Режим чтения
Скачать книгу

Царевна Софья и Пётр. Драма Софии читать онлайн - Андрей Богданов

Царевна Софья и Пётр. Драма Софии

Андрей Петрович Богданов

Terra Historica

Осенью 1689 года потерпела крах политика Софьи Алексеевны Романовой. Почему же мудрое и справедливое правление Россией, когда процветали науки, ремесла, культура и «торжествовала вольность народная», обернулось трагедией для страны? Личность старшей сестры Петра овеяна легендами. Ее усиленно очерняли на протяжении столетий, и образ «цепкой и хищной» царевны крепко вбит в сознание современного читателя.

Доктор исторических наук, профессор А. П. Богданов предлагает вашему вниманию три совершенно разных взгляда на правление Софьи, равно противоречащих стереотипу. Авторская часть книги рассказывает, откуда взялись знакомые широкому читателю представления о России конца XVII века и как они соотносятся с фактами.

Андрей Богданов

Царевна Софья и Пётр. Драма Софии

© Богданов А. П., 2008

© ООО «Издательский дом «Вече», 2008

* * *

Предисловие

История сложна и многомерна. Она складывается из жизни, взглядов и деяний миллионов личностей, каждая из которых – уникальна. Всё, что учёные знают о давно прошедшей истории, – это сложная реконструкция причудливого и живого объекта, сделанная на хрупкой основе анализа множества субъективных взглядов с разных его сторон.

Эта сфера поисков и сомнений обычно недоступна для широкого читателя. Ведь ему предлагается крайне упрощённая, а значит – уже недостоверная схема личностей и событий. Однако именно в поисках и сомнениях, в преодолении стереотипов и попытках разглядеть истину состоит захватывающий интерес исторической науки и самой истории. С сомнениями и заблуждениями историков, с поисками истины и живыми источниками, позволяющими, перевоплотившись в очевидцев событий, рассмотреть страницы бурной истории России, знакомит эта книга, написанная в рамках Программы фундаментальных исследований Президиума РАН «Власть и общество в истории».

Наша тема – образы России и самых видных её деятелей того времени, когда на престол взошел молодой царь Пётр Алексеевич, будущий Пётр I. Нуждалась ли наша страна и её люди в насильственной «перековке», перелицовке по чуждым им образцам? Как, в самом деле, многие поколения россиян могли поверить, что страна, уже вышедшая на мировую арену как великая держава, государство, за сто лет расширившее свои пределы в несколько раз, оказалось вдруг настолько темным и отсталым, что его пришлось гнать к «цивилизации» дубиной царя-преобразователя?!

Каждый сам ищет ответ на этот вопрос. Моя задача – предоставить читателям материал для размышлений. В центре нашего внимания будут факты и источники, дающие свежий взгляд на тот путь развития России, который отстаивали в конце XVII в. царевна Софья Алексеевна Романова и её соратники. Вместо того чтобы навязывать читателю новые схемы, я хочу добиться, чтобы у каждого сложился свой, личный, новый и оригинальный взгляд на важную и драматичную страницу родной истории.

В 1689 г. потерпела крах попытка мудрого и справедливого управления Россией, которое началось в 1682 г. «со всякой прилежностью и правосудием и ко удовольствию народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было». Так писал о регентстве Софьи крупный сподвижник Петра князь Борис Куракин, чья «Гистория о царевне Софье и Петре» осталась пылиться в архивах. Источники подтверждают мнение князя о процветании экономики, науки, ремесел и культуры в России, когда под властью царевны «торжествовала довольность народная». Однако во взглядах на времена власти царевны мало что меняется. Правление Премудрой Софии веками усиленно очерняли. Образ «цепкой и хищной» царевны крепко вбит в сознание читателя.

Личность царевны, правление которой не случайно изучала по архивам Екатерина Великая, обросла легендами. Даже хрестоматийный портрет ее, воспроизведенный И. Е. Репиным, – не подлинный: это сильно искаженная копия XVIII в. с публикуемого нами оригинала XVII в., на котором царевна выглядит по-иному. Совершенно иначе, в свете современных царевне письменных источников, выглядят её личность и деяния. Мы имеем в архивах богатый материал для характеристики самой царевны и ситуации, в которой она оказалась после смерти старшего брата Фёдора, приучившего народ к реформам «для общей пользы». В сумме эти источники рисуют нам вовсе не ту картину жизни «предпетровской» России, какую мы привыкли видеть на страницах монографий, учебников и популярных книг, не говоря уже о театре и кино.

Сегодня мы знаем, что весной 1682 г. дворцовый переворот противников преобразований, посадивших на престол 10-летнего Петра, вызвал самое мощное в истории Москвы восстание против бояр, которые, как полагал народ, «аки волки хотят нас во свое утешение и насыщение пожирать». Несколько месяцев власть в столице держали выборные представители солдат, стрельцов и посада, а «верхи» тряслись от страха. В царской семье лишь умная и образованная Софья не испугалась и собрала группу политиков, чтобы шаг за шагом «утишить» восстание и восстановить самодержавие.

Бурное, полное опасностей, смелых решений и авантюр правление Софьи и канцлера Голицына заслуживает и глубокого исследования, и внимания читателя. Однако в нем с самого начала была заложена драматическая двойственность: меры по установлению порядка, правосудия и умножению народного богатства были необходимы для разобщения подданных и укрепления аппарата власти. Как только Софья ликвидировала опасность взрыва народного гнева, она стала не нужна трону и придворной аристократии, в интересах которых столь успешно поработала.

После переворота под лозунгом передачи власти молодому царю Петру началось боярское правление (1689–1694), такое, какого и боялись восставшие в 1682 г.: «Весьма непорядочное, и недовольное народу, и обидимое. И в то время началось неправое правление от судей, и мздоимство великое, и кража государственная, которыя доныне продолжаются со умножением, и вывести сию язву трудно». Так писал Куракин об исходе драматического столкновения Премудрости и Мздоимства. Публицистичность «Гистории» полезна, тем более что, находясь в силу своей родовитости «над схваткой», князь с беспощадной откровенностью рассказал о тайной подоплеке перемен во власти.

В проницательности с Куракиным сравним лишь один современник: французский авантюрист Нёвилль (ударение на последний слог), оставивший в своих записках уникальные страницы о государственных деятелях правительства Софьи и свергнувших его заговорщиках, так и не допустивших к власти царя Петра до смерти его матери в 1694 г. Издаваемые по переводу А. И. Браудо (1891) с поправками по научному изданию трёх неавторских рукописей (1698), «Записки о Московии» Нёвилля будут интересны читателю даже больше, чем их первому адресату: королю Людовику XIV.

Читатель без труда догадается, почему при массовом переиздании мемуарных сочинений именно записки этих независимых и проницательных современников, Куракина и Нёвилля, были обойдены. Понять ценность их взгляда, оценить достоверность многих забытых страниц можно только с позиции современной науки: тех новых исторических представлений, которые сложились в результате кропотливого изучения тысяч
Страница 2 из 24

старинных источников. Эта позиция, неизбежно субъективная, поскольку историю изучают люди, но именно поэтому живая и доступная, раскрыта в открывающем книгу разделе «Взгляд историка».

Полагаю, что три совершенно разных взгляда, равно противоречащих стереотипу, – как раз то, что полезно интересующемуся историей.

Взгляд современного историка

Легенды и быль о времени царевны Софьи

Осенью 1689 г. в результате дворцового заговора пало правительство регентства (1682–1689). Вместе с царевной Софьей Алексеевной покинули государственную арену политики, дипломаты и полководцы, утверждавшие за своей страной статус великой державы. Всего семь лет «торжествовала довольность народная» – на смену ей шли «мздоимство великое и кража государственная, которые доныне продолжаются со умножением». Драма Премудрой царевны Софьи и ее сподвижников, подготовивших условия для наступления жесточайшей реакции, обернулась трагедией самой большой в мире страны.

Легендарные времена

Российская история легендарна в прямом смысле. Исторические легенды веками формировались по заказу Власти – и всеми средствами вбивались в головы подданных. Мифология о временах царевны Софьи – яркий пример трехвековой преемственности государственной исторической пропаганды.

Разумеется, механизм замены подлинной истории лубочной картинкой или политическим плакатом непрост. Среди историков было немало правдоискателей, открывавших ту или иную страницу запечатанной в архивах истины. Множество важных документов и материалов, правдивых исследований опубликовано, немалая часть лжи опровергнута – но это никак не сказывается на исторической пропаганде, с замечательным цинизмом «не замечающей» истины и продолжающей тиражировать отвергнутые наукой представления.

Воздействие приятной Власти легенды на общественное сознание касается и художников, усиливающих ее своими бессмертными творениями. Страшная и гадкая царевна Софья и всепобеждающий реформатор Пётр (естественно – Великий) на картинах Валентина Серова – результат длинной серии искажений в изобразительном искусстве, целенаправленно придававших облику Софьи отвратительность, а образу Петра – возвышенность.

«Хованщина» Модеста Мусоргского – произведение настолько великое, что лишь большими усилиями постановщиков «вписывается» в установленную легенду. Неслучайно композитор подчеркнуто смешал в опере разновременные события, как бы говоря о незначительности использованной им легенды для существа могучей музыкальной драмы. Но зритель не может не отметить, что уступка композитора властям – в сцене с выскакивающим в конце как черт из бутылки Петром – до смешного раздута в классической постановке Кировского (ныне Мариинского) театра, обычно отличающегося вниманием и тактом к авторскому замыслу.

Софья и «старая Русь» в романе Алексея Толстого «Пётр I», противопоставленные «обновляемой России» Преобразователя и его «птенцов», – пожалуй, лучшее выражение государственной легенды. Хотя в этом (и во многих других) случае талант был куплен и оплачен, писатель не создал принципиально новой картины, лишь блестяще воплотив созданные задолго до него представления, которые и поныне искренне отстаивают многие завороженные Властью историки.

Но легенда о «старой Руси» и «новой России», царе-реформаторе и его врагах-реакционерах бытовала не только в официальной литературе! – воскликнет читатель. – А как же столь славно начинавшие спор с протеста против существующего строя западники и славянофилы?! – Здесь нет противоречия.

Софья и Пётр давно стали символами для обозначения революционного переворота. Петровская «революция сверху» иллюстрировала тезис, что только Власть есть творческая сила в обществе. «Европеизация» тешила западников, прощавших прорубавшему «окно в Европу» монарху «издержки» в сотни тысяч загубленных жизней. Петровская политика закрепощения и террора позволяла славянофилам рисовать идиллические картинки дореформенной Руси – наподобие модных сейчас представлений о «чудесной жизни» в Российской империи до 1917 г.

Только изменение отношения к «революционным преобразованиям» в целом делает для общественного сознания доступной истину о тех процессах, что происходили в России в последней четверти XVII в. – триста лет назад. Без этого определившего нашу дальнейшую историю обстоятельства было бы бессмысленно переиздавать опубликованные столетие назад бесценные записки русского дипломата князя Бориса Ивановича Куракина и французского авантюриста де ла Нёвилля.

Несмотря на ясность взглядов и точность выражения мыслей этих вполне независимых, но схожих по уму и информированности авторов, большая часть содержания их записок о политической жизни России накануне Петровских реформ попросту прошла бы мимо зашоренного исторической легендой сознания читателей. Именно так случилось с учеными и любителями истории прошлого века.

Конечно, содержащиеся в записках любопытные характеристики и подробности закулисной жизни «верхов» не могут не запомниться. Но это, на мой взгляд, недостаточное основание, чтобы тратить время на чтение книги, когда политическая жизнь бьет ключом прямо с телеэкрана. А вот увидеть через записки свидетелей подлинную, а не легендарную Россию в переломный момент ее истории – дело, достойное ума и весьма полезное практически: для ориентации в историко-политическом пространстве и различения истины надувательства, столь милого сердцам власть имущих.

Как заметил в подобном случае русский просветитель и соученик царевны Софьи Сильвестр Медведев, начиная рассказ о ее пути к власти:

Писание сие хотящу читати —

Достоит ему право разсуждати.

Тем, человече, в жизни сей стрегися,

В законное же зерцало смотрися;

От него можешь бело-черно знати

И яко тебе будет умирати.

Мрачноватая концовка призыва смотреться в зеркало истории пояснена Сильвестром в прозе: общество без знания истории – как человек без памяти; только правдивую историю «великие люди» не очень-то любят, а объективные писатели испокон веков сильно рискуют[1 - Сильвестра Медведева «Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» / Публ. А. А. Прозоровского // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1894. Кн. 2. Отд. 2. С.1–197; новое изд. см.: Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей / Публ. А. П. Богданова. М., 1990. С. 45–200.]. Действительно, автор «Созерцания краткого», «Известия истинного» и других правдивых книг был обвинен в том, что, отстаивая право каждого человека «рассуждать», он хочет «попрать всю власть» – и окончил жизнь на Лобном месте[2 - Прозоровский А. А. Сильвестр Медведев (его жизнь и деятельность). СПб., 1896. Новые факты см.: Богданов А. П. Сильвестр Медведев. Вопросы истории. 1988. № 2.].

Дерзнувший предложить обществу собственное представление о миссии России коллега Сильвестра Медведева – историк, публицист, поэт, богослов и композитор Игнатий Римский-Корсаков, митрополит Сибирский и Тобольский, стал на рубеже XVII и XVIII вв. первым известным писателем, объявленным в России сумасшедшим (и незамедлительно уморенным в темнице). А в «прогрессивном» XX в. правдивая рукопись книги
Страница 3 из 24

академика М. М. Богословского «Пётр I. Материалы для биографии» была всего лишь искромсана цензурой, оберегавшей читателя от «излишне откровенно» изложенных фактов биографии «Отца Отечества»[3 - Об Игнатии и его коллегах подробнее см.: Чистякова Е. В., Богданов А. П. «Да будет потомкам явлено…»: Очерки о русских историках второй половины XVII века и их трудах. М., 1988; Богданов А. П. Творческое наследие Игнатия Римского-Корсакова // Герменевтика древнерусской литературы. М., 1993. Вып. 6; и мн. др. Подлинник полного текста исследования академика М. М. Богословского хранится в Архиве РАН; он лишь недавно был подготовлен к печати.].

Лишь на исходе третьего столетия нам позволительно приоткрыть зажмуренные в испуге глаза и попробовать рассмотреть драматические события истории, связанные с царевной Софьей и ее современниками, отталкиваясь от того, что уже хорошо усвоено – от легенды о Великом Преобразователе.

Исторический миф

Допетровская Россия, «как всем известно», была отсталой патриархальной страной, покрытой «мраком невежества», отгороженной от культурной Европы традиционным недоверием к иноземцам. Жизнь текла сонно, среди событий особенно заметны Воссоединение России с Украиной, церковный конфликт Никона и Аввакума, издание нескольких книг Печатным двором и тщетные попытки завести училища.

Диссонансом воспринимаются хорошо известные восстание Степана Разина, Медный и Соляной бунты, но усилиями советских историков и писателей они нашли свое место в картине беспросветной эксплуатации трудового народа, которому не оставалось другого выхода, кроме как безнадежно бунтовать.

Советский человек с легкостью верил, что «трудящимся» чуть не со времен Киевской Руси жилось все хуже и хуже, не задаваясь вопросом, как крепостным крестьянам и посадским людям удавалось любить и рожать детей, неуклонно увеличивая население России, заново заселяя страну после Великого разорения Ивана Грозного, гражданской войны начала XVII в. (Смуты) и опустошавших государство эпидемий чумы, холеры и оспы.

Промышленников до Петра, надо полагать, не было, но купцы чем-то там приторговывали (это мы способны хорошо понять). Дворянство эксплуатировало крестьян, а чем оно еще занималось – неясно, разве что служило в допотопном ополчении. Невежественные бояре проводили время на пирах и, «уставя бороды», томились в огромных меховых шапках и шубах в царской Думе – высшем законодательном и административном органе при государе-царе.

«Цари-батюшки» единообразны и различаются только степенью кровожадности. Впрочем, в последние годы их фигуры воспринимаются все более восторженно и утопают в золотом тумане корон, скипетров и держав. Атрибутом царской власти являются рынды (почетный караул у трона) в белых платьях с забавными секирами в руках, золотыми цепями на груди и с высокими цилиндрическими шапками на головах.

Остаются еще монахи и осанистые попы – в недавнем прошлом кровососы-эксплуататоры, а по нынешним представлениям – единственные носители духовной культуры и организаторы культурных процессов: переписывания книг, иконописания, колокольного литья, каменного зодчества и прочих допетровских интеллектуальных занятий.

Выросшая в теремном заточении при консервативном, византийского типа царском дворе, царевна Софья Алексеевна могла быть только такой, какой представляет ее читатель романа «Пётр I»: хитрой властолюбицей, цепко и хищно ухватившей полными руками возможность ценою стрелецкого бунта отобрать власть у своего талантливого и многообещающего брата Петра Алексеевича.

Стрельцы – это древнее небоеспособное войско, погрязшее в самовольстве и совершенно лишенное дисциплины, – еще с начала XVIII в. изображались как «янычары». Лишенные понятия о государственной пользе, они, естественно, служили удобным орудием для придворных интриганов, покупавших за деньги и другие подачки помощь стрельцов для убийств и низвержений законных правителей.

Никакими делами, кроме открытия в Москве Славяно-греко-латинской академии и неудачных Крымских походов, правление царевны Софьи не ознаменовалось. Культурные нововведения – например, новый архитектурный стиль – связываются с именами родственников Петра Нарышкиных. Считается, что лишь при петровском дворе в Преображенском и Семеновском селах под Москвой в ходе обучения великого преобразователя и его военных игр рождались ростки нового.

Да и что могло сделать реакционное правительство Софьи с ее глупыми боярами? Лишь отдельные люди понимали, в какой глубокой отсталости находится страна, и выступали «предшественниками» великого Петра в попытках реформировать Россию по образу и подобию Запада. Монастырская школа Ртищева, псковские экономические реформы Ордина-Нащокина, переводческая деятельность Посольского приказа при известном дипломате канцлере Артамоне Сергеевиче Матвееве – вот скудные ростки в пустыне, которую Пётр превратил потом в цветущий сад.

Князь Василий Васильевич Голицын, самый известный член правительства Софьи, знаменит главным образом как любовник царевны. Даже великий русский историк В. О. Ключевский, задумавший похвалить князя как «прямого продолжателя Ордина-Нащокина» и «предшественника Петра», считал Голицына идеалистом, уходящим в своих мечтах от действительности.

Естественна неясность очертаний фигур «предшественников» в отличие от «врагов преобразований» (Софья, злые бояре, буйные стрельцы). Ведь предпетровское время – это лишь темный фон, на котором лучше сияет сказка о преобразователе. Только что ничего не было – и вдруг вышагивают в европейской форме Преображенский и Семеновский полки, за которыми тянется всепобеждающая русская регулярная армия.

«Гром победы раздавайся!» витает над новым с иголочки военно-морским флотом, зародившимся в 1695–1696 гг. на Воронежских верфях и впервые «промышлявшем» в Азовском море. Длинные бороды и подолы безжалостно обрезаны преобразовательскими ножницами – и вот уже блистают петровские ассамблеи с танцами и, соответственно, прекрасными дамами в нарядах по европейской моде.

Пётр проводит «индустриализацию» страны, строит заводы на Урале, да не какие-нибудь, а металлургические. Страна покрывается мануфактурами, через «окно в Европу» плывет заморская торговля, «все флаги в гости» едут к нам. Крестьян, правда, все еще эксплуатируют крепостники, зато дворяне получают образование и становятся нужными для крепнущего государства – теперь все поголовно служат для пользы страны.

Науки, искусство и литература процветают, насаждаются училища, иноземцы просвещают диких московитов. Последние сопротивляются, но постепенно сдаются под грозной дубиной Петра, который и сына не жалеет в стремлении искоренить темную старину. Одновременно насаждается царем свободомыслие и «падают оковы» религиозности (последний шаг ныне не одобряется).

Царство сменяется империей – и Россия, став вдруг великой державой, прославленной военными победами над самим Карлом XII, распространяет свое дипломатическое влияние на весь цивилизованный мир. Начинаются научные экспедиции – и «русские немцы» увековечивают приоритет новой родины множеством открытий.

Застарелая и неповоротливая
Страница 4 из 24

Боярская дума заменяется самым современным Сенатом, допотопные приказы – коллегиями, воеводы и дьяки – губернаторами, прокурорами и фискалами. Всюду новые люди: в правительстве, окружении Петра, промышленности, армии, науке. Господствуют новые прогрессивные идеи «общего блага» и «государственной пользы», таланты «из низов» получают заслуженные ими посты. После веков застоя начинается героический период истории.

