидеров. Большое дело. Правда, такое ощущение, что в отличие от других видов спорта в чирлидинге отбор проводят по размеру груди.

– Это финальная игра, – еще раз напоминает Джорджия все тем же уверенным голосом человека, который привык добиваться своего. У нее это здорово получается. Сестра всегда была мастером манипуляций. Когда случилась эта история с моим отцом, ей тоже пришлось не сладко, но она почему-то сумела все повернуть себе на пользу.

Помню, через несколько месяцев после суда я увидела Джорджию с каким-то парнем. Они разговаривали в коридоре, а я подслушивала из-за угла, чтобы прийти на выручку, если понадобится. Правда, Джорджия никогда не нуждалась в моей помощи.

– Да, – ответила она на вопрос, которого я не расслышала, и принялась нервно теребить бусы из ракушек – мой подарок на день рождения два года назад. – Айзел мне сестра, но он не мой отец.

– Но ты его видела? – Парень умирал от любопытства. Судя по светло-пшеничному цвету волос, это был мой одноклассник Тодд Робертсон, красавчик, которого все считали похожим на главного актера из этой популярной вампирской киносаги. Джорджия тогда училась в шестом классе, но, судя по блеску в глазах, уже знала, кто такой Тодд.

Сестра сморщила нос, словно задумавшись над вопросом:

– Да, пару раз.

– Правда? – переспросил Тодд, очевидно надеясь, что Джорджии есть чем его удивить.

– Конечно, – продолжила она, – он был членом семьи.

Тодд наклонился ближе, чтобы не пропустить подробности.

– Если хочешь, могу рассказать тебе пару баек из склепа, – предложила она игриво.

Помню, я рвала и метала из-за того, что она зарабатывала популярность, выдавая «секреты» семьи, но в конце концов решила: пусть все идет как идет. Джорджия есть Джорджия, чего еще от нее ждать. И потом, нельзя винить человека за то, что он старается выжить. То же можно сказать и о моих бывших друзьях, которых у меня всегда было немного. Почти все они отреклись от меня, как только новость о преступлении облетела школу. Нет, были и те, кто пытался поддержать и утешить. Особенно Анна Стивенс, моя лучшая подруга. Бывшая. Я сама оттолкнула Анну, зная, что для нее лучше всего держаться от меня подальше. Надеюсь, ей это помогло.

Джорджия проплывает вокруг кухонного стола и усаживается на стул.

– Думаю, у нас отличные шансы выиграть. Это будет историческое зрелище. Ты должна прийти, мам!

Долгая пауза. Мама набирает побольше воздуха и произносит:

– Почему бы тебе не пойти со мной?

Я оборачиваюсь, уверенная, что вошел мой младший брат Майк. Правда, вести себя тихо совсем не в его стиле: натура баскетболиста рвется наружу. Мама постоянно ему выговаривает, но, по мне, в этом нет ничего страшного.

– Это ты мне предлагаешь? – спрашиваю я
Страница 5 из 12

совершенно серьезно. Джорджия молчит, однако я вижу выражение ее лица – словно глотнула скисшего молока. Она бы никогда не обидела меня при матери, но протестует всем своим видом, каждым жестом. Что поделать: у меня черный пояс по способности раздражать людей.

– Да, тебе, – говорит мама, слегка вздрогнув. Иногда я убеждена, что даже она меня боится.

– Спасибо за приглашение, но нам задали целую кучу. – Подхожу к буфету и беру шоколадный батончик. Иногда я ужасно прожорлива. Это странно: как будто пытаешься заполнить едой пустоту внутри себя. А в другие дни едва заставляю себя отщипнуть кусочек хлеба.

Сегодня я беру шоколад скорее напоказ. Не хочу давать маме повод для волнения. Она и так не очень-то скрывает, что анализирует мое поведение, выискивая признаки отклонений в душевном здоровье, и я делаю все возможное, чтобы утаить от нее свое состояние. Когда меня не станет, надеюсь, она не станет корить себя из-за того, что недоглядела.

– Удачи! – с притворным энтузиазмом машу рукой и отправляюсь наверх в свою комнату. Ладно, в нашу комнату. Но сегодня вечером, пока Джорджия на игре, она только моя. В комнате сразу забираюсь на кровать, натягиваю на голову серое одеяло и представляю себя посреди океана. Волны швыряют меня, вода заливает легкие, в глазах темнеет. Я представляю, как потенциальная энергия моего тела превращается в кинетическую энергию перехода в ничто. Я тихо мычу себе под нос реквием Моцарта, пытаясь представить себе, как это будет, когда свет померкнет и навеки воцарится покой. Не знаю, какими станут мои последние мгновения, будет ли мне больно или страшно, но можно надеяться, что это закончится быстро и навсегда.

7 апреля… Скоро.

Иногда то, что я по-прежнему утешаюсь классической музыкой, кажется мне признаком безумия – ведь это отец научил меня ее любить! Он обожал классику: Баха, Моцарта – да кого угодно. Он мало что прихватил с собой, когда эмигрировал в Америку, – в основном это были записи. Помню, когда я была маленькой, он вставлял кассету в «бумбокс», что «жил» на прилавке в его магазинчике, и рассказывал мне истории из своего детства: как он играл с отцом в шахматы на гладкой доске из алебастрового камня или обмерял ноги покупателей в обувном магазине своего дяди. Он говорил, а я танцевала вокруг, неуклюже пытаясь попасть в ритм, и падала, когда музыка становилась слишком быстрой.

Однажды он усадил меня рядом и велел:

– А теперь слушай по-настоящему, Айзел. – Его темные глаза расширились, взгляд стал сосредоточенным. – В музыке ответы на все вопросы. Ты понимаешь?

Я слушала, слушала изо всех сил, стараясь запомнить каждую ноту. На самом деле никаких ответов я не уловила, но ни за что бы в этом не призналась – не хотела, чтобы отец выходил из себя и выключал музыку или запирался в спальне на полдня, как он иногда делал. С ним всегда было так – словно идешь по льду: прокатиться здорово, но того и гляди упадешь.

Я зажмуриваюсь – лучше прогнать эти воспоминания. Свернувшись в кровати, снова и снова мысленно пою реквием, сжав губы. И музыка подсказывает только один ответ: 7 апреля.

Стены нашего старого щитового домика ужасно тонкие, и мне слышно, как мама с Джорджией хлопочут на кухне. Я представляю, как они обнимают друг друга: руки Джорджии на тонкой маминой талии, а мама перебирает пальцами сияющие волосы своей любимицы. Они дополняют друг друга, подходят, словно ключ к замку, как и положено матери с дочерью. Со мной никогда такого не было: слишком резки выступы, слишком остры края.

Вот что нужно написать на моей могильной плите: «Айзел Лейла Серан – девочка, которая никому не подходила».

А раз я никому не подходила – что до ареста отца, что после, – маме без меня будет только лучше: мои кудрявые черные волосы и заостренный нос перестанут напоминать ей об отце. Как и круглые щеки с ямочками. Особенно ямочки. К счастью, они появляются, только когда я улыбаюсь, а в последнее время это происходит нечасто.

Когда меня не будет, мама перестанет просыпаться по ночам и мучиться мыслью, не сидит ли и во мне ген убийцы, готовый проснуться в любой момент и заставить меня взорвать школу или совершить нечто ужасное. Она не переживет этого еще раз: полиция, репортеры, сплетни. Знаю, она гонит такие мысли прочь, но в глубине ее души живут страх и сомнения. Ее выдают настороженные взгляды исподтишка и наводящие вопросы, когда она пытается понять, насколько я не в себе.

Мне хочется сказать: я не такая, как отец, мое сердце бьется ровнее, кровь не вскипает так бурно, я не сорвусь… Но я не уверена. Может быть, печаль – предвестница безумия? Может, в нас обоих – одна и та же потенциальная энергия?

Все, что я знаю, – это то, что не рискну остаться здесь и однажды очнуться чудовищем. Я не могу поступить так с мамой.

И с остальным миром.

Среда, 13 марта

Осталось 25 дней

Участие Джорджии в баскетбольном матче – единственное хорошее событие за день: дом, а значит, и компьютер полностью в моем распоряжении. Обычно зависнуть в Сети надолго не получается. По крайней мере, без присмотра. В доме только один компьютер, и тот совсем допотопный. Он думает медленнее, чем ковыляет трехлапый пес, а клавиатура покрыта липким слоем фруктового пунша, которым его регулярно подкармливает Майк.

Стив, которого мама считает мужчиной своей мечты – состоятельным, порядочным, преуспевающим бизнесменом, – на самом деле просто работает на соседней улице на заводе фирмы «Спаркл», где производят второсортную зубную пасту и средство для полоскания рта, поддерживая на плаву экономику Лэнгстона. Конечно, Стив честно зарабатывает на жизнь, не то что мой отец. Но купить нам всем по ноутбуку он не в состоянии, а значит, остается пользоваться этим хламом.

Но сегодня вечером старая развалина только моя. Захожу на «Уйти легко». Страница грузится минут десять – платить за скоростной интернет Стив тоже не считает нужным. Наконец сайт открылся, и я вижу новое сообщение от Замерзшего Робота.

Если ты серьезно, нам нужно обсудить время и место встречи. Ты точно уверена в себе? Не хочу, чтобы меня кинули.

Роман

Не могу поверить: человек, называющий себя Замерзший Робот, еще и подозревает меня! Значит, его настоящее имя Роман – на мой вкус, ничем не лучше его ника. С трудом подавив желание подписаться Юлий Цезарь, отвечаю без шекспировских насмешек:

Мое решение неотвратимо, как инфаркт. Я серьезно. И я действительно из Лэнгстона. Где встретимся?

Еще некоторое время зависаю на сайте. Свежее объявление: партнеры Элмо Рейнз и Тибейкер-14155 совершили прыжок. Не знаю, откуда Советское Лето-231 получил эту информацию, но надеюсь, у нас с Замерзшим Роботом тоже все получится. Меня пробирает дрожь, в горле стоит комок. Боже, все так начинает закручиваться. Глядя в низкий потолок гостиной, раздумываю, хватило бы у меня духа повеситься. И думать нечего: тогда бы и помощь сайта не потребовалась.

Электронная рухлядь издает звук, похожий на дверной звонок, и я чуть не подскакиваю. Замерзший Робот ответил. Похоже, он тоже настроен серьезно.

Как насчет завтра вечером в 17.30? Можем пересечься возле уличного кафе в начале 136-го шоссе. Знаешь такое? Это вроде недалеко от тебя. На мне будет красная кепка.

Роман

Странно, что этот Замерзший
Страница 6 из 12

Робот, он же Роман, предлагает встретиться в таком людном месте. Думаю, хочет показать, что он не маньяк. С другой стороны, окажись он серийным убийцей, это как раз то, что надо. По крайней мере, все бы закончилось быстро. Конечно, если он не из тех, кто пытает своих жертв. Такое мне бы не подошло. Хочу мгновенной смерти. Говорила же: я трусиха.

Отвечаю, что согласна, и назначаю время – 5:30 вечера. Обычно я заканчиваю работу ровно в пять – совру маме, будто работаю сверхурочно, это нетрудно. Мне все же не нравится, какое место он выбрал для встречи, но не будем все усложнять с самого начала. Такие кафешки популярны среди таких, как моя сестра, – а после футбольных или баскетбольных матчей там и вовсе толпа: чирлидеры скидываются на молочный коктейль, баскетболисты лопают картошку фри с сыром и чили. Фу, тошнит от одной только мысли.

Надо ли говорить, что такое место не для меня? Хотя какое для меня?

Выключив компьютер, возвращаюсь наверх и сажусь за учебник физики. Странно: чем ближе дата моей смерти, тем больше желания учиться – не хочу окочуриться идиоткой?..

Так, что там назадавал физик? Мы начали тему сохранения энергии. Мистер Скотт объяснил, что энергия не может быть создана или уничтожена, она лишь переходит из одного состояния в другое: потенциальная превращается в кинетическую, та – обратно в потенциальную, но не исчезает. Мне это не очень понятно. Может, практическая часть пойдет лучше… Внимательно читаю условие задачи: «Парашютист, имеющий массу 65 кг, находится в самолете на высоте 600 м над землей. Какова потенциальная энергия парашютиста перед прыжком?»

Карандаш дрожит в руке, и я борюсь с собой, чтобы не сунуть его в рот и не начать грызть. Проблема не в задаче: подходящую формулу я знаю, и калькулятор не подведет. Но я не понимаю, куда денется вся энергия моей жизни, если она не может исчезнуть. От этой мысли сжимается желудок.

Вот вам моя собственная задача: «Айзел Серан, возраст 16 лет, висит под потолком на высоте 2,5 метра, весит 52 килограмма. Какова ее потенциальная энергия? Что произойдет с этой энергией, когда Айзел умрет? Во что она воплотится?»

Есть ли у мертвого тела потенциальная энергия или она превращается во что-то еще? Может ли потенциальная энергия испариться, став ничем?

Ответ неизвестен. И эта неизвестность не дает мне покоя.

Четверг, 14 марта

Осталось 24 дня

Своей машины у меня нет, но Стив разрешает брать его старый «Форд Таурус», чтобы добираться до работы. Салон пропах прогорклым жиром просроченного фастфуда, сиденья протерты, но двигатель еще пыхтит, а значит, для меня сойдет. Стив купил его у своего приятеля несколько лет назад. Когда Джорджии исполнится шестнадцать, это будет ее тачка. К счастью, делить развалюху с сестрой мне не придется.

Выезжаю со стоянки «ТМК» и поворачиваю налево, к шоссе 136. Дорога тряская, вся в выбоинах. Никто не хочет платить налоги на ее ремонт, а жаль – с нее открывается неплохой вид на реку. В реке Огайо нет ничего особенного: вода грязная, мутная, покрытая пятнами подозрительного происхождения, но это неважно. Важно, что в бегущей воде есть что-то магическое: река нигде не застревает и ни к кому не привязывается.

Когда это только случилось – с отцом, я имею в виду, – мне нравилось представлять, что я плыву по Огайо. Я мечтала, как построю плот и буду бесцельно дрейфовать по течению, до слияния с Миссисипи, а потом какая-нибудь семья возьмет меня к себе. Я воображала себе бездетную пару, которая будет рада принять юную девушку. Они бы не знали, кто мой отец и что он сделал. Они бы любили меня, и весь кошмар остался бы в прошлом.

Плот я не построила. И теперь знаю, что никто не избавит меня от ужаса.

Двигаясь дальше по 136-му, я размышляю о том, что эта дорога соединяет Лэнгстон и Уиллис, меня и Замерзшего Робота. Один город незаметно переходит в другой – их разделяет только отрезок разбитой дороги, по одну сторону которой грязная река, а по другую – пустырь с бурьяном. И Лэнгстон, и Уиллис – захолустные городишки с покосившимися зданиями, гниющими деревянными скамейками и ржавыми памятниками времен Гражданской войны. Открытие в Лэнгстоне «Уолмарта»{ Крупнейшая в мире сеть розничных магазинов.} стало настоящим событием. В обоих городках есть заправочные станции, оба пытаются предстать перед проезжающими в лучшем виде, выставляют напоказ потрепанное очарование, заманивая путешественников выпить газировки в старой закусочной на Главной улице или сфотографироваться перед большим бронзовым фонтаном у здания суда. Но никто в здравом уме не окажется ни в Лэнгстоне, ни в Уиллисе, разве что проездом.

Вот и кафе, вокруг которого полно народа. У школы Лэнгстона сегодня матча нет, но, может быть, играет Уиллис. Припарковав машину на стоянке, я не выхожу. Оставаясь внутри, делаю несколько глубоких вдохов и расправляю воротник полосатой рубашки. Сердце громко бьется о ребра – словно на первое свидание пришла. Я, правда, никогда не была на настоящем свидании, если не считать той встречи в пятом классе в торговом центре, где «кавалер» объелся чипсами и усеял рыжими крошками мою новенькую рубашку.