* * *

Все это – легенда. Действительная картина столь разительно отличается от описанного, что нам кажется, будто легенда стерла с карты мира целую страну – с ее богатствами, культурой, людьми и драматическими конфликтами, с одного из которых начался путь к власти царевны Софьи Алексеевны.

Катастрофа

День 27 апреля 1682 г. Софья провела у постели умирающего брата Фёдора – царя-преобразователя, чье семилетнее правление, будучи наконец описанным, войдет в историю страны одной из великих страниц[4 - Характеристику царствования реформатора см. также: Богданов А. П. Фёдор Алексеевич // Вопросы истории. 1994. № 7; он же: Царь Фёдор Алексеевич // Филёвские чтения. Вып. VI. М., 1994; он же: В тени Великого Петра. М., 1998.]. С ней находился младший брат – 16-летний царевич Иван и сестры по отцу Алексею Михайловичу и матери Марии Ильиничне Милославской. 10-летний царевич Пётр, сын второй жены царя Алексея Наталии Кирилловны Нарышкиной, со своими родичами и сторонниками был занят другим делом. Каким, вскоре станет ясно.

Не успел государь скончаться, как бояре, придворные, приказные дельцы и духовенство во главе с патриархом Иоакимом нарекли царем малолетнего Петра, рассчитывая полюбовно поделить между собой реальную власть. Большинство «в верхах» не хотело ни продолжения реформ, ни возвращения удаленных Фёдором от правления Милославских: одно из двух было весьма вероятно при воцарении Ивана. Хорошо продуманный дворцовый переворот осуществлялся успешно – немедленно была проведена присяга Петру в Кремле, готовились к рассылке «крестоцеловальные грамоты» для всей страны[5 - Подробнее о перевороте и народном восстании 1682 г. см.: Буганов В. И. Московские восстания конца XVII в. М., 1969; Богданов А. П. Летописные известия о смерти Фёдора и воцарении Петра Алексеевича // Летописи и хроники. Сб. 1980 г. М., 1981; он же: Начало Московского восстания 1682 г. в современных летописных сочинениях // Там же. Сб. 1984 г. М., 1984; он же: Нарративные источники о Московском восстании 1682 года. Ч. 1–2 // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 1993, 1995.].

Но за стенами сказочно-прекрасного кремлевского дворца с его золочеными теремами и переходами, висячими садами и прудами, за украшенными изумрудными шатрами кремлевскими башнями лежал вовсе не сказочный огромный город, жители которого оставляли за собой право «свое суждение иметь».

Население крупнейшего города Европы имело для этого основания. Оно производило в России больше всего товаров и вело самые крупные торговые операции, было по тем временам достаточно образованно. В целом по стране священники и купцы были грамотны почти стопроцентно, монахи – на 75 %, дворяне – на 65 %, посадские люди – на 40 %, крестьяне – на 15 %, причем в столице темп роста грамотности с 1670-х по 1690-е гг. вырос втрое[6 - Богоявленский С. К. Научное наследие. О Москве XVII века. М., 1980. С.160; Соболевский А. И. Образованность Московской Руси XV–XVII вв. Изд. 2-е. СПб., 1894.].

Москвичи проявляли повышенный интерес к отечественной и переводной литературе, сами переписывали, редактировали и составляли множество публицистических сочинений, «тетрадей» по злободневным политическим и иным вопросам, в обсуждении которых «на пиршищах и на торжищах» участвовали даже «жены и детищи»[7 - См., например: Богданов А. П. Перо и крест. Русские писатели под церковным судом. М., 1990. Гл. IV.].

Никогда, кроме XX в., Россия не пережила столько народных восстаний, сколько в «бунташном» XVII столетии. Что-что, а «тихим» предпетровское время назвать нельзя! Начавшись гражданской войной (осложнившейся, как у нас водится, интервенцией), век был заполнен крестьянскими, казацкими и городскими восстаниями, в которых москвичи нередко выступали заводилами, и небезрезультатно.

Соляной налог побудил посадских людей столицы в 1648 г. показать властям, что народ устал от произвола. Волна восстаний прокатилась по множеству городов, и правительство вынуждено было созвать Земский собор для принятия знаменитого Уложения, на два столетия ставшего основным законодательным кодексом государства. В 1662 г. восставшие москвичи убедили правительство отказаться от разорительной денежной реформы, с помощью которой власти пытались поправить финансы за счет народа.

В апреле 1682 г. Москва поднялась на крупнейшее за все столетие восстание, чтобы не позволить боярам за спиной неспособного к правлению 10-летнего ребенка Петра «государством завладеть». Вслед за столицей народ восстал во многих других городах; волнения охватили и Дон, где всего десятилетие назад было подавлено восстание Разина.

Положение блокированного в центре Москвы царского двора усугублялось тем, что все квартирующие в столице военные силы были на стороне восставших. Лишившись возможности даже помыслить о том, чтобы, по обыкновению, перевешать бунтовщиков, власти заметались. Нет, «верхи» не отказались от междоусобной борьбы: к середине мая коалиция заговорщиков раскололась, оскорбленная прорвавшейся к власти группировкой родичей Петра Нарышкиных и их возвращенного из ссылки покровителя, экс-канцлера Артамона Матвеева. Между политическими стычками хозяева Кремля вовсю даровали себе чины и имущества. Однако ни одного шага к спасению не было сделано.

Стрельцы и солдаты московского гарнизона неслучайно оказались во главе восстания. Начиная с «одоления» Казанского ханства в 1552–1557 гг. московские стрельцы, жившие полковыми слободами вокруг столицы, составляли ударную силу русской армии, а в мирное время обеспечивали порядок к Москве, неся караульную и пожарную службу. Число их полков-«приказов» росло, оружие и выучка совершенствовались, «посылки» на год и два для исполнения важных миссий на окраинах учащались. При этом стрельцы, используя налоговые льготы сравнительно с «черными» (податными) жителями московского посада, ухитрялись успешно развивать в своих слободах ремёсла и торговлю.

Вместе с размещёнными в столице двумя «выборными» (гвардейскими) полками солдат именно стрельцы принимали главный удар врага и первыми шли в атаку на поле битвы. Это было вовсе не «игрушечное» войско московских дворян, которые одевались из царской казны на парад, а настоящие суровые профессионалы войны. Но для властей эти «служилые по прибору» оставались людьми второго сорта, которых дворянам-начальникам дозволялось бить, унижать и даже грабить, задерживая государево жалованье и делая из него «вычеты» для своих нужд.

Привыкшие к взаимовыручке и решению вопросов «общим советом» полка (на котором обсуждали коллективные расходы и службы, выбирали десятников, пятидесятников и сотников), служивые волновались еще зимой, при жизни царя Фёдора, требуя оградить их от «налогов начальнических и нестерпимых обид» временщиков, которым они подвергались едва ли не в большей мере, чем жители
Страница 5 из 24

московского посада.

После переворота в пользу Петра, окончательно потеряв надежду на справедливость «доброго царя», полки восстали, изгнав дворян-командиров и избрав из своей среды «выборных» для защиты общих интересов. Весть о столичных волнениях всколыхнула провинциальные гарнизоны, но главное – регулярные полки придали восстанию организованность, несвойственную скоротечному бунту (что впоследствии дало основание домыслам о «заговоре Софьи», «Хованщине» и т. п.).

15 мая 1682 г. тщательно подготовленное в «кругах» (полковых советах) и на тайных совещаниях стрелецких и солдатских выборных людей вооруженное восстание началось. Рано поутру во главе с новоизбранными командирами, с развернутыми знаменами и полковыми оркестрами, в полном вооружении и с пушками, из опоясывающих Москву стрелецких слобод и солдатских Бутырских казарм двинулись к центру города колонны лучших в России войск, прославленных за столетие многими победами, разгромивших в недавней войне (1672–1681) отборные силы янычар и знаменитейших полководцев Османской империи.

Стрельцы и солдаты были единодушны – старых командиров, прислужников и «ушников» начальства они заблаговременно истребили и разогнали, многие полковники сами бежали в страхе. Двигавшиеся со стороны Бутырских казарм выборные солдатские полки аккуратно связали генерала Аггея Алексеевича Шепелева, проявившего во время восстания такую же неустрашимость, как и в 1678 г., когда он, надев шапку на шпагу, шел впереди своих бойцов на штурм Чигиринских высот, нашпигованных окопавшимися янычарами лучшего турецкого полководца Кара-Мустафы.

Горожане, шедшие за стройными колоннами и собиравшиеся в многочисленные толпы, проявляли меньше единодушия. Так и должно было быть – ведь на улицы вышли люди и по занятиям, и по убеждениям разные: от богатого промышленника до наемных работных людей. С целью политической агитации стрельцы и солдаты послали глашатаев кричать, что бояре-изменники не только отравили царя Фёдора (вестимо отравили – иначе, откуда они знали, что он не проживет еще несколько часов, когда присягали Петру?!), но покусились уже на жизнь царевича Ивана: отравили или задушили – кому что больше нравится.

Слухи подтолкнули на Кремлевскую площадь даже неустойчивых, неверящих в успех восстания. Впрочем, сопротивления почти не было. Привилегированный белый полк царской охраны влился в ряды пестрых стрельцов (голубые кафтаны с желтыми патронташами и сапогами, коричневые с красным одежды) и солдат в темных кафтанах, частью в тяжелых кирасах и шлемах. Охранный полк открыл ворота Кремля. Несколько ружейных залпов снесли с Ивановской площади боярских и дворянских вооруженных холопов.

Выстроившиеся перед дворцом восставшие потребовали выдать им строго по составленному и тщательно обсужденному в «кругах» списку 40 «изменников»: издевавшихся над народом правителей, главных заговорщиков, отнявших власть у совершеннолетнего царевича Ивана и подозреваемых в отравлении царя Фёдора. Выведенных напоказ маленького царя Петра и царевича Ивана восставшие проигнорировали, патриарха и видных государственных мужей не стали слушать: «Не требуем никаких ни от кого советов!»

С Петром на всю жизнь остался ужас, пережитый, когда восставшие выбрасывали из дворца на копья и «рубили в мелочь» его родственников и царедворцев. Животный страх слился с ненавистью, впитанной с малолетства, когда мать и родичи царевича, предприняв неудавшуюся попытку захвата власти после смерти царя Алексея, в завистливой злобе прозябали на задворках пышного двора царя Фёдора Алексеевича.

Богомольный 16-летний царевич Иван был повергнут в оцепенение происходящим на глазах душегубством и окончательно отказался от занятий делами мирскими. Во всполошенной восставшими царской семье было множество царевен – теток и сестер Ивана и Петра, – в том числе знаменитая советница царя Фёдора, строительница и меценатка Татьяна Михайловна. Царевны вместе с царицей Наталией Кирилловной прятали преследуемых от разъяренных стрельцов, воспользовавшись даже покоями юной вдовы Фёдора, царицы Марфы Матвеевны Апраксиной. Но активно вмешаться в события они оказались неспособны.

Подавляющее большинство государственных деятелей и царедворцев, застигнутых во время ежедневного утреннего собрания во дворце, даже не отдавало себе отчета в том, что они не подвергаются непосредственной опасности, поскольку восставшие ищут именно объявленных «изменников». Правда, трудно было спокойно созерцать расправы, тем более что стрельцы убили кое-кого по ошибке, обознавшись. Гибель князя Михаила Долгорукова, а затем его отца князя Юрия Алексеевича с несколькими военными, не столько помешавшими, сколько разозлившими стрельцов сопротивлением и угрозами, усилила панику. Правящая верхушка была деморализована.

Хотя уже 17 мая восставшие, пытками добившись признания «виновных» в отравлении царя Фёдора и завершив казни, объявили о воцарении в столице спокойствия (и даже помиловали оставшихся в живых «изменников»), большинство бояр, окольничих, думных дворян и дьяков разбежались по своим вотчинам, забившись «аки подземные кроты» в дальние деревни. Лишь немногие из родовой знати – часть Одоевских, И. М. Милославский, В. В. Голицын, Хованские, М. П. Головин и др. – сочли недостойным оставить царскую семью в руках восставших.

18 мая оставшиеся в Москве вельможи образовали новое правительство вместо истребленного и разогнанного. Сложность состояла в том, что для жителей столицы, восставших против попытки «верхов» «царством владети паче прежнего, и людьми мять, и обидети бедных, и продавать», новые власти не являлись авторитетом. Но юный Пётр и Иван, царицы и царевны оказались небеззащитны. Из их перепуганной толпы выступила царевна Софья Алексеевна, обладавшая незаурядным умом, отмеченным еще знаменитым просветителем Симеоном Полоцким, у которого она осваивала курс «свободных наук» вместе с будущим царем Фёдором Алексеевичем.

Премудрая дева

Первым побуждением царевны была, надо полагать, борьба за власть своего клана – детей первой жены Алексея Михайловича Марии Ильиничны Милославской, их родичей и окружения. На похоронах Фёдора Алексеевича 28 апреля она вопреки традиции шла за гробом, заставив Петра с матерью в возмущении покинуть церемонию. Вероятно, она действительно опасалась за жизнь единокровного брата Ивана, когда в первых числах мая возмущение народа дворцовым переворотом не удалось утихомирить даже официальными сообщениями, будто бы Пётр избран на царство Земским собором «всенародно и единогласно»[8 - О фальсификации соборных грамот и обстоятельствах долгого пути Софьи к власти см.: Богданов А. П. К вопросу об авторстве «Созерцания краткого лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1987. Ср. наиболее подробную биографию царевны: Hughes, Lindsey. Sophia regiency of Russia: 1657–1704. New Heven – London, 1990. Недавно вышел её перевод: Линдси Хьюз. Царевна Софья. СПб., 2001.].

Но обстоятельства штурма Кремля и последующие действия восставших дали «мужеумной царевне» понять, что спасать следует уже не только права претендентов на престол или
Страница 6 из 24

положение отдельных людей, а само государство. Софья стала выступать перед восставшими от имени царской семьи, не выказывая ни малейшего испуга перед смятенными толпами и окровавленным оружием. Ее поистине пугало другое – невиданная организованность бунта, строгая дисциплина, с самого начала установленная стрельцами и солдатами.

Закрыв кабаки и публично казнив тех, кто бросился грабить (в том числе нескольких своих товарищей), служивые заявляли, что решили установить свой порядок всерьез и надолго. Публично выступая от имени законного наследника престола Ивана Алексеевича (что Софья могла бы только приветствовать), восставшие довольно спокойно согласились с настоянием патриарха Иоакима и вельмож, чтобы корону сохранил и Пётр, затем позволили боярам постепенно уклониться от стрелецкого требования наречь Ивана «первым», а Петра «вторым» царем.

«Царистские иллюзии» были лишь внешней оболочкой стремления служивых стать постоянными гарантами «общей пользы», правды и справедливости для «всяких чинов людей», начиная с защиты «государева здоровья». Софья спешила удовлетворить стрельцов и солдат, истощив казну и обложив данью монастыри, чтобы выплатить недоданное служивым за десять лет жалованье, обещая новые прибавки и поблажки, наказывая по их требованию особенно ненавистных полковников.

Но зачинщики восстания выступали не только от своего имени: они требовали «жалованных грамот», удовлетворивших бы интересы всех служивых второго сорта – «по прибору» (в отличие от дворянства, служившего «по отчеству» за поместные оклады). Во избежание нового взрыва народного бунта и для успокоения волнений, охвативших многие российские города, пришлось утвердить грамоты о месте в Российском государстве, правах и обязанностях купцов, промышленников, посадских людей, ямщиков, пушкарей, воротников (городской стражи) и т. п.[9 - См.: Восстание в Москве 1682 г. Сб. документов. М., 1976.]

За казенный счет на Красной площади был воздвигнут памятник победе восставших над «изменниками-боярами», «чтобы впредь иные, помня ваше государское крестное целование, чинили правду» и не наносили «обиды» подданным. Современники по достоинству оценили это поразительное событие, как и новое название московских полков: «надворная пехота» (в противовес дворянам-кавалерам) становилась «правым крылом» царской власти! Ведь она была организованной общественной силой и в прошедших войнах сыграла главную роль, особенно заметную на фоне неудач дворянской конницы.

Декларации о новых гарантах «правды» сопровождались конкретными делами. Утверждая право «служилых по прибору» на место в системе государственной власти, восставшие послали во все правительственные учреждения по двое «выборных». Вскоре в центральных ведомствах отбою не стало от поверивших в правосудие челобитчиков, хотя, конечно, в основе своей управленческая система не изменилась.

В успокоенную внешне Москву возвращалась знать, вновь закипели придворные страсти, уезжали в деревни свергнутые временщики, в том числе глава клана Милославских Иван Михайлович, лишь ненадолго получивший изрядную власть, но вскоре «задвинутый» сомкнувшимся за спиной Петра большинством представителей правящей верхушки. 25 июня, когда Иван и Пётр были венчаны на царство, Наталия Кирилловна торжествовала, заняв первое место при царях. Имя Софьи даже не всегда упоминалось среди членов царской семьи!

Придворные повели себя по-прежнему, словно не замечая, как «невегласы-мужики» пытались на их глазах «государством управляти», диктуя свою волю Думе и приказам. Между тем система власти трещала по швам в центре и на окраинах, откуда тщетно взывали к Москве воеводы. Софье, В. В. Голицыну, Одоевским и некоторым приказным деятелям (Ф. Л. Шакловитому, Е. И. Украинцеву и др.), понимавшим меру опасности, пришлось спасать самодержавное государство невзирая на придворные распри.

Виднейший сторонник Петра патриарх Иоаким, дискредитировавший себя в глазах народа участием в придворных интригах, в июле подвергся смертельной опасности. Сторонники сожженных по его настоянию в апреле лидеров старообрядчества (протопопа Аввакума, Епифания и др.), пользуясь сочувствием многих стрельцов, горожан и даже знати (например, нового руководителя Стрелецкого приказа князя Ивана Хованского), двинулись на Кремль, чтобы искоренить «никонианское» духовенство.

Царская семья и двор были уведомлены, что если кто-то из них заступится за церковные власти, то всем, включая юных царей, «от народа не быть живым». Софья запретила патриарху выходить на площадь и приказала вождям староверов явиться на «прение о вере» в Грановитую палату. «Ужаса смертного исполненные» бояре умоляли царевну не ходить, спасти себя и всех «от напрасныя смерти».

– Если и так, – сказала Софья, – то будь воля Божия; однако не оставлю я святой Церкви и ее пастыря, пойду туда!

Она заняла в Грановитой палате Царское место, посадив рядом с собой царевну Татьяну Михайловну. Царица Наталия Кирилловна в этот раз охотно уступила, расположившись в креслах под троном с царевной Марией Алексеевной и патриархом Иоакимом.

В ходе «прений» царевна взяла на себя главную роль, доведя вождей староверов до неистовства и продемонстрировав выборным стрельцам, что их проповедники – враги государственного порядка и буяны. Хитроумнейшими маневрами она избежала вспышки бунта, затянула «прения» до вечера, когда толпы москвичей стали расходиться по домам, привлекла на свою сторону часть стрельцов. Ночью, когда главные староверы остались одни с немногочисленными сторонниками, они были схвачены и вскоре казнены. Церковная иерархия была спасена[10 - Помимо сторонника Софьи Медведева о ее роли рассказывает видный участник раскольничьего бунта: Романов Савва. История о вере и челобитная о стрельцах // Летописи русской литературы и древности, издаваемые Н. С. Тихонравовым. М., 1863. Т.5. С. 111–148. Подробнее см.: Богданов А. П. Летописец и историк конца XVII века: Очерки исторической мысли «переходного времени». М., 1994. С. 109–116.].

Даже вернейшие сторонники Петра поняли, что пока восставшие могут вещать от имени царей, ситуация катится к катастрофе. Они доверились Софье – и та смогла, усыпив бдительность восставших, вывезти царскую семью из Москвы и «странным путем», уйдя от стрелецкой охраны и запутав погоню, спрятать ее за стенами Троице-Сергиева монастыря.

Пока царедворцы умирали от страха, готовые разбежаться при очередном ложном известии о походе стрельцов из Москвы (где даже на Новый год, 1 сентября, не осталось ни одного дворянина), назначенный главнокомандующим князь Василий Голицын и думный дьяк Разрядного приказа Фёдор Шакловитый сумели за месяц собрать армию из более чем ста тысяч человек, против менее чем 25 тысяч стрельцов и солдат (не считая, правда, «черных людей» Москвы).