Но нервничать незачем. Этот парень – неудачник, как я, такими мы и нужны друг другу. Бросаю быстрый взгляд в зеркало, чувствуя себя идиоткой, – разве меня должно волновать, как я выгляжу? Это же не кастинг на роль его девушки?

Кто-то стучит в окно. Оторопев от неожиданности, я подпрыгиваю на сиденье, ударяясь грудью о руль, и вижу, что в салон заглядывает парень моего возраста. На нем красная бейсболка. Он снова стучит.

Я опускаю стекло.

– АЛС0109?

Это мой ник на сайте «Уйти легко». Нужно ответить, но губы не слушаются, и я просто тупо смотрю на парня.

Он откашливается и опускает глаза.

– Извините, ошибся.

– Нет! – Из меня вырывается писк, – Айзел – это я.

Брови парня съезжаются, и морщинки на переносице собираются в звездочку. Он снимает красную кепку.

– АЛС0109, – объясняю я.

Губы изгибаются полумесяцем – он улыбается. Не думаю, что хоть раз улыбнулась за последние три года. Замерзшему Роботу нужно пересмотреть свои перспективы на будущее. Возможно, он вовсе не в такой депрессии, как ему кажется.

– Так ты все еще в деле, не свалишь? – спрашивает он, разглядывая машину. Интересно, заметил ли он на полу пакеты с жирными пятнами.

«Почему, интересно, он решил, что я передумала?» – размышляю я, схватившись за руль. Хочется нажать на газ и уехать. К такому я не готова. Этот парень совсем не тот, кого я ожидала увидеть. Совсем. Не. Тот. Не тощий прыщавый юнец, бледное дитя подземелья. Замерзший Робот выглядит не таким уж замерзшим: баскетбольный рост, взъерошенные каштановые волосы, глубоко посаженные ореховые глаза. Худой, но не хилый, скорее поджарый. Наверное, правильнее сказать, долговязый. Жираф долговязый, вот. И все же он определенно не такой, каким должен быть.

– Ну вот… – Его голос выводит меня из задумчивости. – Я же говорил, что не хотел связываться с… кем-то ненадежным. – Он качает головой. – Так и знал. Особенно когда выяснил, что ты девчонка.

Выдергиваю ключ зажигания и вылетаю из машины, чуть не сбив его дверью. Упс.

– Что еще за фигня?

– Да это просто статистика: девчонки только болтают, а парни делают.

Я сверлю его взглядом.

– Да это же
Страница 7 из 12

просто дерьмовый сексизм! И если ты такой крутой, зачем было логиниться на «Уйти легко»? Зачем тебе вообще партнер?

– Но… я не… – Парень даже слегка отступает назад. Он сосредоточенно морщится, словно обдумывает мои слова. Смотрит вниз, на свои белые кроссовки. – Я не сексист. И точно не крутой.

– Но говоришь, как…

– Крутой чувак? – Он усмехается, и ореховые глаза кажутся еще ярче. Неправильно все это.

– Нет, как сексист. – Улыбки от меня он не дождется.

– Слушай. – Его голос звучит негромко и мягко. – Я ничего против девушек не имею. Правда.

– Не имеешь ничего против? – тупо повторяю я.

– Ты знаешь, о чем я.

– Не думаю.

Он хмурится и вертит в руках кепку.

– Мы можем начать сначала?

– Нет, – быстро отвечаю я, – начать сначала мы не можем.

Морщины на его лбу становятся глубже. И без того сутуловатый, теперь он горбится, словно пытаясь уйти в себя, шаркает подошвами кроссовок. Понаблюдав за его мучениями еще несколько секунд, я наконец говорю:

– Но я готова выслушать, зачем тебе партнер.

Он вздыхает, снова надевает бейсболку и надвигает козырек пониже, пряча лицо.

– Да, я все тебе объясню. Просто подумал: может, нам где-нибудь сесть… может, поговорим за едой? – Он замолкает и смотрит на меня чересчур долгим взглядом. – Конечно, если ты не воспринимаешь меня полной задницей и не собралась соскочить.

Обдумав предложение, качаю головой:

– Соскочить не хочу, по крайней мере, не сейчас. И не собираюсь уезжать без порции картошки с сыром. – Я решительно направляюсь к прилавку, он догоняет меня почти бегом.

Кафе, кажется, называется «У Тони», но в народе это просто «ларек». Просто грузовичок с прилавком на конце прицепа; еду готовят внутри, а потом приносят. Над столиками растянут тент, в бойкие дни свободного места не найти.

Я заказываю первой: картошку фри с сыром и молочный коктейль с клубникой. Захватив пластиковую табличку с цифрой 7, направляюсь к дальнему столику, наблюдая за Замерзшим Роботом. Похоже, его здесь знают: здороваются, а он кивает в ответ. Странно. Если у тебя так много друзей, зачем уходить?

Пора бы называть его настоящим именем, но это как-то слишком лично. Мне легче думать о нем как о персонаже с прикольным ником. Внешне он тоже не больно-то похож на человека, готового покончить с жизнью. Совершенно очевидно, что продолжает за собой следить: волосы недавно подстрижены, а одежда, хоть и самая обычная – толстовка и спортивные штаны, – фирменная. Я бы скорее поверила, что Роман хочет закадрить Джорджию и размахивать флагом школы на параде выпускников: он не производит впечатление человека, готового броситься под грузовик.

Чувствую во рту металлический привкус – неужели все это подстроила сестра? Не может быть: Джорджия не настолько интересуется моими делами, чтобы тратить силы на организацию идиотского розыгрыша. Вряд ли.

Замерзший Робот уже на пути к моему столику, но его останавливают два каких-то парня, почти такие же высокие, хлопают по плечу, а он кивает им, словно соглашаясь с чем-то.

Наблюдая за ним, я раздумываю: захотелось бы мне покончить с собой, будь я на его месте? Если бы у меня были друзья, да хоть кто-нибудь? Но в глубине души понимаю: все это не про меня.

Иногда я играю в игру «Сделка с собой»: может быть, если слухи об отце прекратятся или мама снова будет смотреть на тебя, как на свою дочь, если ты точно не окажешься такой, как твой отец, тогда… Нет, последнее отменяет любую сделку.

Никакой гарантии нет, тем более что я точно знаю: со мной что-то не так. Внутри что-то сломано. Никто не может понять: депрессия не проникает в тебя снаружи, она идет изнутри. Конечно, многое в моей жизни заставляет чувствовать себя одинокой, но надежнее всего изолирует от мира мой внутренний голос, который твердит: закончу я, скорее всего, так же, как и отец.

Держу пари, если разрезать мне живот, из него вылезет черный слизняк тоски. Психологи любят советовать: «Просто подумай о чем-нибудь хорошем», но это невозможно, если внутри сидит ненасытное нечто, пожирающее каждую капельку счастья. Мое тело – машина по эффективному уничтожению радости.

Когда становится совсем плохо, я позволяю себе думать об отце: не сидел ли и внутри него черный слизняк? Может быть, есть прямая связь между склонностью к убийству и самоубийству? Такие мысли повергают меня в ужас, заставляя думать, что у меня нет времени даже до 7 апреля: нужно избавиться от черного слизняка, избавиться от себя самой.

– Вот и я, – говорит Замерзший Робот и опускает свой пластиковый номерок с цифрой 8 рядом с моей семеркой. Восемьдесят семь. Хотела бы я, чтобы в этом был смысл. С недавнего времени я ищу смысл во всем, жду, что вселенский разум подаст мне знак: «Да, ты можешь уходить. Пора».

Замерзший Робот поправляет таблички, чтобы стояли ровно. Может, тоже ищет смысл в числах, а может, просто невротик или педант.

– А ты пользуешься популярностью, – поддеваю его я.

Он морщится:

– Был когда-то.

– Не похоже, чтобы перестал.

Официантка приносит мой заказ, не забыв улыбнуться Замерзшему Роботу. Готова поклясться: она даже хлопает ресницами!

Замерзший Робот краснеет.

– Видишь? Я же говорила.

– Не я, – он передает мне кетчуп, – тот, кем я когда-то был.