Тем временем Софья нанесла свой удар, выманив из Москвы и казнив по ложному доносу князя Ивана Хованского со старшим сыном Андреем (17 сентября). Тем самым она лишала восставших возможности придать своим действиям хоть какую-то видимость одобрения со стороны знати. Стране было объявлено, что все московское восстание с самого начала – результат заговора Хованских, стремившихся к
Страница 7 из 24

захвату царской власти.

Официальная пропаганда делала все, чтобы не допустить распространения сведений об истинных причинах и целях восстания. Объявленные по городам и весям грамоты о «злохищном умышлении» Хованских как бы объясняли, почему с мая по август правительство шло на поводу у бунтовщиков. Ирония истории состояла в том, что несколько лет спустя такое же обвинение было брошено самой Премудрой царевне Софье.

Криво усмехнулась история и Голицыну – видному военному и дипломатическому советнику царя Фёдора, приложившему немалые усилия для завершения перехода русской армии к системе регулярного строя, что было начато еще в 1630-х гг. Благодаря военно-окружной реформе 1679 г. русская армия стала регулярной на

/

своего состава. Она насчитывала 55 тысяч вооруженных по последнему слову техники стрельцов, 61,3 тысячи солдат, 30,5 тысячи рейтар, полки и эскадроны драгун, гусар, отдельные артиллерийские соединения и т. д.[11 - Чернов А. В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. М., 1954.]

Как раз в конце 1681-го – начале 1682 г. собор «великих государевых ратных и земских дел», обсудив под председательством Голицына современную ситуацию в европейском военном деле, пришел к решению о реформировании последних сил дворянского ополчения – Государева двора (отменив заодно местничество)[12 - О делах князя подробнее см.: Богданов А. П. Василий Васильевич Голицын // «Око всей Великой России»: Об истории русской дипломатической службы XVI–XVII вв. М., 1989.]. Но по этим реформам Центр России, где шла мобилизация против восставших, был лишь базой пополнения полков, расположенных в пограничных военных округах!

Голицын не решился снимать войска с границ, на которые, по сведениям Посольского приказа, уже напали кочевники и куда жадно посматривали поляки и шведы, турки и татары. Лишь из Великого Новгорода были вызваны 40 тысяч более-менее организованных бойцов. Закаленные в непрерывных войнах прошлых десятилетий полки западных и юго-западных округов остались на местах, тем более что они сами волновались и не были полностью дворянскими. Строитель регулярной армии оказался командующим древнего ополчения из дворян и их холопов – единственной силы, пригодной для карательных функций. Неудивительно, что двор временами готов был сдаться на милость восставших, а храбрые вояки Голицына вместо похода на Москву думали о зимовке под Троицей[13 - Богданов А. П., Возгрин В. Е. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла // Вопросы истории, 1986. № 3.].

Политическая мудрость, с которой Софья сумела «утишить» восстание путем переговоров, постепенно заставив стрельцов и солдат отказаться от опасных для самодержавия требований, ставит ее в ряд выдающихся государственных деятелей Европы XVII в. Разделяя и подкупая, уговаривая и устрашая, пугая молчанием и произнося пламенные речи, царевна сначала привела стрельцов и солдат к перемирию без признания ими «вины», затем заставила принять новые «жалованные грамоты» взамен прежних (закреплявших победу восстания) и снести памятник на Красной площади, наконец, руками смирившихся с отказом от целей восстания служивых подавила отдельные вспышки недовольства. В ноябре 1682 г. царский двор вернулся в столицу. В январе 1683 г. история восстания завершилась.

Возрождение государства

Восстание не дало царевне Софье формальных признаков власти. Большинство при дворе составляли сторонники Петра, и даже придворные панегиристы не спешили поздравить Софью с титулом правительницы. Но самые злые ее враги понимали, что только царевна и ее сподвижники, в первую очередь Голицын и Шакловитый, способны шаг за шагом разрядить мину, которую подложило под себя феодальное государство, вооружив и обучив военному делу горожан-стрельцов и крестьян, из которых набирались даже «выборные» солдаты.

Действительно, Шакловитый, ставший во главе Стрелецкого приказа, предложил правительству долгосрочную программу «перебора» регулярных пехотных полков, включающую в себя их рассредоточение, постепенное исключение взрывоопасных элементов, разделение привилегиями, недопущение скопления «критической массы» недовольных и т. п. Потребовались годы, чтобы опасность нового восстания была сведена к минимуму.

Правительству феодального государства пришлось считаться с интересами торгово-промышленного населения, располагавшего крупными капиталами и целой армией работных людей. Стратегическое значение для развития страны имели не только казенные заводы и мануфактуры в Москве, крупные промышленные предприятия в Туле, Олонце и на Урале, металлургические заводы и горные промыслы, быстро разросшиеся с 1620-х гг. (а не с петровского времени, как часто считают).

Подавляющую часть сырьевых и промышленных товаров создавали мелкие производители: городские ремесленные люди и крестьяне, составлявшие сильную конкуренцию «указным» крепостническим заводам и мануфактурам даже в 1720–1740-е гг., несмотря на энергичные истребительные меры Петра и его преемников: уничтожавшиеся сотнями домницы, оружейные кузницы, ткацкие промыслы все равно производили железо, металлические изделия и полотна дешевле и лучшего качества, чем «настоящие фабриканты», подконтрольные военно-полицейской машине[14 - Любопытные факты социально-экономической истории см.: Автократова М. И., Буганов В. И. Сокровищница документов прошлого. М., 1986. С. 135–170.].

Промышленные (например, солеваренные) районы имели центры не только в городах, но и в торгово-промышленных селах, таких как Лысково, Мурашкино, Иваново, Спасское, были связаны транспортной инфраструктурой и торговыми капиталами, в которых помимо духовных и светских феодалов, «именитых людей» и крупных купцов (типа Строгановых и Гурьевых) все более значительную роль играли крестьяне (Калмыковы, Глотовы, Федотовы-Гусельники, Осколковы, Шангины и др.), фактически владевшие целыми сельскими округами и городами, огромными промыслами и сотнями тяжелогрузных судов.

Эффективность сложившейся хозяйственной системы проявилась, например, в огромном размахе каменного строительства во время правления царя Фёдора и Софьи. Только прямой вывоз русских товаров за рубеж через Архангельский порт ещё в середине века по стоимости превысил миллион рублей в год (эта цифра составляет более 18 млн по золотому курсу начала XX в.). Колоссальный доход давала торговля России с Востоком, не считая выгод закрепленного за русским купечеством европейско-азиатского транзита через территорию России по Великому Волжскому пути (в Астрахани одной пошлины собиралось более тысячи золотых в день) и через Урал и Сибирь.

Не имевшие иного политического голоса, кроме бунта (ибо Земские соборы давно превратились в фикцию), торгово-промышленные круги были связаны с правительством узким слоем лиц, входивших в привилегированные корпорации гостей, Гостиную, Суконную и Кадашевскую сотни и т. п. Для радикальной защиты строя их можно было лишь уничтожить (например, конфискацией капиталов, вывозом работных людей и карательными походами), заменив промышленниками-крепостниками, подконтрольными бюрократическим структурам (Берг-, Мануфактур-, Коммерц- и прочим коллегиям).

Такая акция, хотя и позволяла расширить экспорт
Страница 8 из 24

сырья по демпинговым ценам, неизбежно вела к кризису (который и грянул впоследствии, уже при Екатерине II) из-за отставания производительности рабского труда от вольнонаемного, развивавшегося на Западе, в то время как в России он истреблялся при Петре и его преемниках. Она означала также разгром экономики, на который Софья и ее советники не могли пойти уже в силу особенностей воспитания.

Но главное – царевна при всем желании не смогла бы принять радикальных мер спасения феодального государства, не потеряв власти в придворной борьбе еще до того, как произошел бы социальный взрыв. Софья умиротворяла торгово-промышленное, прежде всего городское и сельское государственное (а не крепостное) население, следуя привитой ей Симеоном Полоцким органической теории «порядка» в отношениях между частями «государственного тела»: головой-правительством и местной администрацией, производительными руками, ногами и т. п.

– Невозможно имать мирствовать многое множество людей, не возъимев в судах правосудства, – указывал царевне Сильвестр Медведев.

И Софья действительно, вслед за царем Фёдором, сосредоточила внимание на контроле за правосудием и искоренении должностных злоупотреблений, продолжила практику передачи управленческих функций (особенно финансовых) выборным людям от налогоплательщиков.

Очевидное значение имело утверждение единых по России мер и весов (1686), разработка «новоприбавочных статей» о разбойных и татиных (воровских) делах к Соборному уложению 1649 г., издание Новоторговых уставных статей (1687) и дополнений к Новоторговому уставу (1689), утверждение государственного тарифа на ямские перевозки (1688), которыми была связана вся страна. Софья и ее сподвижники реально совершенствовали систему законов по защите имущественных прав подданных.

Правительству одной из мощнейших в экономическом отношении держав было совершенно ясно стратегическое значение экспорта: еще в 1630-е гг. одними лицензиями на экспорт хлеба Россия финансировала участие в европейской войне Швеции[15 - Поршнев Б. Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976; и др.]. Но канцлер Василий Голицын, прекрасно разбиравшийся в технике (и одно время руководивший Пушечным двором), не спешил «рубить окно» в технологически передовую Западную Европу и превращать Россию в ее сырьевой придаток. Он считал необходимым развивать собственные технологии, в том числе используя западный опыт.

Прибирая к рукам государственный аппарат, Голицын уделял особое внимание качеству приглашаемых в Россию западных специалистов, причем даже зарубежные гости отмечали, что «новые» иностранцы значительно компетентнее «старых». Внедрение новых технологий и знаний (начиная, по обыкновению, с военных) и повышение конкурентоспособности русской промышленности сделало бы со временем актуальным прорыв на Балтику, к которому чуть ли не все столетие призывали Россию западные страны[16 - Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. СПб., 1893–1894. Т. 1–2; и др.].

Голицын и сама Софья, активно участвовавшая во внешнеполитических делах, поддерживали переговоры о франко-датско-бранденбургско-русском союзе против Швеции, но в конечном итоге использовали их для давления на шведскую дипломатию и продления мира с откладыванием спорных территориальных вопросов на будущее. Было ясно, что западные партнеры склонны переложить основную тяжесть предстоящих военных действий на Россию (как это и произошло в Северную войну): ее взаимное со Швецией истощение было лишь на руку Парижу, Копенгагену и Бранденбургу.

Но над возведенным Голицыным новым зданием Посольского приказа недаром был повешен глобус. Отлично налаженная дипломатическая и разведывательная служба позволяла правильно ориентироваться в делах Европы и значительной части Азии. Сводки о последних событиях регулярно ложились на стол Голицына, Софьи и, в сокращенном виде, зачитывались в Думе. Из наивных в своём коварстве замыслов иностранных дипломатов, рассчитывавших без труда обмануть «тёмных московитов», извлекалась польза для России.

Заключив выгодные договоры с Данией и Швецией, укрепив контакты на уровне великих и полномочных послов с Францией, Англией, Голландией, Испанией, Священной Римской империей германской нации, Папским престолом, мелкими государствами Германии и Италии, правительство Софьи и Голицына обеспечило себе условия для активизации политики на юго-западе, где лежали огромные земли Дикого поля, Крым, Балканы (откуда неслись просьбы об освобождении от турок), Константинополь и проливы, открывающие путь на Ближний Восток, еще не знающий англичан.

Защищая русскую промышленность меркантилистскими мерами с Запада, открыть ей огромный рынок слаборазвитого Востока – такой путь мог изменить всю историю России. Но Софью, и особенно Голицына, не следует считать ни праздными мечтателями, ни ставленниками торгово-промышленных кругов. Прежде всего, сразу за чертой пограничных укреплений – «засечных черт» – они видели земли, которых требовало дворянство, заглотившее огромные пожалования за «троицкую службу» 1682 г. и ждавшее новых раздач.

Пограничье впитывало в себя массы беглых крепостных, а правительство десятилетиями не могло их вернуть владельцам и по необходимости верстало беглецов в военную службу на местах, узаконивая их освобождение от помещиков. Потому крымская опасность торчала занозой в сердцах душевладельцев. Мероприятия Софьи и Голицына по укреплению положения дворянства, такие как работа созданной после отмены царем Фёдором местничества Родословной комиссии (кодифицировавшей знатное происхождение), бледнели перед возможностью ворваться в ненавистный и богатый Крым, изловить в порубежных районах и Диком поле своих беглых, присвоить тысячи четвертей самой плодородной в Европе земли.

Но с запада нависала Речь Посполитая, не смирившаяся с возвращением Россией своих исконных смоленских и Киевских земель. Прошлая война с Турцией и ее вассалом Крымом была сорвана предательством Польши – вероломного союзника, заключившего позорный сепаратный мир с врагом и грозившего самой России. Тогда, в 1678 г., царю Фёдору Алексеевичу пришлось дать личный секретный приказ военачальнику Г. Г. Ромодановскому, в трехдневном сражении разбившему лучшие силы турецкого полководца Кара-Мустафы, покинуть и разрушить Чигирин, мешавший началу мирных переговоров с Турцией и Крымом. В 1682 г. за такое «предательство» Ромодановский был убит стрельцами и солдатами. Зато России удалось без потерь выйти из войны один на один с мощным противником и заключить в 1681 г. компромиссный Бахчисарайский мир[17 - Богданов А. П. Как был оставлен Чигирин: мотивы принятия стратегических решений в Русско-турецкой войне 1673–1681 гг. // Военно-историческая антропология. Ежегодник 2003/2004. Новые научные направления. М., С. 174–192.].

Голицын знал о жгучем желании поляков взять реванш за потерянные земли: даже во время Московского восстания Посольский приказ получал секретнейшие королевские документы о подготовке вторжения в Россию. Но теперь, когда объединенные силы Священной Римской империи, Польши и Венеции с трудом отбивались от турок и татар, когда Кара-Мустафа
Страница 9 из 24

чуть не взял Вену, а воинственный польский король Ян Собеский едва унес ноги из Молдавии, Россия имела средства заставить Речь Посполитую навечно отказаться от территориальных претензий.

Переговоры были сложны. Споры с польскими послами в Москве в 1684 г. закончились впустую. Но правительство Софьи и Голицына организовало давление на поляков со стороны Империи (которой обеспечило временный нейтралитет Франции на Рейне) и даже римского папы. На Речь Посполитую стала хмуро смотреть и традиционно союзная ей Франция; отказался от переговоров с поляками Крым…

Ян Собеский и его паны сдались. После бурных переговоров в Москве в 1686 г. был подписан договор о Вечном мире России и Польши, а в 1687 г. в Кракове король, рыдая от огорчения, ратифицировал документ о правах России на все отвоеванные ею земли. Одновременно признавалась власть митрополита Киевского над православными Польши и Литвы – а тот, благодаря хитроумной дипломатической операции на Востоке, перешел от Константинопольского патриарха под власть Москвы[18 - Греков И. Б. «Вечный мир» 1686 г. // Краткие сообщения института славяноведения АН СССР. М., 1951. № 2; и др.].

Правительница и её круг

Чтобы понять значение Вечного мира 1686 г., нужно учитывать, что по всем договорам после Воссоединения России и Украины русские цари клятвенно обещали вернуть полякам Киев. Закрепление его за Россией было столь знатной победой, что злейшие враги Софьи при дворе не смогли воспрепятствовать официальному признанию ее власти: отныне имя царевны включалось в царский титул после имен Ивана и Петра[19 - См. архивную справку, составленную при Екатерине II: Самодержавие царевны Софьи по неизданным документам (из переписки, возбужденной графом Паниным) / Публ. Е. Д. Лермонтовой // Русская старина. 1912. № 2 (отд. оттиск М., 1912).].

Сторонники Софьи добились этого далеко не сразу. Имя Софьи начало появляться в правительственных внутренних документах осенью 1682 г. и употреблялось все чаще в бумагах учреждений, которыми руководил В. В. Голицын. К лету 1683 г. ее влияние настолько упрочилось, что царевну признали правительницей придворные панегиристы: письменные и устные похвалы мудрости и добродетелям Софьи достигли пика к лету 1686 г. – подданные отдавали себе отчет, что именно ее «девственному разуму» обязаны внутренним миром и внешними успехами Российского государства[20 - См. тексты: Памятники общественно-политической мысли в России конца XVII века: Литературные панегирики / Публ. А. П. Богданова. М., 1983. Вып.1–2; Богданов А. П. Сильвестра Медведева панегирик царевне Софье 1682 г. // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник за 1982 г. Л., 1984. С. 45–52; Формирование публицистического образа Софии-Премудрости изучено: Богданов А. П. София – Премудрость Божия и царевна Софья Алексеевна. Из истории русской духовной литературы и искусства XVII века // Герменевтика древнерусской литературы. М., 1994. Вып.7; он же: Царевна Софья в современных поэтических образах // Культура средневековой Москвы: XVII век. М., 1999. С. 305–325; он же: Московская публицистика последней четверти XVII века. М., 2001. С. 210–242 (раздел «Правление царевны Софьи»).].

Подписав Вечный мир и добившись его ратификации, Россия одновременно стала членом Священного союза с Римской империей германской нации, Речью Посполитой и Венецией против Османской державы и подданного ей Крыма. Сверх договора союзники России в случае решительной победы, не оставляя себя в накладе, отводили ей значительную часть Балканского полуострова, Константинополь и проливы. В 1687 г. Голицын стал главнокомандующим российской армией, готовящейся к решительному наступлению на юге.

С этого момента, как справедливо заметил побывавший в Москве француз де ла Нёвилль, началось падение канцлера и всего правительства Софьи. И дело было отнюдь не в безуспешности Крымских походов 1687 и 1689 гг., как веками пытались уверить историки, и даже не в росте консервативной оппозиции Софье и Голицыну, хотя та проявляла себя весьма круто и в проповедях патриарха, и в Думе, и в армии.

В то время когда выдающийся русский публицист архимандрит Новоспасского монастыря Игнатий Римский-Корсаков произносил пламенные речи перед полками, уходящими на юг, призывая «мужественных ратоборцев» спасти порабощенных турками православных братьев и на крыльях двуглавого орла вернуть крест Христов Святой Константинопольской Софии, патриарх Иоаким публично предрекал несчастье русской армии, зараженной присутствием офицеров-иноверцев[21 - Богданов А. П. «Слово воинству» Игнатия Римского-Корсакова – памятник политической публицистики конца XVII в. // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1984. Подробнее о борьбе идей вокруг Крымских походов см.: он же: От летописания к исследованию: Русские историки последней четверти XVII века. М., 1995. С. 107–198, 380–423.].

Нельзя сказать, что патриарх, признанный глава российских «мудроборцев», отвергал все подряд культурные и технические новшества: Русская православная церковь предпетровского времени была вовсе не столь консервативна, как это обычно изображают. Если патриарх Никон еще крушил «фряжские иконы» (написанные под влиянием итальянской школы), то при его преемниках западноевропейская живопись прочно утвердилась при царском дворе, «першпективным письмом» расписывались под руководством патриаршего секретаря – известного поэта Кариона Истомина – дворцы светской знати и палаты духовных лиц.

Уже при царе Фёдоре двор и гражданские служащие облачились в короткое европейское платье (без него, по указу, не допускали в Кремль), а военные привыкли к нему давно – солдаты и драгуны, например, ходили в коротких кафтанах и со шпагами с 1630-х гг. Очень многие при дворе стригли на западный манер бороды и усы вразрез с церковной традицией, держали не только певчих для светских вокальных «партесных» концертов, но и клавесины, органы и целые инструментальные оркестры.

Кстати, европейские линейные ноты пришли на смену старинным крюковым тоже в 1670-х гг., а первые русские театры и танцы во дворце появились в недолгие годы счастья царицы Наталии Кирилловны, когда она, воспитанница Артамона Матвеева (женатого на шотландке Гамильтон), нарушив вековую традицию, стала даже появляться перед народом.

В 1680-е гг. новые дворцы знати, их убранство, утварь, кареты, одеяния представителей «верхов» поражали иностранцев роскошью, а не какой-то спецификой. Не все, как В. В. Голицын, владели древними и новыми языками, но увлечение музыкой и литературой уже приобретало повальный характер. Те, кто не мог сочинить приличную для двора речь, заказывали стихотворные вирши (вплоть до тостов и надписей на подарках) писателю-профессионалу. А с новейшей стихотворной эпитафией хоронили родных даже купцы и подьячие[22 - Богданов А. П. Стих и образ изменяющейся России: Последняя четверть XVII – начало XVIII в. М., 2004.].