Я высыпаю картошку на салфетку и принимаюсь за еду. Наверное, это невежливо – есть, не дожидаясь его. Но не думаю, что Замерзшему Роботу важно заполучить в партнеры по самоубийству непременно воспитанную девушку.

Скоро официантка приносит и его заказ: чизбургер, картошку фри, халапеньо{ Разновидность острого стручкового перца.} и молочный коктейль с шоколадом.

Я отхлебываю клубничный коктейль и недовольно кривлюсь: кисловатый, хотя вообще приятный.

– Не стоит, – вдруг заявляет Замерзший Робот.

– Я и не собиралась ничего говорить.

– Правда я не такой, каким ты меня представляла? – Кусок картошки будто сам собой прыгает ему в рот – до того быстро. На самом деле он просто не хочет есть. Знакомо.

Не отвечая на его вопрос, задаю свой:

– А я – такая, как ты ожидал?

На несколько секунд воцаряется молчание.

– Если честно, нет. Но это даже хорошо.

– Но хоть чуточку? Ты же сразу вычислил меня на стоянке.

Он морщится как от боли и один за другим, не глядя, отправляет в рот несколько перчиков.

– Что? – Я приподнимаю брови.

Замерзший Робот снова принимается за перчики, которые исчезают с рекордной скоростью, с пальцев капает сок. Он слегка морщится, когда едкая жидкость попадает на свежую царапину на левой руке.

– Давай, скажи, – настаиваю я, – Как ты меня вычислил?

Он глядит на меня поверх очередного перца, готового к закланию.

– Не хочу тебя обидеть.

– Да что ты говоришь! – Мой голос звучит резче, чем мне бы хотелось. Чтобы немного разрядить обстановку, я с громким хлюпаньем всасываю коктейль – не хочу, чтобы Замерзший Робот считал меня отстойной. Не сейчас. Не хочу, чтобы вместо меня он нашел другого самоубийцу.

Он вынимает семена из перца, кладет их на язык и глотает. Так и вижу, как они прожигают огненную дорожку в его горле, но вид у парня все такой же невозмутимый. Наконец я дожидаюсь ответа:

– У тебя на лице написано, что ты хочешь умереть. Ты выглядишь адски несчастной.

Я смотрю на него пустыми глазами, он тоже не отводит взгляда, потом
Страница 8 из 12

вдруг начинает ерзать на пластмассовой скамейке и утыкается взглядом в кроссовки. Голова виснет, подбородок упирается в грудь. Веснушчатый затылок начинает краснеть.

Через пару секунд до меня доходит смысл того, что он сказал, и я начинаю хохотать, аж горло саднит, приходится хлебнуть еще коктейля.

Одна бровь Замерзшего Робота ползет вверх.

– Я ужасный тип, да?

Я трясу головой:

– Нет, честный. Мне это нравится. Что ж, теперь ты знаешь, что я тебя не кину.

Он пожимает плечами, поигрывая молнией на толстовке.

– Этого я не знаю. Ты действительно выглядишь как человек, который хочет умереть, но вот в том, что ты дойдешь до конца, – не уверен.

– Ну, потому я и пришла. Мне нужна… поддержка. – Нахмурившись, я рассматриваю крупные черные буквы на его одежде: «Баскетбольная команда Университета Кентукки». – Это ясно? Команда, чувство локтя – ты же спортсмен, должен понять.

Он опускает взгляд на толстовку.

– Я больше не спортсмен.

– Об этом я тебя не спрашивала.

– Да, не спрашивала. Но я понимаю, о чем ты: вместе легче, чем одной.

Опершись на стол локтями, я наклоняюсь к Замерзшему Роботу и стараюсь держаться с простодушной самоуверенностью нашей официантки.

– Так ты в деле? Мы сделаем это вместе или как? – Вообще, напирать не в моем стиле, но у меня есть странное ощущение, что я не должна упускать этого парня. Не помню, чтобы когда-нибудь была такой настойчивой, но сейчас это мне нужно: Замерзший Робот должен выбрать меня!

Он елозит на скамейке, ковыряет чизбургер, потом откладывает нетронутые помидоры в сторону.

– Пока не уверен.

– Что тебе еще нужно знать?

– Для начала побольше о тебе.

– Например?

– Откуда такое имя – Айзел? – Он произносит его правильно, и я пытаюсь не показать, какое это произвело на меня впечатление.

– Оно турецкое.

– Твои родители из Турции?

Я киваю. Больше ничего о них не скажу. И фамилию не назову. Мама уже подала запрос на то, чтобы у меня была ее новая фамилия – Андервуд. Но пока тянется дело, я меньше всего хочу, чтобы Замерзший Робот нагуглил всю правду о моем отце. Неважно, насколько все плохо у него самого, я не думаю, что он захочет оставить меня партнером по самоубийству, если узнает историю моей семьи.

– Ты говоришь по-турецки?

Качаю головой. Отец никогда не пробовал меня учить. Иногда, когда он был в хорошем настроении, у меня хватало смелости расспрашивать его о Турции. Тогда он рассказывал об узких улочках старого города, где по вечерам играл с приятелями в футбол. В плохие же дни (а их ближе к концу становилось все больше) рявкал в ответ, чтобы не болтала лишнего. Отец говорил, я должна благодарить судьбу за то, что родилась в Америке: по крайней мере, не придется проехать полмира, чтобы просто найти работу.

А мама и вовсе старается забыть о родине. Родители развелись, когда мне не было и года. С тех пор как мама встретила Стива, она изо всех сил строит из себя потомственную белую американку. Мама светлее меня, и, если бы не легкий акцент, никто бы действительно не догадался. А я пошла в отца и выгляжу иностранкой.

– Тебе неприятно об этом говорить? – спрашивает Замерзший Робот, жуя чизбургер. Кажется, халапеньо нравились ему больше. Он отщипывает маленькие кусочки булки и медленно, словно нехотя, заталкивает их в рот.

– Да нет, просто не пойму, чего ты прицепился к моему происхождению, – я же не беру у тебя интервью…

Теперь он мне улыбается. Не пойму я этого парня.

– Просто интересно. Айзел – отличное имя.

– Хочешь – возьми себе.

– Прикольное, – отвечает он уже без улыбки.

– Почему седьмое апреля? – Теперь моя очередь задать вопрос.

– Число, когда это случилось.

– Что случилось?

– То, из-за чего я хочу умереть. Это произошло год назад, 7 апреля. – Он отворачивается, играя желваками.

– Полагаю, ты не собираешься посвящать меня в подробности.

Прежде чем он успевает ответить, те самые парни, знакомые Романа, плюхаются рядом с ним.

– Привет, как дела? – спрашивает меня один из них, а другой, хлопнув Замерзшего Робота по плечу, замечает с развязной усмешкой:

– Не знал, что ты с кем-то встречаешься! Что скажет Келли?

Келли? Только не говорите мне, что у него есть девушка. «Какого черта?» – спрашиваю я его взглядом.

– Ребята, это Айзел. – Он умоляюще смотрит на меня. Я не лучший человек в истории мироздания, но не до такой степени, чтобы подставлять его. Впрочем, наблюдать, как он потеет от страха, приятно. Мое лицо немеет под маской вежливого внимания. Оказывается, я могу быть более замерзшей, чем Замерзший Робот.

– Айзел, это Трэвис и Лэнс. – Голос Романа слегка дрожит, вокруг носа проступили веснушки, а лицо порозовело.

– Ты из Уиллиса? – спрашивает Лэнс, его светлые брови выразительно шевелятся.

– Если бы она была из Уиллиса, мы бы заприметили ее раньше, – замечает Трэвис сальным голосом, от которого сразу пропадает всякое желание пить коктейль. Само собой, будь я из Уиллиса, моя персона его не заинтересовала бы. Для парней типа Трэвиса и Лэнса я не существую. Разве что если хочется сказать гадость.

– Не пугай девушку, – выговаривает ему Лэнс, очевидно, сторонник не столь агрессивного стиля в обращении с дамами. Красавчик: небрежная прическа как у парня из бой-бэнда, большие голубые глаза, широкие плечи.

На несколько секунд повисает неловкая тишина.