«Зрением и потребством вещей человек веселится!» – провозглашал писавший все выступления патриарха Иоакима (а потом Адриана) Карион Истомин – модный в те времена придворный литератор. И действительно, изящные и технические «художества» наполняли жизнь московского двора при правлении Софьи. Хотя царевна, в отличие от старшего брата Фёдора, не
Страница 10 из 24

вникала лично в работу мастеров и изобретателей праздников, она позволила сестрам, теткам и вдовствующим царицам завести собственные дворы, обеспечившие художников всех специальностей массой заказов.

Сохранившиеся документы Российского государственного архива древних актов говорят о соревновании вырвавшихся из терема дам в роскоши и изяществе нарядов, дворцовых убранств, мастерстве их певческих и инструментальных капелл, тщательности подготовки праздничных действ. Заказывавшиеся царевнами латы, оружие и даже боевые знамена свидетельствуют, что царственные девы оказывали внимание не вышедшим из цветущего возраста мужчинам.

До прихода Софьи к власти женская половина царской семьи общалась только с боярынями и женской прислугой, пожилыми родственниками и «старыми боярами» – особенно доверенными мужчинами не первой молодости, ставшими своего рода членами семьи. Явление при царе Фёдоре среди «комнатных бояр» 33-летнего князя Василия Голицына, элегантного и образованного по высшим европейским меркам, не могло не произвести глубокого впечатления на 19-летнюю Софью.

Сложившийся через семь лет в борьбе с Московским восстанием политический союз Софьи и Голицына, благодаря которому царевна обрела личную свободу, вполне мог стать и союзом любовным. О последнем после падения правительства регентства ходили сплетни, но единственное письмо царевны, где она, обращаясь к князю как к члену семьи, называет Голицына «братцем Васенькой», «светом моим» и «батюшкой»[23 - Это обычные обращения близких людей к князю, см.: Дополнения к Актам историческим. Т. XI–XII; Временник МОИДР. М., 1850. Кн. IV; Грамотки XVII – начала XVIII в. М., 1968; и др.], было написано во время нежной дружбы Софьи с другим человеком – Фёдором Леонтьевичем Шакловитым.

Первый был интеллигентным государственным деятелем, второй – смелым политическим дельцом. Оба отличались от фаворитов XVIII в. тем, что сделали карьеру отнюдь не через царевнину постель. Ровесник царевны Софьи, Шакловитый стремительно выдвинулся в Приказе тайных дел царя Алексея (1673–1675) и стал дьяком важнейшего Разрядного приказа – своего рода министерства обороны Российского государства. В разгар Московского восстания он стал думным дьяком, после казни Хованских возглавил Стрелецкий приказ, а в конце 1683 г. за выдающиеся успехи в «переборе» стрелецких полков был пожалован в думные дворяне.

Именно Шакловитый руководил кадровой политикой правительства регентства, имея исключительное право доклада Боярской думе о штатах и окладах центральных ведомств. Острый ум, мужество и просто д’ар-таньяновская выносливость Фёдора Леонтьевича не раз использовались Голицыным в затруднительных положениях. Так что звание ближнего окольничего, полученное летом 1689 г., было небольшой платой мелкому дворянину Шакловитому в век, когда такой же дворянчик Ордин-Нащокин и стрелецкий полковник Матвеев становились боярами и канцлерами, а Дума была запружена выслужившимися из низов штатскими чиновниками и генералами.

Если страсть и присутствовала в жизни Софьи (заставляя ее во время любовной связи с Шакловитым украшать свою спальню по его вкусу), она не демонстрировалась при дворе и не проявлялась в государственной деятельности царевны. Всемогущая на взгляд со стороны правительница России вынуждена была жертвовать своими симпатиями. Так было, например, в 1685 г., когда соученик и тайный советник Софьи Сильвестр Медведев принес ей для реализации утвержденные царем Фёдором принципы первого российского университета.

Всесословное учебное заведение, призванное дать России специалистов в различных областях науки и кадры для государственных учреждений, задумывалось как полностью автономное в экономическом, политическом и идейном отношении, по прямому смыслу понятия «свободной мудрости» (его аналогов в России до сих пор не создано). «Мудроборцы» во главе с патриархом, разумеется, подняли страшный вой, призывая не допустить в Россию эту «искру западного зломысленнаго мудрования», – и Софья предала память брата.

Вместе с проектом Академии была похоронена первая в России независимая от церкви типография, основанная царем Фёдором, его проекты епархиальной реформы и системы училищ для детей нищих и сирот. Для искоренения на Руси латыни – языка науки и международных отношений – была закрыта латинская гимназия Медведева, замененная «эллино-славянскими схолами» ученых греков Иоанникия и Софрония Лихудов. Сам Голицын вольно или вынужденно покровительствовал «грекофилам», развернувшим злобную травлю Медведева и его друзей-просветителей[24 - Подробнее см.: Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. М., 1989. Раздел 1. Гл. III. Параграф 3; и др.].

Вообще в отношении к Медведеву любопытно раскрывается степень политических компромиссов ведущих деятелей регентства. Софья запретила преследуемому церковными властями Медведеву покидать Москву даже тогда, когда призыв публициста «разсуждати себе» породил обвинение, что тот «хочет наступити и попрати всю власть, царскую же и церковную, того ради и к людям пишет!». Устранившись от конфликта, она показала своему врагу-патриарху, что без помощи светской власти он не может схватить даже одного монаха, защищаемого народными толпами.

Финансировавший затеи «грекофилов» Голицын передал украинскому духовенству их и просветителей полемические книги, будто бы не ожидая, что ученые-украинцы активно выступят в поддержку Медведева, против патриарха. Эта уклончивая осторожность особенно любопытна у человека, открыто отстаивавшего свободу веры для иностранцев в споре со своим другом Игнатием Римским-Корсаковым и врагом Иоакимом, договорившимся до того, что вместе с костелами и кирхами на территории государства следует уничтожить все мечети, и запретившего православным воинам хоронить своих погибших на войне иноверных товарищей!

Делая ставку на иностранных специалистов, Голицын был тверд как кремень. Именно вести о свободе всякому исповедовать свою веру вели в Россию отличных гражданских и военных мастеров из Западной Европы, раздираемой религиозными сражениями. Поддерживая христианизацию внутри страны, канцлер не мог применять насильственных мер к язычникам, и а особенно к мусульманам, начиная наступление на Крым и владения Османской империи.

Этот конфликт с «ревнителями благочестия», «старомосковской» или «великорусской» партией дорого стоил личному авторитету Голицына. Дошло до того, что целая группа дворян из влиятельных фамилий явилась на службу в полки в траурной одежде, поддерживая пророчества патриарха о поражении Крымского похода. Но само согласие канцлера возглавить военную кампанию и принять ответственность за осторожность главнокомандующего, которая обычно объявляется трусостью и предательством, свидетельствовало, что князь Василий Васильевич решительно ставит интересы государства выше личных.

Тернии власти

Поход 1687 г., когда главная русско-украинская армия повернула назад из выжженных крымчаками степей, был воспринят в России как поражение Голицына. Между тем в ходе его командующий обнаружил, что украинский гетман Иван Самойлович, одержимый идеей
Страница 11 из 24

борьбы с поляками, сознательно препятствует наступлению на Крым. Прилетевший из Москвы на перекладных Шакловитый действовал блестяще: вскоре Самойлович уже спасался от возмущенных казаков в лагере Голицына и был преспокойно арестован, а на его место выбран верный идее борьбы с Крымом Мазепа.

Дворянство в армии, которая вместо лихого налета на крымские владения была занята в знойной степи тяжелыми земляными работами, проклинало своего военачальника; враги Голицына в Москве распространяли слухи об огромных потерях и чуть ли (согласно предсказанию патриарха) не поражении русских сил. Да, главное войско ничего не приобрело, кроме мозолей, но Россия в составе Священной лиги добилась крупной победы над врагом.

При одном известии о выступлении российской армии в Стамбуле началась паника. Крики «русские идут!» заставили султана бежать в Азию. Фанатики бросались с минаретов, чтобы не сдаваться «неверным». Между тем русско-украинский корпус во главе с воеводой Леонтием Романовичем Неплюевым и непобедимым генералом Григорием Ивановичем Косаговым прошел по низовьям Днепра, снося на своем пути крепости Шах-Кермен, Ислам-Кермен, Изюм-Кермен и приближаясь к Очакову.

Белгородская орда, недавно разгромившая короля Яна Собеского в Молдавии, на свою беду заступила путь воинам Косагова: вскоре ее остатки уже прятались в буераках. Турки, оставившие собранную в поход на Польшу армию для защиты Стамбула, вынуждены были снять гарнизоны из Мореи и Греции и на кораблях Средиземноморского флота перебросить вместе с янычарами в устье Днепра. Но было поздно. Прибывшие турки увидали лишь развалины Очакова и не вняли обращенному к ним призыву Косагова «на берег сойти» – только ругались «по-янычарски».

В войне наступил перелом. Австрийцы взяли Будин, поляки наступали в Молдавии и Валахии, венецианцы почти без боя овладели Мореей и высадились в Афинах. Но дела обстояли хуже, чем хотелось бы Голицыну. Приторно-льстивые благодарственные грамоты из Вены и Венеции показывали, что, удовлетворив свои основные притязания, союзники готовы забыть о Священной лиге и обратить взоры к конфликтам на Западе, особенно к опасному усилению Франции. Поляки не скрывали реваншистских настроений и в разгар боев уверяли Европу, будто Россия не двинула армию в поход и вообще сговаривается с татарами напасть на Польшу.

Чтобы сохранить Лигу, энергично трудились русские посольства в Париже, Лондоне, Мадриде, Берлине, Флоренции, Амстердаме, Копенгагене и Стокгольме. Используя данные разведки, русские послы и посланники сумели сорвать сепаратные переговоры с турками в Вене и Венеции. Сильная агентура Посольского и Разрядного приказов действовала в Польше.

С самого начала похода Голицын широко использовал дипломатические каналы и особенно газеты для выгодного освещения событий, допустив иностранных корреспондентов не только в Москву, но – вопреки обыкновению – и в собственную ставку главнокомандующего. Сразу после возвращения войск через нидерландского резидента Иоганна фон Келлера в Амстердаме было распространено на латинском, немецком и французском языках публицистическое «Сказание» о роли России в Священной лиге и официальных планах дальнейшей войны, разосланное затем по главным столицам Европы[25 - Бабушкина Г. К. Международное значение Крымских походов 1687 и 1689 гг. // Исторические записки. М., 1950. Т.33; Богданов А. П. «Истинное и верное сказание» о I Крымском походе 1687 г. – памятник публицистики Посольского приказа // Проблемы изучения нарративных источников по истории русского средневековья. М., 1982.].

Долг России перед союзниками был выполнен в точном соответствии с договором 1686 г. – крымский хан, озабоченный исключительно защитой своих владений, не мог более помогать туркам на западных фронтах. Генеральное наступление на крымские и османские владения могло оттянуть на Россию основные силы неприятеля и позволить союзникам удачно выскользнуть из войны. Но именно решительной битвы с «агарянами» хотели русские и украинские войска, хотел царский двор, хотели многие слои населения, хотел в глубине души и сам Голицын.

Недаром в его ставке первый русский ученый-историк Андрей Иванович Лызлов работал над монографическим исследованием многовековой борьбы оседлых народов Европы со «скифами» – кочевниками, пришельцами из Азии, обосновавшимися на юго-востоке Европы, анализируя причины поражений христианских стран, военно-экономический потенциал неприятеля и пути к победе[26 - Лызлов Андрей. Скифская история. М., 1990.]. Недаром Посольский приказ вел переговоры с представителями православного населения Балкан, желавших после изгнания турок перейти в российское подданство.

Новоизбранный гетман Иван Исаевич Мазепа немедленно объявил Украине и Европе, что Крым будет покорен и заселен казаками и верными татарами. «Войною в Крым!» – говорили в Москве, писали в русских летописцах и западных газетах. В 1688 г., когда Неплюев с Косаговым продолжали начатое армией во время первого похода строительство передовых баз далеко в Диком поле, Шакловитый выехал в ставку Мазепы для секретного совещания, на котором стоит остановиться подробнее[27 - Востоков А.[Х.] Посольство Шакловитого к Мазепе в 1688 г. // Киевская старина, 1980. Т. 29. № 4–5.].

Фаворит Софьи жаждал крупных внешнеполитических успехов, ибо после празднования Вечного мира усиления власти правительницы более не происходило. Попытка прощупать общественное мнение насчет возможности венчать царевну на царство провалилась – не только канцлер Голицын, но и зависимые от Шакловитого люди считали такое нарушение традиций недопустимым и опасным.

Хотя панегиристы уподобляли Софью Алексеевну божественной Премудрости и возносили над царями Иваном и Петром, царевну лишь до поры до времени терпели. Женив Ивана Алексеевича на первой красавице двора Прасковье Фёдоровне Салтыковой, Софья надеялась получить наследника престола для своего клана. К ее сожалению, рождались девочки: между тем Пётр взрослел и его двор вскоре мог потребовать свою долю власти. Отвергнуть эти притязания было бы трудно, поскольку Голицын и другие друзья Софьи в Думе не имели подавляющего авторитета и тем более большинства, вынуждены были мириться с выходками князей Долгоруковых, патриарха Иоакима и пр.

Связав свою судьбу с судьбой царевны, Шакловитый был готов на все для закрепления ее власти. Он предоставил Сильвестру Медведеву подлинную документацию Разрядного и Стрелецкого приказов для историко-публицистической книги о московских событиях 1681–1683 гг., в которой Медведев доказывал невозможность народ «силой в покорении иметь» и демонстрировал блага мудрого правления на примере царевны Софьи.

Жест Шакловитого был небескорыстен: в «Созерцание» попал акт о «всенародном и единогласном» избрании Софьи правительницей России в мае 1682 г.! «Петровцы» не могли опровергнуть подделку, поскольку сами сочинили во время Московского восстания подобный акт об «избрании» Петра. Таким образом, получалось, что царевна имеет формальные права на власть наравне с царями.

Не без совета с Медведевым Шакловитый задумал прославить царевну новым в России средством – политическим плакатом. К лету 1689 г. несколько
Страница 12 из 24

плакатов было отпечатано в сотнях экземпляров, распространялось в Москве и за рубежом. Помимо коронационных портретов царевны в полном царском облачении, среди плакатов было изображение св. Феодора Стратилата – патронального святого главы Стрелецкого приказа – да еще с его пышным дворянским гербом[28 - Богданов А. П. Политическая гравюра в России периода регентства Софьи Алексеевны // Источниковедение отечественной истории. 1981. М., 1982.].

Письменная, устная и изобразительная агитация в пользу коронации царевны сочеталась у Шакловитого с помышлениями радикально избавиться от Петра и его родичей. Но составить заговор ему не удалось – облеченные доверием Шакловитого стрельцы пришли за советом к Медведеву, проповедь которого приобретала в Москве все больший авторитет. Согласившись, что от победы «петровцев» и союзных с ними «мудроборцев» хорошего ждать нечего, ученый литератор отверг террор как политическое средство и объяснил, что, воспользовавшись заговорщиками как орудием, власть имущие обязательно уничтожат их, чтобы замести следы[29 - См.: Богданов А. П. Перо и крест. С.343–344.].

Закрепить регентскую власть Софьи царской короной Шакловитый мог надеяться только на волне успехов ее политики. Здесь он шел на любые махинации, даже приказал через голову Посольского приказа русскому посольству в Китай уступить для скорейшего заключения мира русский Амур! Позорный Нерчинский договор был заключен в 1689 г. и уже не принес пользы сторонникам Софьи. Говоря годом раньше с Мазепой, Шакловитый хотел извлечь выгоду из общественного подъема на борьбу с басурманами.

Гетман и фаворит учитывали, что, несмотря на превосходство русской регулярной армии над османской, ее поход на Балканы невозможен. Господствуя на море, турки держали в руках и пересекающие сухопутные коммуникации крупные реки (Буг, Днестр, Дунай). Впрочем, одни расстояния делали невозможным снабжение крупных войск без собственного флота.

Строительство верфей для военно-морского флота на реке Воронеж началось в прошлую турецкую войну (1672–1681) под руководством воеводы Б. Г. Бухвостова. За конструкцию морских кораблей отвечал Я. Л. Полуектов, построивший первый корабль европейского уровня еще в 1669 г. на Оке («Орел»). В 1674 г. эскадра из 25 кораблей под командой Г. И. Косагова прорвалась с Дона в Азовское и Черное моря и «промышляла над турецкими и крымскими берегами».

Однако даже непобедимый генерал Григорий Иванович Косагов признал, что для завоевания господства на море мелкосидящие суда, построенные в реках, недостаточны – в дальнейшем около ста мореходных кораблей и сотни речных судов использовались лишь в реках и прибрежных азовских водах[30 - Загоровский В. Б. Судостроение на Дону в XVII веке и использование Россией донского парусно-гребного флота в борьбе против Крымского ханства в Турции. Л., 1961; и др.].

Мазепа и Шакловитый согласились, что для создания мощного флота подходит одна база – Крым. Кроме того, было ясно, что оставлять у себя в тылу враждебное ханство невозможно. Мазепа с казацкой удалью предложил ворваться в Крым зимой по льду Сиваша, везя припасы и фураж для коней на санях, но согласился, что взятие османских крепостей и отражение последующего турецкого десанта невозможно без русской регулярной пехоты.

Тут размашистые стратеги уперлись в проблему, неразрешимую для европейской военной науки, требовавшей от регулярной пехоты сложных боевых построений для обязательного прикрытия мушкетеров пикинёрами. Поэтому даже при хороших коммуникациях наука запрещала войскам удаляться от магазинов далее чем на три перехода: ведь при соприкосновении с противником пехота становилась малоподвижной, а в походном строю не могла сражаться. Разгром Яна Собеского в Молдавии в 1685 г. еще раз показал, что против военной науки не попрешь.

Цена победы

Между выдвинутыми в Дикое поле отлично вооруженными крепостями Голицына и Перекопом лежала непреодолимая по европейским канонам полоса степей, за которую крымчаки – лучшая по выездке и маневренности, хотя и слабо вооруженная кавалерия – будут биться насмерть. Шакловитый, наверное, пошел бы на серьезные потери, бросив вперед кавалерию Косагова, забыв о судьбе 15-тысячного полка тяжелой конницы, начисто вырубленного крымчаками под Конотопом при Алексее Михайловиче.

Но армия была вручена Голицыну, потрясшему Европу в 1689 г. невиданной тактикой и приведшему регулярные полки под стены Перекопа почти без потерь. Этот «мечтатель», как называли канцлера и генералиссимуса историки, сумел не только опередить военную мысль, но и провести свои замыслы в жизнь, опираясь на созданную в России техническую базу.

Изобретение тактики, поразившей крымчаков в Диком поле в конце XVII в., позже приписывали Румянцеву, Суворову и Наполеону. Подвергаясь непрерывным атакам кавалерии, войска Голицына наступали колоннами и «шли як вода, не останавливаясь, только отстреливались». Мушкеты пехоты и карабины рейтар были дополнены винтовками (они так тогда и назывались) и большим количеством гранатометов, не говоря уже о ручных гранатах. Полевая артиллерия унифицированных калибров двигалась в боевых порядках батальонов и рот. Плотный огонь 112 тысяч мушкетов и карабинов и 350 орудий буквально сметал с поля всадников, атаковавших с невероятной храбростью. 15, 16 и 17 мая сам хан водил в бой крымчаков, остатки Белгородской орды, черкесов и турецкий корпус; волны кавалерии летели на русские ряды по восемь часов кряду, но разбивались о свинцовую преграду.

Дважды враг прорывал ряды казачьих полков, и Мазепа с личной гвардией с трудом восстанавливал положение. Но русские регулярные полки оставались неуязвимы, ни разу не допустив врага на сабельный удар. Активная оборона и мужество крымчаков были сломлены. Сжигая свои становища, они бежали за Перекоп, к которому 20 мая подошла армия Голицына. Времени для завоевания Крыма было достаточно. Хан просил милости и обещал покориться «под державу великих государей».

Будь Голицын только военачальником, он пожал бы лавры великого полководца. Достаточно было отдать приказ, чтобы слабые укрепления Перекопа были сметены и российские полки заняли Крым. Маловероятно, чтобы турецкие гарнизоны устаревших крымских крепостей оказали сильное сопротивление регулярной армии с лучшей в Европе артиллерией. Взятие Крыма делало безвыходным положение турецких войск в Азове. А подавление очагов сопротивления в труднодоступных местах было вполне по силам русским и украинским казакам.