– Она из Лэнгстона, – неохотно выдавливает Роман.

– Значит, Брайана Джексона знаешь? – Голубые глаза Лэнса делаются еще больше. Задержав дыхание, я разглядываю его, пытаясь определить, о чем он успел догадаться.

– А, так вот как вы познакомились? Через Брайана? – спрашивает Трэвис, наклоняясь к Роману и утягивая у него картошку.

Обменявшись со мной взглядом, Роман говорит:

– Э-э, нет. Мы познакомились на прошлой неделе.

Мы познакомились?

– Где? – не отступает Трэвис, бросая на меня еще один изучающий взгляд. Готова поклясться: он что-то подозревает. Проглотив слезы, я посылаю Вселенной короткую молитву: «Пожалуйста, не заставляй меня снова проходить через это! Пожалуйста, пусть они не догадаются, кто я».

– На нашей старой площадке.

А Роман-то врет, как профи. Даже не краснеет.

Трэвис восторженно вскидывает руки:

– Я знал это, чувак! Ты все еще играешь! Говорю тебе: тренер точно возьмет тебя обратно. Хватит бегать от…

– Сменим тему! – От Романа так и веет холодом.

– Серьезно, чувак! – подключается Лэнс и тоже хватает у Романа картошку. – Зачем ты вообще бросил?

Трэвис краснеет. Не знала, что парни вроде него способны чувствовать неловкость, но, видимо, есть вещи, которые даже таких прошибают. Сколько всего я сегодня узнала о мужчинах!

– Извини, – бормочет он, отворачиваясь, но вскоре улыбка возвращается на его лицо: он увидел официантку.

– А Сьюзи ничего выглядит, а?

– Да, кажется, у нее все хорошо, – сухо соглашается Роман, потом поворачивается ко мне. – Сьюзи учится с нами в школе.

Я киваю, словно мне понятно, о чем речь, хотя чувствую, что упустила что-то важное.

Трэвис толкает Романа локтем:

– Слушай-ка. Думаю, она все еще в тебя… ну, это самое.

Лэнс, покосившись на меня, поворачивается к приятелю:

– Поаккуратнее!

Не успеваю я открыть рот, чтобы объяснить ему: мы с Романом вовсе не то, что он думает, – как меня разбирает такой смех, что
Страница 9 из 12

приходится срочно хлебнуть коктейля. Я громко обсасываю клубничину, гоняя ее языком туда-сюда, и мне плевать, как это выглядит.

Лэнс пытается снова вернуться к оставленной теме, нарушая неловкое молчание:

– Так что, Брайана Джексона знаешь?

Только бы не заметили, что я вся взмокла! Подбираю остатки картошки, внимательно рассматриваю кетчуп, не в силах поднять на них глаза.

– Не особо.

– Как? Но Брайана же теперь, типа, все знают! – горячится Трэвис и снова хлопает Романа по спине. – А ведь на его месте мог бы быть ты!

Роман что-то неразборчиво бормочет, и я не могу удержаться от вопроса:

– Что ты имеешь в виду?

Лэнс смущенно переводит взгляд с Романа на меня и обратно:

– Можно рассказать ей?

Роман складывает руки за головой и отворачивается.

– Как хочешь.

Снова неловкое молчание. Наконец Лэнс решается:

– Роман играл в отборочной баскетбольной команде с Брайаном. Знаешь, что такое отборочная команда?{ Отборочная команда в баскетболе (англ. select basketball) – американская ассоциация любителей, продвигающая лучших игроков в профессиональные клубы.}

Я в целом представляю, но качаю головой, чтобы выудить побольше подробностей о связи Замерзшего Робота с Джексонами. В голове словно только что сигнализацию выключили: все еще гудит и завывает. Я пытаюсь привести мысли в порядок, мысленно прокручивая начало вагнеровского «Полета валькирий».

– Ты чего мычишь? – спрашивает Трэвис, не давая Лэнсу объяснить, как связаны Брайан Джексон и Роман, и начинает ржать.

– Ну ты, козел, – толкает его Роман. Ореховые глаза, вспыхнув от гнева, становятся почти золотистыми.

Кровь приливает к щекам, я наклоняюсь к кособокому пластиковому столу, утыкаясь взглядом в лужицу кетчупа рядом с картошкой. Интересно, стал бы Замерзший Робот так защищать меня, если бы знал про отца? И тут я понимаю, что, возможно, дело вовсе не в защите. Я чувствую, как они на меня пялятся, и понимаю, что Замерзший Робот смотрит на меня иначе, чем Лэнс или Трэвис. Эти двое так и буравят зрачками мою кожу, как мои одноклассники: жадно пытаются разгадать мои тайны, забраться внутрь. Но у Робота глаза мягкие и терпеливые. Он знает, что отыщет, копнув поглубже, и не спешит меня вскрывать: в опустошенности и депрессии нет ничего особенного или интересного.

Собравшись с духом, я поднимаю на него взгляд и, встретив грустную улыбку, осознаю, что нашла партнера по самоубийству.

Приятели молча глядят на него; как бы он ни настаивал, что все осталось в прошлом, он чертовски популярен и сейчас. С шумом опустив руки на стол, Роман начинает рассказывать:

– Мы с Брайаном дружили с детства. Вместе играли в баскетбол, в команде, куда еще попасть надо. Много ездили по матчам – в Луисвилл, Цинциннати, Лексингтон. И потом, когда выросли, все оставалось так же: просто швыряли мячик. Так, ничего особенного. – Роман снова складывает руки за головой, глаза затуманиваются, и читать в них невозможно. – Сейчас он большая шишка: член олимпийской сборной, или как-то так. Мы теперь мало общаемся. – Взгляд Романа упирается прямо в меня. – Было бы о чем рассказывать…

Лэнс, кажется, убежден, что между мной и Романом что-то есть, и пытается помочь приятелю, добавляя:

– Видишь ли, наш долговязый друг – крутой спортсмен.

– Да, если бы Роман не бросил это дело, глядишь, уже на следующий год его зачислили бы в баскетбольную команду в универе, да еще и стипендию бы платили, – добавляет Трэвис, приобнимая Романа за плечи, словно гордый старший брат, но тот недовольно сбрасывает его руку.

– Отвали! – вспыхивает Роман, трясет головой и, снова уткнувшись взглядом в пол, добавляет уже спокойнее: – Айзел это не интересно.

Перевожу про себя: «Не пытайтесь произвести впечатление на эту девушку. Я и не думаю с ней спать, я собираюсь вместе с ней умереть». Однако ни Трэвис, ни Лэнс, кажется, не улавливают подтекста: оба одновременно поднимают руки – «Сдаемся, сдаемся!». Глядя на них, я понимаю, что они напоминают мне эдаких леммингов, которые слепо копируют движения друг друга. Но вместо этого могу лишь подумать, что у меня такого совпадения не было никогда и ни с кем. Интересно, а Замерзший Робот тоже из их стаи, только сбился с пути?

И что заставило его сойти с орбиты? Что должно было случиться, чтобы Роман – подающий надежды спортсмен и друг мировой знаменитости – превратился в Замерзшего Робота, зависающего на сайтах самоубийц?

Я украдкой гляжу на него: опустил голову, ссутулил плечи. Он внимательно изучает последнее семечко халапеньо, гоняя его пальцем по тарелке, потом кладет в рот и проглатывает. Мы ждем, пока он наконец не выдавливает:

– Ладно, ребята, рад был вас увидеть, но, думаю, Айзел пора подбросить меня до дома. Пока!

– Пока, приятель, – Трэвис хлопает Романа по плечам, – береги себя. Мы тебя не бросим.

– Давай выберемся как-нибудь, – добавляет Лэнс. – С удовольствием побросал бы мячик с тобой на старой площадке. Как в прежние времена.

– Ладно, – ровным голосом соглашается Роман. – Как в прежние времена.

Встав из-за стола, он скидывает объедки в мусорку. Махнув рукой Трэвису и Лэнсу, я иду за Романом, выбросив на ходу картошку – все равно почти все доела, но коктейль прихватываю с собой.