Однако главнокомандующий сознавал сложность развертывания широкой кампании на Крымском полуострове, в особенности с точки зрения поддержания коммуникаций и бесперебойного снабжения соединений. Голицын-политик понимал, что Крым уже выбит из войны, и Российское государство получило мощные средства давления на ханство, блокировав его современными крепостями и угрожая неотразимым вторжением. Огромные земли Дикого поля открывались для земледельцев, а экономика ханства была подорвана. Лишенное возможности крупных грабительских набегов, Крымское ханство теряло средства оплаты закупок зерна в Турции.

Справедливости ради следует отметить, что стратегические выводы канцлера были
Страница 13 из 24

справедливы. Согласно записям в Боярской книге массовые раздачи земель российскому дворянству в честь Вечного мира 1686 г. и за Крымские походы превзошли все, что было роздано за Русско-турецкую войну при Алексее и Фёдоре, и даже щедрые пожалования за свержение Софьи и Азовские походы при Петре I[31 - Российский государственный архив древних актов. Ф. 210. БК–12.].

Сроки выдачи беглых крестьян и холопов для 87 городов и земель Белгородской засечной черты, потерявшей оборонительное значение, были к восторгу дворянства увеличены в 5 раз! А в пораженном голодом Крыму начался мор, ужаснувший современников: для спасения своего гибнущего вассала Турция в начале XVIII в. добивалась разрушения степных голицынских крепостей более, чем возвращения Азова[32 - Маньков А. Г. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII в. М.-Л., 1962; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 29. № 65. Л.125–127; Турция накануне и после Полтавской баталии (глазами австрийского дипломата). М., 1977. С. 39–40, 47–48; и др.]. Продолжая свою политику и замкнув блокаду крепостями на Днепре, канцлер имел верный шанс сделать хана «подданным царским», как и ожидали современники.

Уклонившись от лестного предложения получить Константинополь, Голицын и Софья в случае победы Священной лиги желали взять Крым плюс Азов и Очаков (то есть Дон и Днепр). Скромность российской дипломатии объяснялась тем, что союзники чуть ли не в открытую вели сепаратные переговоры с турками и татарами. Священная Римская империя, получив все желаемое после взятия Белграда в 1688 г., спешила сразиться с Францией, вновь устремившей силы в Германию. Венеция, отступив из Афин, но сохраняя Морею, увидела предел своих военных возможностей. Польша, по обыкновению, прельщала крымчаков совместным ударом по России.

Страх каждой страны крупно проиграть, оказавшись в сепаратных договорах последним, помогал искусным русским дипломатам дезавуировать переговоры одних союзников с помощью других. Но, переступив порог Крыма, Россия автоматически становилась опаснейшим, смертельным врагом Османской империи, позволяла союзникам удачно выйти из войны с одной из мощнейших держав мира. И тогда, стоило начаться затяжным боям или случиться, не дай бог, неудаче – нападение Польши, Швеции и восстание части подвластных России племен можно было предсказать уверенно.

Как и в 1678 г. под Чигирином, государственные интересы требовали остановить наступление после внушительной победы, когда солдаты и офицеры, дворяне свиты и воеводы рвались в бой. Но теперь у Голицына не было полководца, который принял бы на себя обвинения и поношения за исполнение секретного указа. Главнокомандующий в интересах страны поднял ношу, сваленную некогда на Ромодановского, разорванного на части восставшими стрельцами.

Разумеется, поступок Голицына не выглядел откровенным самоубийством. Войска подчинились, многие командиры дали расписки, что в Крыму кормов нет и наступление невозможно, хан клялся в верности и заплатил дань, Боярская дума торжественно отметила успешное завершение похода. Превращенная указом царя Фёдора в регулярно заседающее высшее государственное учреждение, Дума включала в себя немало крупных политиков и полководцев, заслуженных чиновников и генералов, способных понять и оценить мотивы канцлера.

Непоправимый удар был нанесен по планам Софьи и Шакловитого, рассчитывавших использовать триумф над Крымом для коронации правительницы. Но премудрая царевна, подавив отчаяние, обеспечила щедрое награждение военачальников и написала Голицыну упоминавшееся уже ласковое письмо, благодаря Бога за его избавление от опасностей и уверяя в неизменности своей симпатии к князю.

Наталия Кирилловна Нарышкина и ее родственники, женившие царя Петра на Евдокии Фёдоровне Лопухиной еще в январе и готовившиеся к решительной схватке за власть, также не выразили Голицыну неприязни. Характерно, что такой тонкий знаток придворной конъюнктуры, как Карион Истомин, совершенно прекративший в 1689 г. писать панегирики царевне Софье, хвалил Василия Голицына (вместе с Наталией Кирилловной, царем Петром и его приближенным Борисом Голицыным), причем панегирика удостоилась и жена канцлера.

Предвидевший победу «петровцев» Истомин уверял князя Василия от имени царей Ивана и Петра, что заслуги канцлера и главнокомандующего обеспечивают ему высокое признание при любой власти. Возможно, «петровцы» опасались влияния Голицына на офицерство и чиновничество, не зная, что он давно отказался участвовать в борьбе за власть Софьи. Князь распустил армию по домам, несмотря на угрожающе холодный прием, оказанный ему юным Петром.

Странная, на первый взгляд, реакция Петра на торжества в честь удачного завершения похода объяснялась тем, что родственники, настраивая его против своих врагов, отнюдь не посвящали юного царя в реальные планы захвата власти. «Петровцам» требовалось не просто потеснить Софью и ее сторонников и отвоевать свою часть управления государством; они желали полностью избавиться от противников.

Это было сложно, поскольку даже лишенная формальных признаков власти Софья продолжала бы выступать от имени единоутробного брата Ивана, оказывая поддержку своим сторонникам в администрации. Выход, впрочем, был апробирован веками – провокация. Судя по тому, что юного Петра не раз пугали мнимыми покушениями, эта идея вынашивалась давно и была осуществлена, когда правительство регентства исчерпало свои задачи.

Государственный переворот

Августовской ночью 1689 г. в нескольких стрелецких слободах поднялась тревога. Зачинщики призывали идти в Кремль, разноголосо вещая о какой-то опасности для царской семьи, и раздавали «по рублю денег в бумажке»[33 - Рублевой монеты не было, поэтому мелочь была посчитана заранее и упакована в бумажные кулечки.] выглядывавшим из окон воякам в оплату за скорейшее прибытие к царскому дворцу. Люди эти, как позже признали сами «петровцы», были их агентами и раздавали деньги Нарышкиных[34 - Провокаторы были повышены в чинах, а спровоцированные – сосланы в Азов; возмутившимся такой несправедливостью «петровцы» отрезали языки. Документы обо всем этом см.: Второв Н. И., Александров-Дольник К. О. Воронежские акты. Воронеж, 1850. Кн. 1. С. 80–91.]. «Сполох» кончился ничем – потолкавшись в Кремле, немногочисленные стрельцы разошлись по домам.

Между тем в Преображенском дворцовом селе разбуженному среди ночи Петру сообщили, что московские стрельцы восстали в пользу Софьи и идут его убивать. Пережитый ужас проснулся вновь. Бросив беременную жену и мать, Пётр в одной рубахе ускакал в Троице-Сергиев монастырь. Семье это не повредило: Наталия Кирилловна Нарышкина спокойно собралась и отправилась с двором вслед за сыном. Дальнейшее известно.

По уже отработанному в 1682 г. сценарию под Троицей было собрано изрядное ополчение, к которому примкнули солдаты и изъявили желание присоединиться стрельцы. Царь Иван был поставлен перед выбором между сестрой, якобы готовившей покушение на жизнь его младшего брата, и «правым делом» Петра. Софью к Петру не допустили, чтобы избежать малейшей возможности прояснения дела и, кто знает, – примирения.

Козлами отпущения были сделаны Фёдор
Страница 14 из 24

Шакловитый и несколько десятков более или менее случайных лиц, под страшными пытками признававшихся во всем, чего желали палачи, но так и не сообщивших сколько-нибудь ясной картины «заговора». Да это было и не нужно – «вины» казненных были объявлены по всей стране без упоминания о Софье, так что создавалось впечатление, что новые власти старательно выгораживают члена царского дома.

Единственный, кто выдержал пытки и опроверг все обвинения, заставив осудить себя на смерть без вины, был Сильвестр Медведев, голову которого патриарх Иоаким получил за свое участие в перевороте. Если Шакловитый был казнен спешно, то Медведева мучили целый год и, ничего не добившись, казнили на Лобном месте, как Степана Разина, в назидание вольнодумцам.

В «верхах», поспешивших склониться перед торжествующими «петровцами», пострадали немногие. Князь Василий Голицын со своим взрослым сыном и помощником боярином Алексеем Васильевичем были лишены чинов, имущества и сосланы с семьями в Яренск, затем в Мезень, потом еще дальше, в Пинежскую волость. Против Голицыных возбуждались многочисленные судебные дела, враги преследовали свергнутого канцлера со звериной ненавистью много лет, но остается фактом, что осужден он был в сентябре 1689 г. без следствия и разбирательства дела.

Как и несчастным Хованским в 1682 г., Голицыным был просто зачтен приговор, касающийся главным образом отца. Особое место в приговоре занимало обвинение, что главнокомандующий, «пришед к Перекопу, промыслу никакого не чинил и отступил, каковым нерадением царской казне учинил великие убытки, государству разорение, а людям тягость»[35 - См.: Розыскные дела о Фёдоре Шакловитом и его сообщниках. СПб., 1884–1889. Т. I–IV.]. Борис Голицын – хитроумный организатор побега Петра в Троицу и захвата власти – попал в опалу, пытаясь объяснить нелепость подобных обвинений против своего родича; лишь «покаявшись» и уступив первенство Нарышкиным, князь восстановил положение при Петре.

Заточив Софью в Новодевичьем монастыре, победители бросились захватывать ключевые и наиболее доходные ведомства, должности и чины, безжалостно расправляясь с теми, кто не спешил освобождать для них место[36 - См.: Богоявленский С. К. Приказные судьи XVII века. М.-Л., 1956.]. Обоснования для репрессий не требовалось. На вопрос бояр, за что отправлен в ссылку заслуженный военачальник Леонтий Неплюев, от «петровцев» прозвучал ответ: «Явная де его, Леонтьева, какая есть вина – вы не ведаете; а тайная де вины (и мы) не ведаем!»

Вакханалия обогащения должностных лиц при покровительстве и под предводительством Нарышкиных вошла в историю. После семи лет вынужденного воздержания воеводы и приказные деятели жадно протянули руки к государственной казне; взятки брали даже бывшие приближенные В. В. Голицына (например, Емельян Украинцев); правосудие целиком зависело от мзды. Сбывалось мрачное пророчество восставших в мае 1682 г.:

«Что же ныне при сем государе царе Петре Алексеевиче, иже млад сый и Российского царствия на управление не доволен, тии бояре и правители имут в сем царствии творити? Ведаем, что… потщатся во всем на нас величайшее ярмо неволи возложити; зане не имея над собою довольнаго ради царских юных лет правителя и от неправды воздержателя, яко волки имут нас, бедных овец, по своей воли во свое насыщение и утешение пожирати!»[37 - Сильвестра Медведева «Созерцание краткое…» С. 47.]

Уверенные, что умиротворяющая политика Софьи предотвратила возможность нового социального взрыва, власти тем более не опасались «воздержания» со стороны Петра, никоим образом не подготовленного к управлению державой. Царь Алексей Михайлович не успел занять мозг младшего сына необходимыми для государственного деятеля знаниями, которые получали царевичи Алексей (умер при жизни отца после своего объявления наследником), Фёдор и Иван.

При Алексее Пётр едва успел перейти от «мамок» к «дядьке» – известному впоследствии «князь-папе» «сумасброднейшего, всешутейшего и всепьянейшего собора» Н. М. Зотову. Понятно, что при Фёдоре и Софье «медведица» Наталия Кирилловна и прочие Нарышкины не могли уступить ученым наставникам влияния на Петра и – сами неученые выскочки из мелкого дворянства – успешно оградили мальчика от знакомства с гуманитарными науками, позволяющими принять правильное решение при руководстве людьми.

Смесь страха и ненависти руководила поступками повзрослевшего Петра: к царскому двору с его торжественными светскими и церковными церемониалами (в которых он играл роль подставной фигуры), к стрельцам и народной стихии, вообще к русскому обличию своих детских ужасов. Пётр полностью терялся, когда ситуация не решалась в приказном порядке, силой: дрожал от страха до полной неспособности действовать после Нарвы и во время Прутского похода, – зато бестрепетно жертвовал десятками и сотнями тысяч жизней, как будто не имея представления об их цене.

До самой смерти матери – царицы Наталии Кирилловны – 25 января 1694 г. Пётр не допускался к сколько-нибудь серьезным вопросам государственного управления. Царю позволялось играть в живых солдатиков и строить кораблики на Плещеевом озере. Понимая, что великовозрастному юнцу мало этих забав, и зная, сколь легко он поддается влиянию, мать и родственники приложили особые усилия, чтобы отдалить Петра от благонравной супруги Евдокии Фёдоровны, в девичестве Лопухиной, и вызвать ненависть к ее родне.

Важная должность кравчего (виночерпия) при царе была поручена Кириллу Алексеевичу Нарышкину, идеальным местом для постижения Петром науки пьянства и разврата стал дом швейцарского авантюриста купеческого происхождения Франца Лефорта в Немецкой слободе. К тому времени, как Лефорт умер от горячки, ущербная психика Петра была окончательно расшатана, а его аморальность потрясала современников.

Неслучайно в народном сознании Пётр принял образ Антихриста, пришедшего заменить христианское царство господством Зверя. Именно свирепый враг своего народа мог выполнить задачу спасения феодального государства, не гнушались ни какими средствами, чтобы остановить буржуазные тенденции в развитии России, обессилить страну и заковать ее в военно-полицейские цепи.

Неудобства непредсказуемого буйства Петра, то заменявшего моду европейского света обличием завсегдатаев немецких кабаков, то кузнечными мехами надувавшего собутыльника через задний проход, пока тот не лопнет, то скандально возвышавшего безграмотного хама – искупались в глазах «верхов» его функциональной полезностью. Кто еще с такой яростью мог пытать и лично рубить топором стрельцов, истребляя их до малолетних и с маниакальным упорством создавая на месте разгромленной армии дворянские и крепостные полки, достаточно замордованные для успешного выполнения карательных функций?!

Перестройка государственных учреждений и военизация новосозданного громоздкого административного аппарата оставляла, вопреки декларированным целям, широчайшие возможности обогащения чиновников. А знать отнюдь не пострадала от притока в «верхи» отдельных выскочек: именно родовитое дворянство укрепило при Петре свои позиции, составляя основную и важнейшую часть окружения второго (после Лжедмитрия) российского
Страница 15 из 24

императора[38 - Crummey R. O. Peter and the Boiar Aristocracy. 1689–1700 // Canadian / American Slavic Studies 8 (1974).].

Колоссальные потери в Северной войне, позорное поражение от турок, строительство на костях – все это имело смысл: страну надо было обескровить, чтобы подогнать под крепостной хомут. Петру удалось не только остановить естественный рост численности населения, но уже к 1710 г. сократить количество крестьянских дворов на 19,5 %, а местами – на 40–46 %[39 - Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия в первой четверти XVIII в.]. Даже Верховный тайный совет тирана после его смерти констатировал, что народ приведен «в непоправляемое бедствие» и нужно срочно давать послабление, иначе драть налоги будет уже не с кого[40 - Богословский М. М. Областная реформа Петра Великого. М., 1902. С. 468.].

Понятно, какое значение имело для новой власти истребление памяти о временах царя Фёдора, Софьи и Голицына, которые многим представлялись царством свободы, справедливости и богатства. Требовалось доказать, что развитие страны началось с нуля – и это было сделано. Сделано основательно, на века.

Взгляд французского авантюриста

Приключения Нёвилля и его Записки о Московии

Во второй половине XVII столетия в западной половине Европы резко возрос интерес к государству, выходящему на международную арену в качестве великой державы. О России писали путешественники и ученые, послы и постоянные резиденты, аккредитованные в Москве, представители разных конфессий, военные и гражданские специалисты на русской службе, тайные агенты. В Германии, Австрии и Италии, Швеции, Дании, Англии и Голландии с интересом читали и публиковали исследования, реляции, путевые заметки и прогнозы о таинственной Московии, воля которой уже сказывалась на решении основных вопросов жизни Европы.

Спешила удовлетворить свой интерес и Франция, боровшаяся в это время за лидерство на Западе континента. Прямые контакты двух государств ограничивались за весь XVII в. менее чем десятком разного уровня посольств[41 - Рогожин Н. М. Обзор посольских книг из фондов-коллекций, хранящихся в ЦГАДА (конец XV – начало XVIII в.). М., 1990. С. 121–122.]. Однако дипломатические миссии «царя-солнце» Алексея Михайловича и «короля-солнце» Людовика XIV вели борьбу, а иногда сотрудничали по всему европейскому дипломатическому фронту. В последней четверти XVII в. русская и французская дипломатии взаимодействовали в Речи Посполитой и Османской империи, традиционно союзных Франции, в политически более близких к России Голландии, Дании, Швеции, Пруссии и Австрийской империи, энергично интриговали в Англии и Испании.

В России издавна находили пристанище гонимые во Франции гугеноты, здесь получали под команду полки и эскадроны оскорбленные королевской властью дворяне, шпионили более прославленные позже, в XVIII в., французские авантюристы. Одним из ранних таинственных искателей приключений был, по мнению историков, французский дворянин древнего рода Фуа де ла Нёвилль, побывавший в России во время переворота 1689 г., свергнувшего правительство Софьи и Голицына.

«Тайный агент» в России

Нёвилль (Neuville) был настолько «замаскирован», что ученые долгое время сомневались в его существовании, считая знаменитые Записки о Московии, подписанные его именем, подделкой[42 - Доказательства, что Нёвилль – реальное лицо, привел А. И. Браудо: Russica // Сборник статей в честь Д. Ф. Кобеко. СПб., 1913.]. Даже в Посвящении Записок, обращенном к Людовику XIV, автор, на первый взгляд вопреки обыкновению хвастунов его типа, крайне мало рассказывает о себе и весьма уклончиво характеризует свою миссию в Россию. По словам Нёвилля, он был облечен доверием посла Франции в Речи Посполитой маркиза де ла Бетюна и послан в Россию разузнать о ходе переговоров Москвы с новыми шведским и бранденбургским (прусским) посланниками.

Возможно, миссия прусского посланника Р. И. Чаплича и могла вызвать столь острый интерес Франции, вновь активизировавшейся восточнее Рейна, где её основным соперником выступала Священная Римская империя германской нации, с 1683 г. воюющая в составе Священной лиги (куда входили Речь Посполитая, Венеция, а с 1686 г. и Россия) против любезной сердцу Людовика XIV Османской империи. Хотя надо откровенно признать, что, помимо дежурного вопроса расширения Священной лиги, Россию интересовал на этих переговорах в основном наем инженеров и бомбардиров[43 - Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 74. Оп. 1. Д. 6, 1688–1689 гг.].

Но упоминание о Швеции, всего лишь менявшей посланника Христофора фон Кохена на нового постоянного резидента в Москве Книппера[44 - РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. Д. 122, 124; Русско-шведские дипломатические отношения в XVII веке. Сб. документов. М.-Л., 1960.], было явной «липой». Французские усилия втянуть Москву в войну против господствовавших на Балтике шведов провалились ещё в начале 1680-х, когда их «секретные» замыслы, обнародованные обласканным московскими дипломатами датским послом фон Горном, были якобы «тайно» (но с ведома канцлера Голицына) проданы шведским эмиссарам и помогли России успешно завершить трудные переговоры о продлении мира со Швецией[45 - Богданов А. П., Возгрин В. Е. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла // Вопросы истории, 1986. № 3.].

Нетрудно догадаться, что если Нёвилль и служил де ла Бетюну, то лишь в качестве тайного агента или, попросту говоря, шпиона. По уверению этого хвастуна, он уже бывал в России – вероятно, в пограничных уездах – «и неоднократно навлекал на себя подозрения этих варваров», то есть россиян, которых как истинный авантюрист подчеркнуто презирает, но побаивается. Польский король Ян Собеский явно не знал об этой стороне деятельности принятого при его дворе француза, зато был хорошо осведомлен о наблюдательности агентов Посольского приказа.

Появление де ла Нёвилля в Москве под чужим обличием открывало ему прямую дорогу в Сибирь (а то и в Забайкалье, на только что открытые Нерчинские серебряные рудники, о которых французы ещё не проведали). Поэтому мечтавший покинуть Священную лигу и укрепить союз с Францией король Ян Собеский снабдил агента польскими дипломатическими документами. Легенда выглядела достоверно, поскольку Речи Посполитой служило немало французов. Однако можно смело утверждать, что Нёвилль в своих Записках лукавит: не разведка, а именно тайная дипломатия была целью его поездки. В противном случае храбрец не вернулся бы из России, а мы не имели бы удовольствия читать его замечательные Записки.

Даже в прославленный интригами XVII век активность русской военной и политической разведки в Польше была явлением выдающимся. Достаточно сказать, что в разгар Московского восстания 1682 г., когда по комнатам Посольского и Разрядного приказов сновали стрелецкие выборные, а служащие центрального дипломатического и военного ведомства молились, чтобы дожить до следующего дня, русское правительство заполучило в оригинале тайную инструкцию Яна Собеского его личному секретарю о шпионаже против России (от 28 июля) и подлинную королевскую грамоту мазовецкому воеводе от 22 августа о возможностях вторжения в охваченную смятением страну[46 - РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Ч. 5. Стлб. 1682 г. № 8, 12.].

Учитывая качество работы русской контрразведки, можно смело сказать, что эффективно
Страница 16 из 24

шпионить у Нёвилля шансов не было, – даже о сути переговоров России с Пруссией и Швецией он ничего не узнал. Зато его контакты с канцлером Василием Голицыным, а затем с пришедшими к власти «петровцами» были необыкновенно активными. О задаче Нёвилля можно только догадываться. После недавнего скандала в Париже, когда русские великие и полномочные послы – князь Яков Фёдорович Долгоруков «со товарищи» не оценили французских манер приема послов, несовместимых с достоинством представителей великой державы[47 - РГАДА. Ф. 93. Сношения с Францией. Оп. 1. Д. 12, 13, 15.], требовалось осторожно выяснить возможность дальнейших связей.

Версия Нёвилля о его работе на «короля-солнце» не выглядит такой уж невероятной, если предположить, что непосредственное столкновение русских и французских дипломатов во многих странах убедило французскую администрацию, и особенно посла в Речи Посполитой де ла Бетюна, в невозможности обойтись в решении европейских проблем без России. Тем более что действия через третье лицо оказались неудачными. Датский посол Гильдебрант фон Горн, привезший князю В. В. Голицыну французский план коалиционной войны со Швецией и подписавший в этих видах выгодный канцлеру русско-датский договор, был переигран «московитами», которых он желал поучить «европейской конъюнктуре». Голицын использовал эти переговоры для давления на Швецию, которую заставил продлить мир на русских условиях[48 - См.: Замысловский Е. Е. Сношения России с Швецией и Данией в царствование Фёдора Алексеевича. СПб., 1889; Форстен Г. В. Датские дипломаты при Московском дворе во второй половине XVII века // Журнал министерства народного просвещения, 1904. № 11; он же: Сношения Швеции и России во второй половине XVII века. 1668–1700 // Там же. 1899. № 6.].

Нёвилль, при всем своем презрении к «московитам», если и был тайным дипломатом Франции, то действовал осторожнее. И всё-таки, хотя мы ничего не знаем о привезенных им предложениях, очевидно, что и он попался в сети Голицына. «Дипломатический агент Франции» был полностью убежден, что канцлер является лучшим другом его страны и даже поборником католицизма!

Князь Василий Васильевич действительно старался дать католической эмиграции в Москве равные права с лютеранами и кальвинистами, он допустил в Россию иезуитов – но именно в русле выгодной России (и противной ордену Иисуса) политики веротерпимости[49 - Толстой Д. А. Римский католицизм в России. СПб., 1876. Т.1; Цветаев Д. М. Из истории иностранных исповеданий в России в XVI и XVIII веках. М., 1884; и др.]. Как раз с бранденбургским послом Чапличем, о миссии которого якобы должен был выведать Нёвилль, канцлер договорился о пропуске в Россию гугенотов, которые сотнями тысяч бежали из Франции после отмены Людовиком XIV Нантского эдикта и фактического возобновления им религиозной войны.

Об этом Нёвиллю знать не следовало – и он, судя по Запискам, ничего об этом не узнал. Зато Франции Голицын, этот, по мнению Нёвилля, «страстный поклонник» Людовика XIV, этот московит с «французским сердцем» желал провалиться в тартарары – она была союзником Османской империи и de facto служила главной помехой созданной немалыми трудами Голицына Священной лиги России, Священной Римской империи германской нации, Польши и Венеции… Записки показывают, что Нёвилля канцлер убедил в обратном.

Как и всех других западноевропейских путешественников, в Москве француза остро интересовали вопросы торговли с Россией. И здесь он настолько поддался влиянию Голицына, что всерьез поверил, будто выгоды от развиваемой правительством регентства транзитной торговли с Востоком (и Цинской империей в частности) предназначены для иностранцев. Между тем французских иезуитов, приехавших в Россию в январе 1688 г., за полгода до Нёвилля, с целью разведать русский путь в Китай, канцлер дальше Москвы не пустил и отправил восвояси.

Более того, князь Борис Голицын, в отличие от Василия Васильевича стоявший на близких французским интересам позициях, «не показался» Нёвиллю в сравнении с великим канцлером. Однако именно правительство Нарышкиных, с которым французский авантюрист, если он действительно был агентом своего короля, столь опрометчиво не вступил в переговоры, вскоре проявило свою малую заинтересованность в Священной лиге и практически отказалось от активности на юго-западе, сдавая завоеванные канцлером позиции.

Записки Нёвилля демонстрируют, как князь Василий Васильевич, несмотря на обострение борьбы за власть во дворце, отвлекшей от дипломатии и Софью, и ее противников, мог, всего лишь мимоходом побеседовав с любопытным иноземцем, блестяще подготовить почву для дипломатической игры с Францией, которую его преемники не смогли реализовать. Это объясняется и разным качеством государственных деятелей регентства Софьи и «петровцев», и их в корне различной ценностной ориентацией.

Борис Алексеевич Голицын, единственный из «петровцев» вникавший во внешнеполитические дела, был оклеветан перед царицей Наталией Кирилловной и Петром. Посольский приказ под формальным руководством брата царицы Льва Кирилловича Нарышкина (1690–1702) был оставлен без внятной политики, внешнеполитические успехи были принесены в жертву властолюбию семейного клана. Борису Голицыну, как справедливо заметил Нёвилль, оставалось лишь пить горькую.

Контраст между правительствами регентства и Нарышкиных был разителен. Нёвилль заметил его, несмотря на то, что большую часть сведений о делах Софьи и ее сторонников (даже о внешности в характере царевны) получил от победивших «петровцев». Если рассказы о преобразовательных планах Василия Голицына и о китайской миссии Спафария были получены французом из первых рук (и переданы в меру их понимания), то остальные сообщения Записок по истории России 1682–1689 гг. были измышлениями придворных интриганов, старавшихся всячески опорочить повергнутых врагов.

Сведения Нёвилля о Московском восстании 1682 г. и злодейской роли в нем Софьи, о заговоре на Петра и его семью в 1689 г., о Крымских походах в значительной степени ложны, но не фантастичны. Главное даже не в том, что среди вымыслов попадаются реальные факты – француз передает рассказы, действительно ходившие по Москве, версии, настойчиво распространявшиеся победившей группировкой.

Благодаря Нёвиллю мы можем проследить самое начало образования тех представлений о регентстве Софьи, которые затем внушались народу на протяжении трех столетий и которые на тех же страницах опровергаются собственными впечатлениями путешественника, заставшего в Москве последние недели правления царевны и ее друзей.

Ценность положительных отзывов Нёвилля о личности, делах и планах Василия Васильевича Голицына особенно велика, учитывая резко отрицательное отношение самого автора к Московии и московитам. Имея мало возможностей наблюдать быт и нравы россиян, Нёвилль широко использовал рассказы жителей Немецкой слободы, а возможно, и иностранных резидентов или их служащих в Москве.

Вряд ли стоит сердиться на ехидного и колкого француза, ирония которого не скрывает опасливого отношения к поднимающейся на востоке державе. Он насмехается над российской армией – но подробно описывает ее походы, прогремевшие в европейских газетах[50 -
Страница 17 из 24

Богданов А. П. Внешняя политика России и европейская печать (1676–1689 гг.) // Вопросы истории, 2003. № 4. С. 26–46.]; не верит на словах в развитие русской торговли – но помнит об отлично налаженном ямском сообщении с Сибирью…

С чужих слов Нёвилль издевательски описывает Софью и хвалит юного Петра, но он правдив в своих впечатлениях – и со страниц Записок выглядывает страшный образ кровожадного детины с трясущейся головой и бегающими глазами. А ведь приход к власти «петровцев» спас дипломатическую карьеру автора, которого отправленный в ссылку Голицын не успел использовать во благо России, как он использовал Горна и иных эмиссаров Запада, вознамерившихся «учить московитов» «европейской конъюнктуре».

Более того, свержение правительства регентства означало такой успех Франции, о котором Нёвилль, если бы он выполнял секретную миссию, не мог и мечтать: международное значение России упало, Священная лига, участники которой только и ждали, как бы с наибольшей выгодой заключить с османами сепаратный мир, вскоре развалилась, а десятилетие спустя восточная держава надолго превратилась в служанку чуждых ей интересов, страну, в которой высшей наградой можно было считать производство в «немцы».

«Любопытные и новые известия о Московии»

Де ла Нёвилль совершенно справедливо счел свои Записки о России не актуальным политическим донесением, а «чтением в часы отдыха от важных дел». Они не попали в библиотеку «короля-солнце», зато имели большой читательский успех: парижское издание 1698 г.[51 - Neuville de la. Relation curieuse et nouvelle de Moscovie. Contenant L’еtat prеsent de cet Empire. Les Expеditions des Moscovites et Crimеe, en 1689. Les causes des derniеres Rеvolutions. Leurs moeurs et leur Religion. Le Rеcit d’un Voyage de Spatarus par terre а la Chine. Paris, chez Anbours, 1698; Ches Meyndert Uytwerf, Marchand lebraire prеs de la Cour, 1699.] уже в следующем году было переведено в Лондоне[52 - An Account of Moscovy, as it was in Year 1689. In witch the troubles that happen’d in that Empire from the Present Czar Peter’s Election to the Throne, to his being firmly settled in it, are particulary related. With a character of Him, and his People. By Monsieur de la Neuville, then Residing at Moscow. London, printed for Edward Castle, next Scotland-Yard-Gate, by Whitehall, 1699.] и переиздано в Гааге. Не остановившись на этом, голландцы в 1699 г. издали свой перевод, снабдив его новым предисловием и приложением о новейших событиях в России; в 1707 г. эта книга была переиздана в Утрехте[53 - Reys-Beschryvinge van Polen na Moscovien… Door de Heer N. Nieuwstad. Tot Tyel, by Jan van Leeuvven, Boekverkooper, 1699; Tot Urtecht, by Antony Schouten, 1707.].

Интерес к книге подогревался, конечно, маскарадным заграничным вояжем Петра (во главе с неудавшимся швейцарским купцом Лефортом) и открывавшимися невероятными возможностями экономической и политической эксплуатации России. Но не прекращал своей деятельности и сам Нёвилль, получивший, по его словам, статус дипломатического чиновника и в этом качестве сновавший по Европе, обещая самым разным людям всяческую помощь (благодаря чему он четырежды отмечен в бумагах Лейбница).

В России Записки Нёвилля оказались в центре внимания в XIX в. Н. А. Полевой издал в «Русском вестнике» за 1841 г. (т. 3–4. № 9–10) сокращенный и не слишком качественный перевод с английского издания 1699 г. Ученые самых различных взглядов – Н. Г. Устрялов и М. П. Погодин, А. Г. Брикнер и М. И. Семевский, Н. Я. Аристов и В. О. Ключевскай – свободно толковали известия французского агента, сообщавшего сведения на любой вкус.

Использование Записок в значительной мере диктовалось политическими пристрастиями. Наибольший ажиотаж, продолжавшийся и в советское время[54 - Библиографию см.: Лавров А. С. «Записки о Московии» де ла Невилля (преобразовательный план В. В. Голицына и его источники) // Вестник ЛГУ. Сер. 2, 1986. Вып. 4.], вызвало сообщение Нёвилля о голицынском плане «освобождения крестьян» с земельным наделом, истолкованное в том смысле, что канцлер был предшественником Александра II Освободителя. Неважно, что француз писал исключительно о дворцовых (в крайнем случае – государственных) крестьянах и речь шла всего лишь об изыскании бюджетных средств на содержание армии.

Введение единого военного налога для не частновладельческих крестьян вполне вписывается в реальные реформы Голицына, а освобождение крепостных – выдумка фантастическая. Помимо того, что даже царь (не говоря о канцлере) не мог распоряжаться чужими вотчинами, сам Голицын лишь недавно разбогател, приобретя большие земли с крепостными крестьянами! Но именно такое нелепое толкование слов Нёвилля о русском канцлере запало в души историков и даже позволило В. О. Ключевскому назвать крупного государственного деятеля идеалистом, вроде «либерального и несколько мечтательного екатерининского вельможи», не обладавшего достаточным умом, «правительственными талантами и деловым навыком». Целую лекцию о «подготовке и программе реформы» Голицына насочинял этот историк исключительно на основе превратного толкования Записок Нёвилля, отлично продемонстрировав основной способ их использования в научной литературе[55 - Ключевский В. О. Соч. в девяти томах. Т. III. М., 1988. С. 331–342. Цит. с.335.].

Между тем к тому времени был издан ученый перевод первоиздания Записок, выполненный Александром Исаевичем Браудо – известным библиографом, заведовавшим отделом иностранных источников о России Императорской Публичной Библиотеки в Петербурге[56 - Записки де ла Невилля о Московии 1689 г. / Публ. А. И. Браудо // Русская старина, 1891. Т. 71. № 9, 11.]. Получив в свое распоряжение этот перевод, заново сверенный с оригиналом, читатель может убедиться, что интереснейший и богатый оттенками рассказ французского агента заслуживает лучшего обращения, чем вырывание цитат; так же, как и другой цитированный Ключевским источник: «Гистория» князя Б. А. Куракина.

Исследование Браудо о личности Нёвилля сто лет оставалось непревзойденным; только английская исследовательница И. де Мадаряга сумела прибавить к нему несколько деталей о пребывании автора Записок в Англии[57 - Madariaga, Isaeel de. Who was Foy de la Neuwille? // Cahiers du monde russe et soviеtique. Paris, 1987. Vol. 28. № 1.], а её коллега, известный историк России Линдси Хьюз издала в Лондоне, где она преподаёт, новый английский перевод Записок[58 - Foy de la Neuwille. A Curious and New Account of Moscovy in the Year 1689 / Ed. and Introduced by Lindsey Highes. Translated from the French by J. A. Cutshall. London, School of Slavonic and East European Studies, 1994.].

Завершить работу Браудо, собрав все доступные на сегодняшний день сведения о Записках и их авторе, удалось в конце XX в. замечательному историку-архивисту Александру Сергеевичу Лаврову. Изучив и научно издав «сводный текст» (и перевод) Записок о Московии по трем рукописям, он сделал вывод, что они отражают редактирование текста, предшествовавшее изданию, не являясь авторскими и не выступая оригиналом, с которого печатались Записки[59 - Лишь наиболее близкий к изданию Парижский список предположительно «вышел из ближайшего окружения де ла Нёвилля», однако ряд соображений «делает связь между Парижским списком и первым изданием особенно спорной». См.: Де ла Невилль. Записки о Московии // Публ. А. С. Лавров. М., 1996. Цит. с. 40, 45. Далее – Лавров.].

Ценное для специалистов издание Лаврова мы используем для комментариев в случаях, когда изученные им рукописи дают уточнения к переводу текста парижского издания 1698 г. Это издание, видимо, последняя авторская воля. Именно по нему и производным от него переизданиям и переводам европейцы благодаря Нёвиллю знакомились с Московией. Читали издание и русские
Страница 18 из 24

современники.

Сразу после выхода книги в свет русские послы – официальные члены Великого посольства, в котором инкогнито участвовал Пётр I, – «жаловались» давно сотрудничавшему с Москвой амстердамскому бургомистру Николаю Витзену, что «господин де ла Нёвилль был очень плохо осведомлен о многом». Лавров доказывает, что знакомый Нёвиллю по Москве русский посол в Гааге А. А. Матвеев не только имел в библиотеке экземпляр голландского издания Записок о Московии, но косвенно упоминал и использовал его в своей «Истории о стрелецком бунте»[60 - Лавров. С. 8–10. Автор говорит об утрехтском издании 1707 г., однако заметке в описи Библиотеки Матвеева – «Книга вояж Нивстадов в Москву на галанском языке в осмушку» – соответствует и первый голландский перевод Записок, вышедший в 1699 г., когда Матвеев приехал в Голландию.]. Гаагское издание 1699 г. на французском имели и учитывали в работе Вольтер и его русский корреспондент академик Герард Фёдорович Миллер (в его библиотеке было также английское издание 1699 г.). Сегодня без Записок не обходится ни один серьезный труд по политической истории России начала царствования Петра.

Да был ли мальчик?

Сказанного, вместе с наиболее подробными на сегодняшний день комментариями к тексту, достаточно, чтобы Вы, любезный читатель, поняли смысл Записок Нёвилля не хуже профессиональных историков. Даже те из них, кто вчитывался в текст (а не просто «выгрызал цитаты»), не располагали таким объемом информации о людях и, главное, о логике политики России, выявленной нами в результате упорной 30-летней работы в библиотеках и архивах.

Моим коллегам этого, как правило, более чем достаточно. Они очень серьезно относятся к «фактам» и любят сводить их к событиям и определениям. А ведь любой повествовательный источник – не формальный документ. Мысль автора, его чувства и ощущения, на мой взгляд, такие же, и даже более важные факты, чем точная дата и описание события. Короче говоря, записки современников – прежде всего литература. Лишь через внутренний мир автора мы «смотрим» на прошлые события. Именно эти точки зрения мы сопоставляем, сравнивая разные источники, чтобы получить четкую и «объёмную» картину истории.

Иначе повествовательные источники несопоставимы. Если, конечно, мы хотим представить прошлое как жизнь, а не набор часто противоречивых «сведений», на котором многие коллеги останавливаются, полагая это требованием науки. (В действительности это предварительное собирательство, на которое подлинная наука опирается, начинаясь с иного – осмысления источников, понимания людей и их отношений.)

Нам интересна подлинная историческая жизнь России, поэтому придется ещё раз внимательно присмотреться к оказавшемуся в нашей стране французу Нёвиллю. Или, как он сам часто именовал себя, Нёфвиллю. В обоих случаях это прозвище (фамилий Франция ещё не знала) переводится одинаково: «Новгородцев», – и определённо указывает на буржуазное, но ни коим образом не на дворянское происхождение автора. В XVII в., когда дворянский титул в этом уголке мира почти невозможно было купить, человеку с таким прозвищем и любовью к приключениям надо было проявить недюжинные способности, чтобы привлечь к себе внимание «высшего света». Чем таким он отличился, что многие, чуть ли не большинство серьёзных специалистов, целых два века признавали автора Записок о Московии «как бы и не бывшим»?

Французскому дворянину, каким представлялся де ла Нёвилль, нужно было особое «невезение», чтобы не оставить ни единого следа в документах, которые могли бы найти исследователи. Судя по моему опыту, в последней четверти XVII в. даже в России, с нашими крайне пострадавшими от войн и мятежей архивами, при должном старании можно найти документальные сведения о самом мелком дворянине, провинциальном «сыне боярском», не владеющем ни одним крестьянским двором и не избранном ни на одну уездную должность. Проблема возникает только с уклонившимися от государственной и общественной службы «нетчиками», которым по указам царя Фёдора Алексеевича об обязательной службе не передавались даже отцовские поместья (но по частным завещаниям могли оставаться родовые вотчины). О существовании некоторых из них мы знаем по генеалогическим росписям, но не находим их в официальных документах.

Во Франции дворянин вполне мог не служить и не избираться в местные совещательные органы. Но там в местных архивах прекрасно сохранились метрические книги, благодаря которым учёные удостоверяют точную дату и место рождения интересующих их персонажей даже и не дворянского происхождения. Относительно Нёвилля таких данных не обнаружено. Невольно возникает вопрос: «А был ли такой человек»?