– Так я тебя еще до дома должна подкинуть? – шепчу я, надеясь, что Лэнс и Трэвис не услышат.

– Да. У меня нет прав.

– Тебе же семнадцать!

Он снова выдает полуулыбку, как в начале нашей встречи:

– Эй, ты мой профиль на сайте смотрела!

– Хотела убедиться, что ты не почтенный отец семейства и все такое, – объясняю я, направляясь к машине, и добавляю про себя: если бы я прочитала на его страничке об их знакомстве с Брайаном Джексоном, никогда бы не согласилась встретиться.

Открыв дверцу, я перекидываю мусор с переднего сиденья назад. Несколько жирных пакетов из-под еды оставляю на полу – ничего, пусть ставит ноги сверху. Вряд ли он откажется от партнерши только потому, что она неряха.

Усевшись, он барабанит пальцами по пыльной приборной доске.

– Классная тачка. – Его кроссовки с хрустом сминают старые пакеты. – Похоже, прямо для тебя создана.

Пропустив подколку мимо ушей, я поворачиваю ключ, запускаю фыркающий старый мотор и резко выкручиваю руль. Только вывернув с парковки на дорогу, бросаю взгляд на попутчика – уставился вперед, опустив голову; ореховые глаза широко открыты, но в них нет ничего, кроме пустоты. Я снова вижу это: Замерзший Робот не играет со мной, он действительно хочет умереть.

Черный слизняк сидит и в нем.

Четверг, 14 марта

Осталось 24 дня

Некоторое время мы едем молча. Я немного нервничаю: не собирается ли Замерзший Робот открыть дверь и выброситься на гравий под колеса. Не уверена, что на такой скорости это убьет его, но все равно я окажусь в неприятном положении.

Поэтому, когда Роман вместо дверной ручки тянется к радио, я вздыхаю с облегчением. Он выбирает любимую станцию Джорджии: ту, что круглые сутки крутит один и тот же набор из пяти хитов. Если не ошибаюсь, в них поется о том, как напиться в хлам, надеть блескучее мини и танцевать до утра. Я морщусь.

– Что? – спрашивает он.

– Не пойму я тебя. Ты выглядишь таким…

Он скрещивает руки перед собой в виде буквы Х, что, как я понимаю, означает «заткнись». Заткнулась. Что я умею, так это
Страница 10 из 12

слушаться. Ладно, вру: я никогда не слушаюсь мистера Палмера, но обычно хотя бы делаю вид.

Роман выключает радио:

– Извини. Не знал, что ты такой сноб в музыке.

– Я не сноб.

– Не сноб и не мать семейства, – соглашается он. – У тебя полно достоинств!

– Да, – киваю я и осторожно забрасываю еще одну удочку. – Такой потенциал седьмого апреля пропадет!

Потенциальная энергия. Интересно, Замерзший Робот когда-нибудь размышлял о физике смерти?

– Выпьем же за это! – Он поднимает несуществующий бокал. Видимо, репертуар радио Джорджии для него – самое то.

Мы замолкаем снова, и теперь уже я включаю радио, но уже классику; Роман никак не комментирует мои вкусы. Местность постепенно становится холмистой, дорога делает крутой поворот, от реки мы направляемся к пологому предгорью. Трава еще бурая и сухая, не проснувшаяся после зимы, да и деревья все больше голые. Весна в этом году припозднилась. Я чуть приоткрываю окно и впускаю влажный прохладный воздух. Бывают дни, когда в воздухе пахнет бурбоном, свежей ржаной брагой от винокуренного завода, что в нескольких километрах отсюда, но сегодня я чувствую только запах грязи и мокрой травы. Ветер бьет меня по щекам; подавив желание снова взглянуть на Романа, я не отрываю глаз от дороги.

– У меня отобрали права из-за того, что случилось в прошлом году, – наконец решается он. – Поэтому тебе придется меня катать. Сегодня к месту нашей встречи меня подвезла мама. Так радовалась, что я наконец-то решил выйти с кем-то. – Он бросает на меня взгляд. – Пришлось сказать ей, что ты – моя новая подруга. Она просто с ума сходит.

Ага, значит, родители за него беспокоятся. Плохо. Это означает усиленное наблюдение. Видимо, поэтому ему и нужна я – надежный партнер по суициду.

– Принято. Но, слушай, может, ты мне хотя бы будешь подсказывать, куда сворачивать, чтобы я тебя до дома доставила?

Роман молчит, и его нижняя губа дрожит, словно он не решается заговорить.

– В чем дело? – подталкиваю я его.

– Можно тебя попросить?

Ага, вот и первое задание для партнера. Странное ощущение: будто в пустой комнате качается кресло-качалка, и от этого делается одновременно тоскливо и уютно.

– Конечно, а что?

– Не могла бы ты остановиться около рыболовного магазина на Главной улице?

Я морщу нос:

– У рыболовного магазина?

– Да, надо червей купить.

Моргнув, я кидаю на него быстрый взгляд. Он смотрит прямо перед собой, но лицо расслаблено, это не похоже на розыгрыш.

– Э-э, ну хорошо. Только скажи, как туда проехать.

– Прямо по этой дороге, пока не упрешься в развилку у моста. Там бери влево и попадешь на главную трассу Уиллиса. Магазин будет справа, на углу перекрестка Главной и Бернс. – Голос Замерзшего Робота звучит спокойно и ровно, похоже, он действительно часто наведывается в рыболовный магазин. Странно.

Я покрепче хватаю руль и пытаюсь сосредоточиться на музыке. Сейчас передают Сороковую симфонию Моцарта, но даже ясный минорный скрипичный напев не может меня отвлечь.

– Зачем тебе черви? Ты любишь порыбачить?

Он фыркает:

– Нет.

И все. Замерзший Робот явно немногословен.

– Нет?

– Нет, это не для рыбалки. – Он ерзает на сиденье, подвигаясь ближе к двери. Его колени упираются в приборную панель. Я думаю, не предложить ли ему отодвинуть кресло, чтобы было удобнее, но молчу.

– Ладно. Тогда я не понимаю. Что я пропустила?

– А?

Ему что, все по слогам надо разжевывать?

– Зачем тебе черви, если ты не собираешься на рыбалку?

– Для черепашки, – отвечает он так, словно я с самого начала просто обязана была знать, что у него есть черепаха. Действительно, и как это не пришло мне в голову? Как я дожила до этого дня, не зная, что Уиллис из штата Кентукки – черепашья столица Соединенных Штатов?

Если честно, меня слегка смутило, что у него есть живность. Не похож он на того, кто стал бы держать домашнего питомца, а если бы и стал, то скорее золотистого ретривера. С виду Роман – просто стопроцентный американец: баскетбол, гамбургеры, собаки. Но когда я соображаю, что это значит, у меня перехватывает дыхание: «У него есть питомец». Я повторяю вслух:

– У тебя домашний питомец.

– Да, – подтверждает он, а затем, словно зная, о чем я думаю, поворачивается ко мне. – Не волнуйся, это меня не остановит.

Глубоко вздохнув, я тупо пялюсь на грязный коврик. В дальнем углу валяется смятая банка из-под колы. Солнечные блики, отражаясь от ее бока, подмигивают мне.

– За дорогой бы следила, – замечает Робот.

– Не поняла.

– Следи за дорогой.

– Слышу, – сдавленно отвечаю я. – Но если ты собрался умереть, какая тебе разница, смотрю я на дорогу или нет?

Он со свистом втягивает воздух, и краем глаза я замечаю, как его широкие плечи сразу же обвисают. Наверное, так выглядит лось, которого ранил охотник.

– Я хочу умереть сам, но другим навредить не хочу.

– Справедливо. – Сжав зубы, я гляжу прямо на дорогу. О банке колы ничего не говорю – еще подумает, что она угрожает нашей безопасности.

На развилке я поворачиваю влево, как и велел Замерзший Робот, и качу по «главной трассе» Уиллиса. Вдоль нее теснятся дома в викторианском стиле, в которых размещаются заведения с претенциозными названиями: кафе-мороженое «Сливочная битва», закусочная «Жареное яйцо», прачечная «Пена и пузырь».

– Как зовут черепашку?

– Капитан Немо, – признается парень и тут же добавляет: – Это не я его так назвал.

Дальше я не расспрашиваю, и имя неизвестного, подарившего черепахе это прозвище, повисает в воздухе, точно заклеенный конверт. Мы оба знаем: внутри письма – некая история, но вот прямо сейчас ни один из нас сорвать печать не решится.

Подъехав к голубому домику с наклейками на окнах в виде рыб, возле которого на газоне красуется щит «Все для рыбалки от Боба и K°», я притормаживаю и паркуюсь на пустой площадке напротив.

– Я быстро, – говорит Роман. Я тянусь к ключу зажигания, но он отрицательно качает головой. – Посиди здесь.

Не успеваю я ответить, как он уже выскакивает из машины и трусцой бежит к «Бобу и K°». Двигается он явно живее, чем за все время нашей встречи. Там, в кафе, он был каким-то заторможенным.

Похоже, он и вправду любит свою черепаху. Сердце сжимается, словно каменеет, но постепенно это чувство слабеет. Я похлопываю себя по животу: отлично сработано, черный слизняк. Поджидая Робота, закрываю глаза и слушаю музыку. Теперь включили отрывок из «Лебединого озера» Чайковского. Я его не люблю: слишком светлое, слишком красивое. Слишком много в нем неутоленного желания.

Мне не нравится желание в музыке. Я люблю прощание, освобождение.

Прежде чем я додумываю эту мысль, Замерзший Робот уже плюхается в машину, сжимая в руках бумажный стаканчик.

– Смотри не вытряхни их.

– А что? Тебе так дорога чистота в салоне? – Его губы морщатся, растягиваясь в широкой улыбке. Нет, у этого парня явно синдром повышенной улыбчивости, а он еще смеет обвинять меня в том, что я его кину.

Я хмурюсь:

– Просто тогда будет совсем уж помойка.

– Ладно, ладно. Прослежу, чтобы не разбежались.

Я выезжаю с парковки на Главную улицу и еду дальше.

– Так где твой дом?

Роман показывает, а потом спрашивает:

– И как ты только слушаешь эту фигню?

Я показываю на радио:

– Фигню? Вообще-то это – музыка гения!

Жаль, что сейчас
Страница 11 из 12

у них Чайковский, я бы с большим удовольствием впряглась защищать что-нибудь посильнее, например какую-нибудь токкату Баха, но все равно: «Лебединое озеро» бесконечно глубже любой трескучей попсы, которую он включил вначале.

– Но здесь же нет слов, – жалуется он.

– Да что ты говоришь! Прикольно, что тебя – именно тебя это беспокоит.

Я чувствую, как он снова ерзает и прикладывается коленом о дверь.

– Ты о чем?

– О том, что ты вроде не фанатеешь от слов. Поэтому странно, что они нужны тебе в музыке.

Роман чуть не выворачивает шею в мою сторону. Я чувствую на лице его взгляд – он мягкий, не прожигающий, но я все равно ощущаю его всей кожей.

– Я люблю слова других людей. Они меня заполняют.

– «Закинуться и прижать телочку» – типа таких?

Он снова фыркает:

– Нет. Это просто шум. Но мне он тоже нравится. Помогает забыть.

– Забыть о?..

– Об этом. О том, почему я хочу умереть.

Мы въезжаем в его квартал. Похож на мой: те же старые каркасные дома, только за газончиками, как видно, ухаживают получше: ни сорняковых пятен, ни одуванчиковых заплат.

– Не понимаю я тебя.

Чистая правда. Возможно, это самое честное, что я ему сегодня сказала. Не понимаю, зачем он ищет, чем себя заполнить и зачем ему для этого музыка. Я-то слушаю классику, чтобы найти укрытие, место, куда могу сбежать от своей пустоты.

Теперь он возится с червями. От тряски они скачут вверх-вниз, и Робот пытается удерживать стаканчик на коленях как можно ровнее. Интересно, зачем так беспокоиться за существ, которым все равно предстоит умереть.

Роман ничего не говорит, но я пытаюсь вытащить из него ответ:

– Не понимаю, почему ты этого хочешь и зачем ты в это ввязываешься.

– Ты спрашиваешь, почему я хочу убить себя или почему не хочу делать это в одиночестве?

– И то и другое. – Я прикусываю нижнюю губу. – Хотя, честно говоря, меня не очень-то волнует, почему ты решил покончить с собой.

Это ложь, но поскольку я не хочу называть свою причину, то, пожалуй, было бы честно не тянуть признание и из него.

– Но мне нужно знать, что ты меня не продинамишь.

Он издает холодный смешок:

– Ага, теперь ты беспокоишься, что тебя кинут?

– Я видела, что у тебя куча друзей. Хочу быть уверена, что это не какой-то розыгрыш.

«Ты знаешь Брайана Джексона – поэтому мне нужно убедиться, что это не подстава» – вот что на самом деле стоило бы сказать.

– Друзей? – Робот с отвращением цедит это слово. – Они мне не друзья.

– Я, конечно, не спец, но было похоже, что так и есть.

– Слушай, ты не знаешь, о чем говоришь, – так что помолчи.

Вечернее солнце врывается в машину, подсвечивая его ореховые глаза золотом. Жаль, я не могу вернуть им зеленый оттенок – с ним взгляд Романа не был таким неприятным и злым.

– А ты не слишком-то вежлив.

Он вскидывает подбородок, словно в знак того, что извиняться не собирается.

– Здесь налево. – Он указывает на маленькую улочку, отходящую от Саутвинд, главной улицы его района. – Красный дом справа.

Ветхое старое здание вроде того, в котором живу я, но краска на деревянной обшивке выглядит свежее, да и садом явно кто-то занимается. Клумба засыпана свежими опилками, и, хотя ростки пока не проклюнулись, я представляю, как в июне она покроется лилиями и ноготками. В конце дороги виден почтовый ящик цвета карамельного соуса, а на нем табличка с надписью «Франклины».

– Мило, – признаю я.

– Мама хлопочет, – объясняет Роман, вылезая из машины со стаканчиком червей в левой руке.

Думаю, то же самое можно сказать обо всех мамах.

– Погоди, – спохватываюсь я, – так мы собираемся это делать или нет?

– Да, я – да, если ты…

– Я определенно да. Хотя так и не поняла.

– Чего?

– Зачем тебе я.

Словно в ответ на мой вопрос распахивается дверь дома, и с крыльца легко сбегает невысокая полненькая женщина средних лет. Каштановые, точь-в-точь как у Романа, волосы уже тронуты сединой. На ней передник и шлепанцы в цветочек. Воплощенный дух городка.

– Роман! – Она машет нам обоим рукой, как королева карнавала. Большинство местных женщин средних лет довели этот жест до совершенства. Все отработано: запястье фиксируем, ладонью неторопливо покачиваем.

– Роман! – повторяет она. – Познакомь меня со своей девушкой.

Я краснею, в животе все пульсирует. Хотя я-то ни в чем не виновата: в конце концов, не из-за меня ее сын решил покончить с собой. Но я вовсе не планировала встречаться с семьей партнера. Именно осложнений в лице матерей семейства я и хотела избежать. Два минуса Замерзшего Робота: черепашка и любящая мать. Будь я попридирчивее, сказала бы, что у него слишком тяжелый багаж. Но при моем раскладе выбирать не приходится.

– Э-э, мам, – запинаясь, говорит Роман и хватает ртом воздух. Его кадык ходит ходуном. – Это Айзел.

Хорошо сыграно, Замерзший Робот, очень хорошо.

– Айзел! – Она вскидывает брови и протягивает мне руку через открытое окно машины. Я знаю, что сейчас проваливаю тест на «вежливость южан»: мне следовало бы выйти из автомобиля и присесть в реверансе, если я, черт возьми, рассчитываю получить ее одобрение. Но мне это не сдалось. Замуж за Романа я не собираюсь, а через месяц одобрять будет вообще уже некого.

– Рада познакомиться, – вяло отвечаю на ее рукопожатие.

– Айзел – красивое имя.