Но если бы французского дворянина де ла Нёвилля не существовало, кто мог написать публикуемые нами Записки о Московии 1689 г.? Учёный аббат Ленгле дю Фреснуа ответил на это в 1713 г. однозначно: тот же плодовитый писатель и известный мистификатор Адриан Бойе, который издал свою «Историю Голландии после правления Вильгельма Оранского» под псевдонимом де ла Нёвилль (de la Neuville), воспользовавшись, как благопристойный буржуа, названием городка Neuvilleen-Hez, в котором родился.

Может, эта атрибуция и не вызвала бы споров во Франции, если бы аббат не отозвался о популярных в обществе Записках весьма пренебрежительно: «Труд настолько недостоверный, насколько это можно ожидать от человека, который видел Московию разве что из окна своего кабинета». Это замечание имеет смысл, если вспомнить, сколько фантастических сведений о России привёл Нёвилль, ухитрившийся, судя по нелепости его описаний, не зайти ни в один православный храм и не увидеть своими глазами облачения ни одного архиерея (хотя сам писал о встрече с митрополитом Смоленским). Но оно крайне задело парижского адвоката Матье Маре, которому Записки чрезвычайно понравились. В 1725 г. в письме президенту дижонского парламента Буйе (чья фамилия близка к обличенному аббатом мистификатору) мэтр превознёс Записки и их автора, подчерпнув всё, что знал о нём, из самих Записок. Конечно, его слова, что «Ленгле – лгун и обманщик», нуждались в подкреплении. И Маре приписал в конце: «Я знаю одного человека из Бове, который был хорошо знаком с этим господином де ла Нёвиллем, который звался Фуа по своему фамильному прозвищу; эта фамилия с честью существует в Бове и по сей день»[61 - Здесь и далее цит. по: Лавров. С. 11–12, 16–18, 20–22, 32–37, 39.].

Итак, происхождение «дворянина» де ла Нёвилля вызывает немалые сомнения. Зато факт, что француз под таким именем появился в середине 1680-х гг. в Речи Посполитой, установлен несомненно. Французский посланник в Польше маркиз де ла Бетюн написал 19 января 1686 г. своему шефу, секретарю по иностранным делам Кольберу де Круасси: «Я должен сообщить вам, сударь, что некто по имени де ла Нёвилль – человек очень поверхностный и известный здесь благодаря этому – очень утомил их королевские величества, добиваясь своего назначения резидентом во Францию, на что они не дали согласия, несмотря на представления маркиза д’Аркьена, которые он делал польской королеве».

Значит, человек, называвший себя де ла Нёвилль, существовал, и он был французом (при всех различиях французских говоров сами французы всегда отличали
Страница 19 из 24

соотечественников). О дворянской фамилии Нёвилля мы знаем лишь с его слов (документов и иных доказательств происхождения у человека, одетого как дворянин, не спрашивали тогда нигде, даже в требовательной по части бумаг России, если только он не ожидал официального приема у коронованных особ или не нанимался на службу). Зато этот персонаж вполне соответствовал сложившемуся в Европе представлению о французах: «человек очень поверхностный и известный здесь благодаря этому». А главное, он знал толк в придворном обхождении, иначе ни за что не смог бы войти в доверие к маркизу д’Аркьену, отцу польской королевы Марии-Казимиры.

Манеры французских провинциальных дворян и придворных различались в те времена значительно, причём сам факт пребывания при дворе часто ценился больше, чем титул (не считая, конечно, аристократии). Но пребывания официального! Ведь Версаль, любимое детище «короля-солнце», сжиравшее значительную часть финансов Франции, был заполнен толпами праздношатающихся и не имеющих никакого веса дворян. Достаточно сказать, что приличные при дворе шляпы и шпаги давались у ворот Версаля напрокат всем, без различия происхождения, и любой заносчивый булочник мог (как это ни звучит сегодня странно) присутствовать на утреннем туалете Людовика XIV, чтобы потом хвастаться этим собратьям по цеху. Впрочем, и русские цари по праздникам принимали в обычно строго закрытом дворце целые делегации представителей податных сословий, в которых московские купцы и промышленники, например, должны были присутствовать обязательно, невзирая на расходы на парадную одежду и непременные подарки государю.

Иметь придворную должность или быть официально представленным двору было для француза и дворянина высочайшей заслугой и наградой. Конечно, Нёвилль рассказывал в Польше, что был этой награды удостоен. В Варшаве и Кракове уже по крайней мере сто лет было полно французов, которые разными способами, иногда весьма удачно, пристраивались к не слишком влиятельному (прежде всего в своей стране), но по западным меркам небедному королевскому двору. Однако они ощущали себя глубоко обделёнными по сравнению с обитателями скучного, однообразно и без всякой выдумки построенного из серого камня Версаля, где не было (в отличие от дворцов Центральной и Восточной Европы) даже туалетов, где из каминов текла вода, а зимой стоял промозглый холод и густой туман от дыма и испарений грязных тел.

Быть официально вблизи гнилозубого, страдающего несварением желудка и фурункулёзом (ещё бы, если помыться, по суровому предписанию врачей, раз в жизни – не считая мытья при рождении и после кончины) «короля-солнце» – вот что француз, считающий себя дворянином, почитал за высшее счастье[62 - Подробнее: Ленотр, Жорж. Повседневная жизнь Версаля при королях. М., 2003.]. Нёвилль вызывал живую, неподдельную зависть, рассказывая, что был метрдотелем брата короля и даже получил привилегию стать камер-юнкером самого «солнца». При этом он не был стеснён в деньгах, проматывая, по его словам, отцовское наследство.

Как же наш герой мотивировал своё удаление из «центра цивилизации», да ещё столь далеко на восток? Разумеется, поручением, подобным тому, какого он добивался от польского короля через королеву и её отца. Об этом рассказывает в своих «Польских анекдотах», изданных в Париже в 1699 г., другой французский искатель приключений, Франсуа Далерак, который долго жил в Речи Посполитой: «В Польше находился уже тринадцать или четырнадцать лет французский дворянин по имени ла Нёфвилль. Он был послан к нескольким иностранным дворам, где заставлял видеть в себе не просто курьера, а человека с достоинством».

Именно Далерак поведал, что Нёвилль имел должность метрдотеля и даже камер-юнкера «короля-солнце». Временами завидуя и стараясь опорочить «успехи» Нёвилля в области пускания иноземцам пыли в глаза, Далерак признаёт за ним соответствующие качества: «Он был достаточно образован и воспитан, знал свет, дворы, церемониал и интересы монархов, которые специально изучал… Всю свою жизнь он провёл в подобных поручениях, как из-за удовольствия видеть своё имя в газетах, так и из-за того, чтобы путешествовать с титулом, вовсе не думая ни о чём основательно и легко отдавая отцовское наследство на эти возмутительные траты».

Слова «всю свою жизнь» Далерак написал не зря. В 1699 г., когда вышла книга Нёвилля, знаменитый математик Лейбниц, которому тот пересылал из Парижа книги, пишет, что он «уже умер». Но когда и как Нёвилль начал свою карьеру «не просто курьера, а человека с достоинством»? Обходительный француз, вероятно, склонен был рассказывать о таинственных «поручениях», удаливших его (конечно, по важным государственным делам!) из версальского «рая», и для знающих людей его мотивы выглядели бы достоверно.

Если допустить, что де ла Нёвилль действительно принадлежал к приличной дворянской семье из Бове и попал на службу ко двору «короля-солнце», то провинциальный «дворянин шпаги» сделал это в крайне неудачное для авантюристов время. Стареющий Людовик XIV «скучал», а после тайного брака с Франсуазой де Ментенон (в 1684 или 1685 г.) всё глубже погружался в религиозное благочестие. Настолько, что издал указ о запрете адюльтера (мемуары мадам де Монморанси)!

Согласно мемуарам Данжо сам король и его двор работали как часы[63 - «С десяти до половины первого король запирался и работал со своими министрами. После мессы, которая заканчивалась в два часа, он шел к мадам де Монтеспан и оставался у неё до обеда, затем входил на минутку к Мадам дофине, работал один или же выходил гулять. Вечером, в семь или восемь часов, он шел к мадам де Ментенон, выходил от неё в десять, чтобы поужинать, возвращался к мадам де Монтеспан и оставался там до полуночи, играл со своими собаками, давая им пирожные, и ложился обычно в промежутке от полуночи до часа ночи».]. Даже обыкновенные при любом дворе сплетни не приветствовались. Вместо пышных балов и увеселений придворные вынуждены были делать постные лица. Скука была смертная. Бежать от неё было некуда. На любой государственной службе Франции времена бесшабашных мушкетёров прошли. Финансы после смерти Кольбера (1683) трещали по швам, но порядок в интендантстве был железный. Как со смешанными чувствами констатировал французский академик Камилл Руссе, «дисциплина была абсолютной как в дипломатии, так и в армии Людовика XIV»[64 - Rousset C. Histoire de Louvois et de son administration politique et militaire. T. III. Paris, 1891. P. 189.].

Даже зверства, совершавшиеся после отмены королём Нантского эдикта (1685) во время «драгонад» против протестантов, творились по приказу, с полным соблюдением дисциплины. Её путы ослаблялись для французского чиновника лишь за границей. Но предположить, что такой человек, как Нёвилль, мог получить дипломатическое поручение Людовика XIV, совершенно невозможно (и он, по отсутствию такого имени в документах, его не получал). Не мог он стать и тайным курьером, поскольку секретная корреспонденция Франции перевозилась под дипломатическим прикрытием. А оно у Нёвилля отсутствовало!

Остаётся предположить, что карьеру «не просто курьера, а человека с достоинством» неясного звания француз пытался начать именно в Речи Посполитой (возможно, после безуспешных скитаний по
Страница 20 из 24

попутным мелким и мельчайшим германским дворам). «Надеясь получить подобное поручение от польского короля, – пишет Далерак, – он прибыл к этому двору, где он был хорошо знаком маркизу д’Аркьену, отцу королевы. Он встретил противодействие своим планам со стороны маркиза де Бетюна, который, зная образ мыслей этого дворянина, иногда говорившего без оглядки и осторожности обо всём на свете и даже о монархах, мешал, насколько мог, польскому королю использовать де ла Нёфвилля, справедливо опасаясь, что дурной пример может скомпрометировать имя и славу его величества. В то же время, благодаря просьбам и докучливости маркиза д’Аркьена, он получил поручение, для которого взялся произвести все необходимые расходы».

Вполне возможно, что «хорошее знакомство» с тестем польского короля Яна III Собеского было заведено общительным Нёвиллем уже в Речи Посполитой, где старый вельможа (как и его дочь) скучали без свежих сплетен о Версале. Страна была погружена в славно начавшуюся победой под Веной тяжкую войну с турками и остро нуждалась во всех опытных воинах, особенно командирах низшего и среднего звена. Но французского дворянина, каким представлял себя Нёвилль, воинские подвиги и слава не манили. Не мечтал он и о дипломатических битвах. Всё, чего он добивался, – это статуса посланника, которым можно щеголять, если не с триумфом вернувшись во Францию (как он поначалу мечтал), то в любом другом месте Европы. Уж тогда-то, с его ловко подвешенным языком и тугим кошельком, Нёвилль сможет выставить себя значительной персоной!

Поручение, которое наш честолюбец получил от Яна III, вовсе не было связано со службой Франции и даже противоречило её интересам. Он (на свои средства, что было немаловажно для польского короля) поехал в апреле 1686 г. к герцогу Савойскому, чтобы привлечь его к войне Священной лиги с турками. Конечно, вероятность этого была крайне мала. Однако подобные миссии (например, русских послов во Францию, Испанию и Великобританию) составляли часть дипломатической и информационной войны членов Лиги против стран, которые, за спиной христианской коалиции для защиты Европы, решали свои проблемы, пользуясь отвлечением сил соседей на войну против «врагов креста Христова». Самой явной целью был король Франции с его жестокими гонениями на протестантов и подчеркнутым почтением к римскому папе – номинальному главе Священной лиги. Ведь именно он строил козни против Империи, выставившей на войну с турками наибольшее число солдат, и поддерживал самые тесные, если не сказать дружественные отношения с турецким правительством – Оттоманской Портой.

Впрочем, и сопротивлявшийся назначению Нёвилля маркиз Бетюн интересов Людовика XIV в виду не имел: он лишь не хотел, чтобы француз опозорил короля польского! Но Нёвилль не ударил в грязь лицом. Напротив, по его рассказу, именно в канцелярии короля верительная грамота для посланника была адресована не герцогу Виктору Амадею II, а его умершему ещё в 1675 г. отцу! Именно Нёвилль, по сведениям, переданным Далераком, заметил эту ужасную ошибку и заставил грамоту переписать.

В награду за проявленный дипломатический такт наш герой позволил себе в Северной Италии как следует погулять. Разумеется, ни один образованный путешественник (включая, как увидим ниже, и русских дипломатов) не способен был отказаться вкусить прелестей Венеции. Однако если нашим посланникам довольно было общества местных аристократов и знаменитых куртизанок, Нёвилль пламенно мечтал об официальном приёме у дожа, куда его-то (вот незадача!) и не пускали. Он добился своего, о чём со всей возможной язвительностью рассказал Далерак, оказавшийся в Венеции в том же фламандском трактире, что и Нёвилль.

Человеку из трактира было гораздо сложнее увидеть дожа, чем, скажем, князю Куракину, снимавшему в Венеции дворец. Но ловкий француз привлёк на свою сторону посла и жену венецианского резидента в Польше. Вовсе не чинившийся дож согласился принять Нёвилля «как знатного путешественника» (доходы от туризма уже тогда поддерживали Венецию на плаву). «Нёфвилль, – рассказывает Далерак, – предупредил весь трактир об аудиенции, которая будет дана ему вечером, пообещав всем тем, кто хотел видеть дожа, провести их. Но на самом деле он искал людей, которые должны были сопровождать его так, будто бы он был послом». Во главе этой свиты он с помпой явился к дожу и был удостоен беседы за закрытыми дверями. Правда, дож вскоре разобрался в ситуации, пригласил остальных и «расспросил их всех, одного за другим, об их странах. О каждой из них он говорил по два слова с почётом и похвалой, проявив великолепную изысканность ума и законченность суждений», так что все остались довольны, кроме завистника Далерака…

Чтобы окончательно добить беднягу Далерака (подающего эту сцену самым ироничным образом), Нёвилль гордо рассказал ему, что среди прочих новостей о польских делах поведал дожу о планах военного союза с Россией (вызывавших у короля Яна III форменную изжогу). А вскоре французский посланник известил дожа о Вечном мире между Речью Посполитой и Россией, вызвав в Венеции всеобщее ликование. Ведь теперь, со вступлением могучей северной державы в Священную лигу, республика получила сильного союзника[65 - Дож лично выразил свой восторг, отписав в Москву, что ныне на Россию «вся Европа зрит» с надеждой на победу над общим неприятелем. Подробнее см.: Богданов А. П. и др. «Око всей великой России». С. 210 и след.], а её войска – надежду на победу над турками![66 - Что уже в следующем, 1687 г. и случилось. Пользуясь отсутствием османских войск, посаженных на корабли Средиземноморской эскадры и отправленных на русский фронт, венецианцы без боя захватили Морею и высадились в Афинах. Дож сердечно благодарил союзника в грамоте в Москву: РГАДА. Ф. 41. Оп. 1. Ч. 2. Св. 1687 г. № 5 и 6.]

Следующую миссию – доставить депешу Яна III английскому королю Якову II по случаю рождения наследника Стюартов – честолюбивый француз выпросил себе лишь два года спустя, летом 1688 г. Прозорливый Бетюн опасался, что наш герой, назвавшийся по сему случаю Бартоломью Ив виконт де ла Нёвилль, наболтает невесть что и сострижет все почести посланника при каждом дворе по дороге на остров. Об этом маркиз прямо писал в Берлин, выражая горячее желание, чтобы Нёвилль лишь «ненадолго задержался при дворе» бранденбургского курфюрста.

Бетюн писал в Берлин 13 августа, а Нёвилль, согласно английским газетам, получил в октябре аж три аудиенции у королевской семьи, т. е. погулял по Европе и «засветился» в Британии славно. В лучах этой славы он грелся в Лондоне до декабря. Задержка в Англии оказалась большой ошибкой. Осенью 1688 г. приглашенный парламентом муж сестры Якова II, пламенный протестант Вильгельм Оранский, высадился на острове с войсками и был объявлен новым королём. Католик Нёвилль, в отличие от вовремя бежавшего на континент короля Якова, задержался и, по его собственным словам, был «ограблен на обратном пути».

Путь он держал во Францию, где, пользуясь присвоенным себе званием польского посланника (а не курьера), провёл зиму 1689 г. В своём звании он убедил, лично или через доброхотов, самого секретаря по иностранным делам Франции де Круасси. Тот письменно рекомендовал дю Тейлю,
Страница 21 из 24

посланнику короля-изгнанника Якова II, ехать в Варшаву «как в сопровождении курьера маркиза Бетюна, так и в обществе господина де Нёфвилля, который имеет звание посланника польского короля». Но Нёвилль выехал раньше дю Тейля, и наговорил по дороге такого, что несостоявшийся спутник ещё более повысил его рейтинг, горько жалуясь на него самому «королю-солнце».

Дю Тейль писал Людовику XIV, что именно от Нёвилля идут слухи, будто французские дипломаты, включая автора донесения и де ла Бетюна, «находятся здесь, чтобы помешать миру с турками», для чего собираются ехать то ли в Константинополь, то ли в Валахию (где поляки, как известно по данным Посольского приказа, действительно готовили почву для сепаратного мира с Портой). Это крайне обеспокоило двух папских нунциев, в Вене и Варшаве (ведь папа был покровителем Лиги), и самого польского короля (ведь раскрывались его планы). Добило жалобщика то, что когда скандал вышел наружу, Нёвилль в разговорах с Бетюном, польским королём и нунцием ловко перевёл вину на дю Тейля, причём, если сопоставить числа, ещё до приезда того в Варшаву!

Когда дю Тейль расхлёбывал то, что заварил своей безответственной болтовнёй Нёвилль, тот уже ехал в Москву. В Записках, посвящённых Людовику XIV, авантюрист уверяет, что выполнял в России поручение французского посла в Варшаве де ла Бетюна, однако отношение к нему маркиза нам известно. Очевидно, сочиняя Посвящение «королю-солнце», которому Нёвилль всё равно не мог свои Записки вручить, он имел в виду произвести доброе впечатление на патриотичного, но не разбирающегося в иностранных делах французского читателя.

В написанном ранее Посвящения тексте Записок авантюрист хвастается по-иному: «Оказав мне честь, польский король назначил меня своим чрезвычайным послом в Московию». Это тоже неверно. Ни послом, ни посланником, ни даже «гонцом» (официальным курьером, доставлявшим правительственные депеши) Нёвилль не был. Ведь любой из этих чинов подлежал в России официальной встрече, тщательно разработанной по церемониалу и строго документировавшейся.

Если какие-то документы пропадали (что случилось впоследствии с частью бумаг Посольского приказа), то от приёма любого посольского чина сохранялись беловики (посольские книги) или первичные документы (посольские свитки), переводы или оригиналы привезённых дипломатическим чиновником грамот и черновые «отпуски» официальных ответов, служебные записи русских чиновников, принимавших иноземца и получавших за это жалованье. Наконец, о дипломатических событиях говорят расписки причастных к ним россиян за жалованье и челобитные, в которых перечислялись официальные службы просителя.

Нёвилля в наших документах или просто частных записках нет, как нет и лица на него похожего, если бы он приехал под каким-то особым (например, польским) псевдонимом. Следовательно, как дипломата в Москве его не существовало, а как шпиона, коли уж он не пострадал от вездесущей русской контрразведки[67 - См., напр.: Плугин В., Богданов А., Шеремет В. Разведка была всегда… М., 1998.], – тем более.

Иными словами, «рекомендательные грамоты к царям и паспорты», которыми, по словам Нёвилля, снабдил его король, могли представить его только как одного из мелких сотрудников польской миссии в Москве. Её, как и русскую миссию в Варшаве, возглавлял невысокий посольский чин – резидент; ниже его стоял только гонец, но при каждой резидентуре состоял штат дворян и слуг.