За многие годы я усвоила, что фразочка «Айзел – красивое имя» – это просто тактичная форма выражения «Какая еще, к черту, Айзел?!».

– Оно турецкое. – Я внимательно слежу за лицом женщины, изучая ее реакцию. Больше всего меня интересует, обсуждают ли здесь истории о моем отце с тем же упорством, что и в Лэнгстоне. Возможно ли, что Роман, или его приятели, или его мать знают об отце и о том, что он натворил. Не сомневаюсь: он – единственный выходец из Турции, попавший в главные новости этой части Кентукки. А в последнее время, когда Брайан Джексон стал новой звездой, моего отца упоминают все чаще и чаще. Миссис Франклин, если уже и сложила два и два, виду не подает. Ее лицо в форме сердечка сияет искренней улыбкой.

– Твоя семья живет здесь же, в Уиллисе? – спрашивает она.

– В Лэнгстоне.

– У меня есть друзья в Лэнгстоне, прихожане Дома благодати. Ты ее знаешь?

Хочет узнать, посещаю ли я церковь. Умно. Должна признать: выдержка у этой женщины завидная.

– Моя мама ходит в церковь Святой Колумбии.

Я говорю правду. Мама, Стив, Джорджия и Майк – все бывают на службе каждое воскресенье. Иногда и я присоединялась, но уже давно забросила это дело. Когда я только переехала к ним, мама еще заставляла меня, но потом плюнула – она легко отказывается от борьбы. Уверена, все в церкви заметили мое отсутствие. Наверное, шепчутся, что я иду по стопам своего отца, которым овладел дьявол.

Глаза матери Романа вспыхивают при упоминании Святой Колумбии. Положив руки на округлые бедра, она нагибается к окну машины, и салон тут же наполняется запахом лака для волос.

– Я слышала, это чудесная церковь! Заходила к ним на Рождество несколько лет назад. У них потрясающий хормейстер, правда?

Я ничего не знаю о хормейстере Святой Колумбии и не очень понимаю, как можно «не так» исполнить «В яслях, не в колыбели» или «Тихую ночь», но киваю, словно согласна с нею, словно я обычный человек, который с удовольствием поддержит беседу о своей церкви, а не ходячая бомба с
Страница 12 из 12

запущенным часовым механизмом.

– Моя сестра поет в хоре.

Это приводит миссис Франклин в полный восторг, она улыбается широко и открыто – совсем не похоже на Романа, который каждый раз будто сомневается, стоит ли улыбаться вообще.

– Ой, как здорово! А я все пытаюсь приобщить Романа к церкви. Как чудесно, когда молодежь обращается к Господу!

Я подавляю желание закатить глаза. Честно говоря, сестру я плохо знаю. Мы не говорили ни о чем серьезном уже пару лет, но зуб даю: не обращается она ни к какому Господу. У нее просто нет времени обращаться к кому-то другому, кроме себя.

– Она любит петь перед людьми. – Я опускаю, что еще больше Джорджия обожает звук собственного голоса.

Улыбка миссис Франклин расползается так широко, что я уже начинаю бояться, как бы ее лицо не треснуло. Но тут она поворачивается к сыну:

– О, ты привез корм Капитану Немо!

Роман горбится, сутулится, как будто пытаясь спрятать от нее стаканчик с червями. Но, как бы он ни маскировался, скрыться ему явно не удается.

– Да, мы захватили их по дороге.

Мать Романа, сияя, поворачивается ко мне:

– Как мило!

Я киваю, не очень понимая, что должна сказать. Едва удерживаюсь от вопроса, кто дал Капитану Немо такое имечко. Может, даже она – уже очень похожа на любительницу зверушек.

На несколько мгновений повисает тишина, потом Роман кашляет и смущенно возит ногами по полу.

– Э-э, мам. Дашь нам с Айзел минутку?

Миссис Франклин тушуется, а потом по ее лицу пробегает странная дрожь. Такое выражение бывает у спортсменов на финише или у альпинистов, добравшихся до вершины. Она обращается ко мне с такой счастливой улыбкой, словно я – ангел-хранитель, спустившийся с небес спасти ее безнадежного сына. Она думает, будто все понимает, но на самом деле не понимает ничего, даже наоборот. Бедная женщина.

– Конечно, жду тебя дома, дорогой. – Она снимает с сына бейсболку и проводит рукой по его коротким темным волосам, потом возвращает ему кепку, а он, словно взамен, отдает ей червей.

– Возьмешь их, ладно? Я покормлю его, как только приду.

– Договорились!

Миссис Франклин осторожно принимает стакан, будто это бесценный груз, и одаривает меня прощальной улыбкой.

– Было приятно познакомиться. Ты должна как-нибудь зайти к нам пообедать.

– О, было бы здорово! – беспардонно вру я.

На полпути к дому она, не оборачиваясь, кричит:

– А я поищу какие-нибудь турецкие рецепты. Приготовлю что-нибудь традиционное.

Бережно сжимая бумажный стаканчик в руках, миссис Франклин торопливо уходит в дом, щелкая шлепанцами по асфальту.

Я ела турецкие блюда всего пару раз в жизни, когда к папе заезжали какие-то друзья. Одна из их жен взяла на себя готовку. Помню запах майорана, оливкового масла и сумаха, заполнивший весь дом.

– Вот поэтому ты и нужна мне, – говорит Роман.

– Из-за мамы? А она приятная.

Он мотает головой, губы сжаты в тонкую линию:

– Именно. Приятная, но я постоянно под прицелом. Мне нужна помощь, чтобы избавиться от ее внимания, чтобы мы – ну, ты понимаешь…

Это одна из «фишек» подростковых самоубийств. Тебе нужно смыться от всевидящего родительского ока на достаточно долгое время, чтобы успеть умереть, пока кто-то тебя не нашел. Хуже нет, если веревку перережут, прежде чем ты окончательно задохнешься, или из машины вытащат до того, как угарный газ сделает свое дело. Похоже, Роман понял, что ему не дадут уединиться в собственном доме: заботливая мама не оставит сыночка одного.

– А еще у тебя нет тачки.

Я нужна ему, чтобы подвезти его к месту смерти. Так непривычно быть кому-то нужной – мне, пожалуй, даже нравится. Но я хочу, чтобы черный слизняк внутри съел это чувство. Когда что-то нравится, это опасно.

– И это правда, – соглашается он.

– Почему бы не попросить Трэвиса или Лэнса? – подмигиваю ему я. – Они же оба с правами, правильно? Можешь попросить их подкинуть тебя до моста у Главной улицы, а потом сказать, что собрался на прогулку. На очень длинную прогулку.

Роман с негодованием глядит на меня:

– Не думаю, что в этом есть что-то смешное, Айзел. – Мысок его кроссовки чертит линию на траве.

Мне и самой не смешно, Замерзший Робот.

– Прости.

– Ну что, потусим в субботу? Можешь?

– Потусим?

Не думаю, что за всю свою жизнь я хоть раз «тусила» с кем-нибудь. Даже когда мы дружили с Анной Стивенс, наше общение всегда имело конкретную цель: набрать и разложить по папочкам опавшие листья, построить модель самолета, посмотреть передачу про африканских жуков по Пи-Би-Эс{ Пи-Би-Эс «Паблик бродкастинг сервис» (PBS, Public Broadcasting Service) – американская некоммерческая телевизионная сеть. Тематику вещания составили культурно-просветительские и образовательные программы, а также классика мирового кинематографа.}.

– Ты понимаешь, о чем я: встретимся, чтобы обсудить все подробности. – Роман теребит свою бейсболку, пока наконец не надевает ее обратно.

Удивительно, но на мгновение я притворяюсь, будто мы собираемся обсуждать не совместное самоубийство, а ограбление банка, или розыгрыш, или просто доклад по литературе. Я представляю себе, что мы два нормальных подростка, что я действительно собираюсь заехать в гости – и пусть его мама приготовит «что-нибудь турецкое», и пусть мы весь вечер будем слушать музыку или хохотать над глупыми видеороликами в интернете.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/zhasmin-varga/moe-serdce-i-drugie-chernye-dyry-17082109/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.