Это позволяло Нёвиллю, не объявляя особой миссии и не рассчитывая, вопреки его уверениям, на официальную аудиенцию царей, побывать в Москве с каким-то частным королевским делом, общаться с представителями Посольского приказа и, возможно, заинтересовать своей болтовнёй самого канцлера Голицына. Впрочем, ему проще было встретиться с покупавшим модные новинки князем по торговым делам, вовсе не требовавшим предъявления документов. В любом случае, пышная встреча на границе, которую описал француз, происходила не с ним…

Безудержная фантазия автора, как легко видеть, сравнив текст и исторический комментарий, превращала де ла Нёвилля в великого французского дипломата и шпиона. Реальность предстаёт перед нами в донесении маркиза де ла Бетюна во Францию 6 января 1690 г., опубликованном А. С. Лавровым. Она тоже сильно приправлена вымыслом в духе газетных корреспонденций, которые будоражили тогда всю Европу и широко использовались в своих информационных кампаниях правительствами, в том числе России[68 - Если информационные материалы из Москвы печатались немецкими и голландскими изданиями (через наших иностранных представителей) довольно легко, то Франция, тратившая на информационную войну огромные средства, к концу 1680-х оказалась в политической изоляции и не могла рассчитывать на печатные похвалы даже за деньги (Борисов В. В. Дипломатия Людовика XIV. С. 104 и др.).].

«Граф Габриэль Ромен и господин де ла Нёвилль, – писал маркиз, – проведя шесть месяцев в Москве, где они были удерживаемы как пленники в течение всех смятений, происходивших в этой стране, были отпущены лишь после сильных настояний, сделанных от имени польского короля во время их освобождения». Слова «смятения» и «пленники» – характерное для рассказов Нёвилля преувеличение. Хлопотать же о выдаче двум лицам, приехавшим в Россию под покровительством Яна III (по его поручению, на службу или поселение), документов для возвращения в Речь Посполитую «от имени польского короля» должен был его постоянный резидент в Москве Юрий Доминик (1687–1694).

Они, продолжает де ла Бетюн, «сообщили, что новый царь решил в своём совете начать войну с Литвой этой весной и что он уже приказал сделать большие приготовления и магазины запасов на границах. Они добавляют, что царь совещался о том, воевать ли ему со Швецией или Польшей, и что его совет принял решение атаковать последнее королевство. Если это окажется верным, то Сейм будет принуждён заключить мир с Портой по меньшей мере на условии уступки Молдавии, и мы удачно воспользуемся этой новостью, чтобы подтолкнуть Речь Посполитую к тому, что мы желаем», т. е. к выходу из Священной лиги.

Мы не знаем, кто таков граф Ромен, игравший в путешествии Нёвилля первую роль (и потому им не упомянутый). Но очевидно, что из массы живых рассказов этих безответственных лиц о «Московии» маркиз выбрал то, что могло бы развлечь и утешить Людовика XIV. Государственный секретарь по иностранным делам маркиз де Торси должен был, при всеобщей в те годы нелюбви к Франции, хоть иногда рассказывать королю обнадеживающие «новости». Даже если они были абсолютно ложными. Россия не собиралась покидать Священную лигу и следила, чтобы этого не сделали другие. Но распространение подобных слухов при дворе Яна III, который был не прочь заключить сепаратный мир с турками и предать союзника, было на руку обоим королям, польскому и французскому.

Нёвиллю очень не понравилась Россия, где авантюриста при дворе не приняли. Но в Европе было много дворов! В «Посвящении» к своим Запискам он уверяет, что ездил затем с поручением Яна III в Ганновер выразить соболезнование герцогу Эрнсту Августу по поводу смерти сына. Разумеется, автор представляет себя тайным агентом Франции в лице маркиза де ла Бетюна, для которого
Страница 22 из 24

должен был собирать новости.

Такими лицами, приносящими разнообразные слухи и выполняющими мелкие поручения, были обычно незнатные путешественники: купцы, наёмные офицеры и т. п. Статуса это побочное занятие не давало. А Нёвиллю, хоть в издании Записок для французов он и хочет показаться верным и даже романтически тайным слугой Франции, требовался именно статус. В конце концов, он же был француз!

Направившись в 1690 г. в Версаль с соболезнованиями польского короля по случаю смерти французской дофины, наш герой, по его словам, представляясь «посланником», «мог посетить проездом некоторые дворы, при которых меня хорошо знают и всегда оказывали учтивый прием». Скорее всего, Нёвилль и здесь преувеличивает: «посланником» Речи Посполитой к Людовику XIV он быть не мог, зато сопровождать такого посланника, да ещё на свои деньги, мог устроиться. Под прикрытием польского посольства он действительно мог перевозить письма Бетюна, хотя и в таком деле оказался ненадёжен.

Как выяснила не так давно И. де Мадаряга, при возвращении из Версаля в Варшаву Нёвилль забыл в багаже и потерял секретные документы, направленные с ним тайному агенту Франции в Германии Бенуа Бидалю – парижанину, прикидывавшемуся шведским бароном[69 - Madariaga, Isaeel de. Who was Foy de la Neuwille? P. 25.].

В 1691 г. Нёвилль (неясно, в каком статусе) вновь посетил Францию. Он передал де Торси маловажное, не содержащее обращения и даже не подписанное информационное письмо маркиза Бетюна, «которое я сейчас получил… по тайному каналу», причём уверял, что имеет поручение передать его «в собственные руки». Сопроводительная записка к письму написана кем-то другим и лишь подписана Нёвиллем. Она свидетельствует, что государственный секретарь по иностранным делам Франции авантюриста не принял, сказавшись больным. И клочок бумаги, возможно, просто взятый Нёвиллем со стола де ла Бетюна, был передан де Торси с нарочным.

Произвести впечатление в качестве посланника польского короля во Франции Нёвилль сумел лишь в Германии, причём мы имеем об этом свидетельства только из неофициальных кругов. Лейбниц писал в 1682 г. в Париж, прося своего корреспондента использовать влияние Нёвилля на Яна III для получения покровительства задуманному учёным языковедческому исследованию. Лейбниц, со слов Нёвилля, знал о его «подвигах» и большом влиянии в Варшаве, а также располагал сохранившимся экземпляром рукописи его Записок. В письме немецкого торгового представителя в Париже Лейбницу в 1695 г. сообщалось, что из Польши прибыл «господин де ла Нёвилль», который делает закупки для варшавского двора, причём готов оказывать всяческие услуги также ганноверскому курфюрсту «и его подданным».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/andrey-bogdanov/carevna-sofya-i-petr-drama-sofii/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Сильвестра Медведева «Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» / Публ. А. А. Прозоровского // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1894. Кн. 2. Отд. 2. С.1–197; новое изд. см.: Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей / Публ. А. П. Богданова. М., 1990. С. 45–200.

2

Прозоровский А. А. Сильвестр Медведев (его жизнь и деятельность). СПб., 1896. Новые факты см.: Богданов А. П. Сильвестр Медведев. Вопросы истории. 1988. № 2.

3

Об Игнатии и его коллегах подробнее см.: Чистякова Е. В., Богданов А. П. «Да будет потомкам явлено…»: Очерки о русских историках второй половины XVII века и их трудах. М., 1988; Богданов А. П. Творческое наследие Игнатия Римского-Корсакова // Герменевтика древнерусской литературы. М., 1993. Вып. 6; и мн. др. Подлинник полного текста исследования академика М. М. Богословского хранится в Архиве РАН; он лишь недавно был подготовлен к печати.

4

Характеристику царствования реформатора см. также: Богданов А. П. Фёдор Алексеевич // Вопросы истории. 1994. № 7; он же: Царь Фёдор Алексеевич // Филёвские чтения. Вып. VI. М., 1994; он же: В тени Великого Петра. М., 1998.

5

Подробнее о перевороте и народном восстании 1682 г. см.: Буганов В. И. Московские восстания конца XVII в. М., 1969; Богданов А. П. Летописные известия о смерти Фёдора и воцарении Петра Алексеевича // Летописи и хроники. Сб. 1980 г. М., 1981; он же: Начало Московского восстания 1682 г. в современных летописных сочинениях // Там же. Сб. 1984 г. М., 1984; он же: Нарративные источники о Московском восстании 1682 года. Ч. 1–2 // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 1993, 1995.

6

Богоявленский С. К. Научное наследие. О Москве XVII века. М., 1980. С.160; Соболевский А. И. Образованность Московской Руси XV–XVII вв. Изд. 2-е. СПб., 1894.

7

См., например: Богданов А. П. Перо и крест. Русские писатели под церковным судом. М., 1990. Гл. IV.

8

О фальсификации соборных грамот и обстоятельствах долгого пути Софьи к власти см.: Богданов А. П. К вопросу об авторстве «Созерцания краткого лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1987. Ср. наиболее подробную биографию царевны: Hughes, Lindsey. Sophia regiency of Russia: 1657–1704. New Heven – London, 1990. Недавно вышел её перевод: Линдси Хьюз. Царевна Софья. СПб., 2001.

9

См.: Восстание в Москве 1682 г. Сб. документов. М., 1976.

10

Помимо сторонника Софьи Медведева о ее роли рассказывает видный участник раскольничьего бунта: Романов Савва. История о вере и челобитная о стрельцах // Летописи русской литературы и древности, издаваемые Н. С. Тихонравовым. М., 1863. Т.5. С. 111–148. Подробнее см.: Богданов А. П. Летописец и историк конца XVII века: Очерки исторической мысли «переходного времени». М., 1994. С. 109–116.

11

Чернов А. В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. М., 1954.

12

О делах князя подробнее см.: Богданов А. П. Василий Васильевич Голицын // «Око всей Великой России»: Об истории русской дипломатической службы XVI–XVII вв. М., 1989.

13

Богданов А. П., Возгрин В. Е. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла // Вопросы истории, 1986. № 3.

14

Любопытные факты социально-экономической истории см.: Автократова М. И., Буганов В. И. Сокровищница документов прошлого. М., 1986. С. 135–170.

15

Поршнев Б. Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976; и др.

16

Форстен Г. В. Балтийский вопрос в XVI и XVII столетиях. СПб., 1893–1894. Т. 1–2; и др.

17

Богданов А. П. Как был оставлен Чигирин: мотивы принятия стратегических решений в Русско-турецкой войне 1673–1681 гг. // Военно-историческая антропология. Ежегодник 2003/2004. Новые научные направления. М., С. 174–192.

18

Греков И. Б. «Вечный мир» 1686 г. // Краткие сообщения института славяноведения АН СССР. М., 1951. № 2; и др.

19

См. архивную справку, составленную при Екатерине II: Самодержавие царевны Софьи по неизданным документам (из переписки, возбужденной графом Паниным) / Публ. Е. Д. Лермонтовой // Русская старина. 1912. № 2 (отд. оттиск М., 1912).

20

См. тексты: Памятники
Страница 23 из 24

общественно-политической мысли в России конца XVII века: Литературные панегирики / Публ. А. П. Богданова. М., 1983. Вып.1–2; Богданов А. П. Сильвестра Медведева панегирик царевне Софье 1682 г. // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник за 1982 г. Л., 1984. С. 45–52; Формирование публицистического образа Софии-Премудрости изучено: Богданов А. П. София – Премудрость Божия и царевна Софья Алексеевна. Из истории русской духовной литературы и искусства XVII века // Герменевтика древнерусской литературы. М., 1994. Вып.7; он же: Царевна Софья в современных поэтических образах // Культура средневековой Москвы: XVII век. М., 1999. С. 305–325; он же: Московская публицистика последней четверти XVII века. М., 2001. С. 210–242 (раздел «Правление царевны Софьи»).

21

Богданов А. П. «Слово воинству» Игнатия Римского-Корсакова – памятник политической публицистики конца XVII в. // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1984. Подробнее о борьбе идей вокруг Крымских походов см.: он же: От летописания к исследованию: Русские историки последней четверти XVII века. М., 1995. С. 107–198, 380–423.

22

Богданов А. П. Стих и образ изменяющейся России: Последняя четверть XVII – начало XVIII в. М., 2004.

23

Это обычные обращения близких людей к князю, см.: Дополнения к Актам историческим. Т. XI–XII; Временник МОИДР. М., 1850. Кн. IV; Грамотки XVII – начала XVIII в. М., 1968; и др.

24

Подробнее см.: Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. М., 1989. Раздел 1. Гл. III. Параграф 3; и др.

25

Бабушкина Г. К. Международное значение Крымских походов 1687 и 1689 гг. // Исторические записки. М., 1950. Т.33; Богданов А. П. «Истинное и верное сказание» о I Крымском походе 1687 г. – памятник публицистики Посольского приказа // Проблемы изучения нарративных источников по истории русского средневековья. М., 1982.

26

Лызлов Андрей. Скифская история. М., 1990.

27

Востоков А.[Х.] Посольство Шакловитого к Мазепе в 1688 г. // Киевская старина, 1980. Т. 29. № 4–5.

28

Богданов А. П. Политическая гравюра в России периода регентства Софьи Алексеевны // Источниковедение отечественной истории. 1981. М., 1982.

29

См.: Богданов А. П. Перо и крест. С.343–344.

30

Загоровский В. Б. Судостроение на Дону в XVII веке и использование Россией донского парусно-гребного флота в борьбе против Крымского ханства в Турции. Л., 1961; и др.

31

Российский государственный архив древних актов. Ф. 210. БК–12.

32

Маньков А. Г. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII в. М.-Л., 1962; Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 29. № 65. Л.125–127; Турция накануне и после Полтавской баталии (глазами австрийского дипломата). М., 1977. С. 39–40, 47–48; и др.

33

Рублевой монеты не было, поэтому мелочь была посчитана заранее и упакована в бумажные кулечки.

34

Провокаторы были повышены в чинах, а спровоцированные – сосланы в Азов; возмутившимся такой несправедливостью «петровцы» отрезали языки. Документы обо всем этом см.: Второв Н. И., Александров-Дольник К. О. Воронежские акты. Воронеж, 1850. Кн. 1. С. 80–91.

35

См.: Розыскные дела о Фёдоре Шакловитом и его сообщниках. СПб., 1884–1889. Т. I–IV.

36

См.: Богоявленский С. К. Приказные судьи XVII века. М.-Л., 1956.

37

Сильвестра Медведева «Созерцание краткое…» С. 47.

38

Crummey R. O. Peter and the Boiar Aristocracy. 1689–1700 // Canadian / American Slavic Studies 8 (1974).

39

Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия в первой четверти XVIII в.

40

Богословский М. М. Областная реформа Петра Великого. М., 1902. С. 468.

41

Рогожин Н. М. Обзор посольских книг из фондов-коллекций, хранящихся в ЦГАДА (конец XV – начало XVIII в.). М., 1990. С. 121–122.

42

Доказательства, что Нёвилль – реальное лицо, привел А. И. Браудо: Russica // Сборник статей в честь Д. Ф. Кобеко. СПб., 1913.

43

Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 74. Оп. 1. Д. 6, 1688–1689 гг.

44

РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. Д. 122, 124; Русско-шведские дипломатические отношения в XVII веке. Сб. документов. М.-Л., 1960.

45

Богданов А. П., Возгрин В. Е. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла // Вопросы истории, 1986. № 3.

46

РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Ч. 5. Стлб. 1682 г. № 8, 12.

47

РГАДА. Ф. 93. Сношения с Францией. Оп. 1. Д. 12, 13, 15.

48

См.: Замысловский Е. Е. Сношения России с Швецией и Данией в царствование Фёдора Алексеевича. СПб., 1889; Форстен Г. В. Датские дипломаты при Московском дворе во второй половине XVII века // Журнал министерства народного просвещения, 1904. № 11; он же: Сношения Швеции и России во второй половине XVII века. 1668–1700 // Там же. 1899. № 6.

49

Толстой Д. А. Римский католицизм в России. СПб., 1876. Т.1; Цветаев Д. М. Из истории иностранных исповеданий в России в XVI и XVIII веках. М., 1884; и др.

50

Богданов А. П. Внешняя политика России и европейская печать (1676–1689 гг.) // Вопросы истории, 2003. № 4. С. 26–46.

51

Neuville de la. Relation curieuse et nouvelle de Moscovie. Contenant L’еtat prеsent de cet Empire. Les Expеditions des Moscovites et Crimеe, en 1689. Les causes des derniеres Rеvolutions. Leurs moeurs et leur Religion. Le Rеcit d’un Voyage de Spatarus par terre а la Chine. Paris, chez Anbours, 1698; Ches Meyndert Uytwerf, Marchand lebraire prеs de la Cour, 1699.

52

An Account of Moscovy, as it was in Year 1689. In witch the troubles that happen’d in that Empire from the Present Czar Peter’s Election to the Throne, to his being firmly settled in it, are particulary related. With a character of Him, and his People. By Monsieur de la Neuville, then Residing at Moscow. London, printed for Edward Castle, next Scotland-Yard-Gate, by Whitehall, 1699.

53

Reys-Beschryvinge van Polen na Moscovien… Door de Heer N. Nieuwstad. Tot Tyel, by Jan van Leeuvven, Boekverkooper, 1699; Tot Urtecht, by Antony Schouten, 1707.

54

Библиографию см.: Лавров А. С. «Записки о Московии» де ла Невилля (преобразовательный план В. В. Голицына и его источники) // Вестник ЛГУ. Сер. 2, 1986. Вып. 4.

55

Ключевский В. О. Соч. в девяти томах. Т. III. М., 1988. С. 331–342. Цит. с.335.

56

Записки де ла Невилля о Московии 1689 г. / Публ. А. И. Браудо // Русская старина, 1891. Т. 71. № 9, 11.

57

Madariaga, Isaeel de. Who was Foy de la Neuwille? // Cahiers du monde russe et soviеtique. Paris, 1987. Vol. 28. № 1.

58

Foy de la Neuwille. A Curious and New Account of Moscovy in the Year 1689 / Ed. and Introduced by Lindsey Highes. Translated from the French by J. A. Cutshall. London, School of Slavonic and East European Studies, 1994.

59

Лишь наиболее близкий к изданию Парижский список предположительно «вышел из ближайшего окружения де ла Нёвилля», однако ряд соображений «делает связь между Парижским списком и первым изданием особенно спорной». См.: Де ла Невилль. Записки о Московии // Публ. А. С. Лавров. М., 1996. Цит. с. 40, 45. Далее – Лавров.

60

Лавров. С. 8–10. Автор говорит об утрехтском издании 1707 г., однако заметке в описи Библиотеки Матвеева – «Книга вояж Нивстадов в Москву на галанском языке в осмушку» – соответствует и первый голландский перевод Записок, вышедший в 1699 г., когда Матвеев приехал в Голландию.

61

Здесь и далее цит. по: Лавров. С. 11–12, 16–18, 20–22, 32–37, 39.

62

Подробнее: Ленотр, Жорж. Повседневная жизнь Версаля при королях. М., 2003.

63

«С десяти до половины первого король запирался и работал со своими министрами. После мессы, которая заканчивалась в два часа, он шел к мадам де Монтеспан и оставался у неё до обеда, затем входил на минутку к Мадам дофине, работал один или же выходил гулять. Вечером, в семь или восемь часов, он шел к мадам де Ментенон, выходил от неё в десять, чтобы поужинать, возвращался к мадам де Монтеспан и оставался там до полуночи, играл со своими собаками, давая им пирожные, и ложился обычно в промежутке от полуночи до часа ночи».

64

Rousset C. Histoire de Louvois et de son administration politique et militaire.
Страница 24 из 24

T. III. Paris, 1891. P. 189.

65

Дож лично выразил свой восторг, отписав в Москву, что ныне на Россию «вся Европа зрит» с надеждой на победу над общим неприятелем. Подробнее см.: Богданов А. П. и др. «Око всей великой России». С. 210 и след.

66

Что уже в следующем, 1687 г. и случилось. Пользуясь отсутствием османских войск, посаженных на корабли Средиземноморской эскадры и отправленных на русский фронт, венецианцы без боя захватили Морею и высадились в Афинах. Дож сердечно благодарил союзника в грамоте в Москву: РГАДА. Ф. 41. Оп. 1. Ч. 2. Св. 1687 г. № 5 и 6.

67

См., напр.: Плугин В., Богданов А., Шеремет В. Разведка была всегда… М., 1998.

68

Если информационные материалы из Москвы печатались немецкими и голландскими изданиями (через наших иностранных представителей) довольно легко, то Франция, тратившая на информационную войну огромные средства, к концу 1680-х оказалась в политической изоляции и не могла рассчитывать на печатные похвалы даже за деньги (Борисов В. В. Дипломатия Людовика XIV. С. 104 и др.).

69

Madariaga, Isaeel de. Who was Foy de la Neuwille? P. 25.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.