Режим чтения
Скачать книгу

Уинстон Черчилль: Власть воображения читать онлайн - Франсуа Керсоди

Уинстон Черчилль: Власть воображения

Франсуа Керсоди

Новая версия (Этерна)

В книге известного современного французского исследователя Ф. Керсоди во всех подробностях прослежен жизненный путь У. Черчилля, оставившего неизгладимый след в мировой истории. На великолепной документальной основе (это меморандумы, деловая и личная переписка, мемуары и многое другое) автор создает запоминающийся образ одного из самых выдающихся политиков и государственных деятелей XX века и неординарного человека с присущими ему характерными чертами.

Книга будет интересна широкому кругу читателей и особенно тем, кого не оставляют равнодушными судьбоносные повороты, происходящие в истории благодаря историческим личностям.

Франсуа Керсоди

Уинстон Черчилль. Власть воображения

Fran?ois Kersaudy. Winston Churchill, le pouvoir de l’imagination

Научный редактор – канд. ист. наук, Е. А. Воронцова

© Tallandier, 2000

© М. В. Глаголев, перевод на русский язык, 2015

© Палимпсест, 2015

© ООО «Издательство «Этерна», оформление, 2015

* * *

Памяти Жоржа Лебо, бойца Сопротивления, человека дела и широкой души

Вступление

В июне 1950 г. американский еженедельный журнал «Тайм мэгэзин» назвал Уинстона Черчилля «человеком полувека»; в июне 2000 г. французский ежемесячник «История» посчитал «полу-» излишним и окрестил его «государственным деятелем века». Чем оправдать такую честь? Об этом позаботился сам генерал Шарль де Голль, описав Черчилля как «великого лидера великого дела и великого творца великой истории» и добавив к этому определению: «В этой великой драме он был самым великим». Однако уже со времени той великой драмы Уинстон Черчилль не переставал быть предметом яростных споров, в которых несколько потускнело сияние его образа, но не было задето величие. Во Франции его имя слишком часто связывали с бомбардировками Дрездена и расстрелом французских кораблей на рейде Мерс-эль-Кебир; в Великобритании журналисты любили подчеркивать его перегибы, и перечень его вымышленных преступлений зачастую был подлиннее речи Фиделя Кастро.

Столько туману напустили, что в нем нетрудно раствориться реальному человеку, а ведь он представляет исключительный интерес: была ли еще у кого-нибудь в том веке или в предшествующем столь невероятная судьба, как у Уинстона Спенсера Черчилля? Ее пытались воскресить в бесчисленных биографиях, но одни слишком коротки, чтобы их стоило читать, а другие слишком длинны, чтобы дочитать; одни обрушивают свирепую критику, другие напоминают жизнеописания святых; одни написаны столь давно, что их и не найти, другие же столь скучны, что их не стоит искать; одни существуют только на английском языке, другие переведены наспех; в одних герой погибает, не родившись, в других возрождается после смерти; и только старый роскошный «Уинстон Черчилль» Уильяма Манчестера[1 - Manchester, W. Winston Spencer Churchill, Visions of Glory. London: M. Joseph, 1984.] лишен всех этих недостатков, но, к сожалению, рассказ обрывается в 1940 г. – на четверть века раньше, чем хотелось бы.

Определенно, мы просто обязаны проследить жизненный путь этого самого изумительного «человека-оркестра» новейшей истории. Путешествие будет долгим, беспокойным, порой веселым, часто изнурительным и всегда ужасно опасным… Но, как и Уинстону Черчиллю, читателю уж точно не придется скучать; и, проживая шаг за шагом эту замечательную жизнь, он не преминет обогатить свою.

Ф. К.

I. Капризы судьбы

30 ноября 1874 г. во дворце Бленхейм, что в графстве Оксфордшир, появился на свет Уинстон Леонард Спенсер Черчилль, сын Рэндолфа Черчилля и Дженни Черчилль, урожденной Джером. Счастливый отец поспешил написать теще: «Мальчик чудо как хорош, черноволосый и очень крепкого здоровья, учитывая его рождение до срока». Это, как говорится, официальная версия: малыш, вероятнее всего, появился в положенный срок, только вот родители поженились лишь за семь месяцев до того, и требовалось сохранить приличия; «чудо как хорош» в отношении толстого карапуза со свинячьими глазками и с крупным носом-румпелем, несомненно, звучит слишком восторженно; что до черных волос, так это вообще игра воображения: маленький Уинстон был огненно-рыжим…

Единственное, в чем нет сомнений, так это в том, что у новорожденного были прославленные предки. По отцовской линии он происходил от Джона Черчилля, первого герцога Мальборо, громившего войска Людовика IV под Бленхеймом, Мальплаке, Рамильи, Уденардом, да и вообще везде, где бы он их только не встретил. В награду королева Анна подарила полководцу роскошный замок в Вудстоке, в Оксфордшире, который назвали в честь его самой блистательной победы – Бленхейм. Удивительное здание этот замок Бленхейм, он вполне способен соперничать с Версалем: внушительные башни, три гектара крыш, триста комнат, парк в тысячу четыреста гектаров… После смерти герцога в 1722 г. его замок вместе с титулом достался старшей дочери Генриетте, затем сыну его второй дочери – Карлу Спенсеру. С той поры они переходили от одного Спенсера к другому, и имя Черчилль исчезло до 1817 г., когда пятый герцог Мальборо был удостоен королевским указом права называться Спенсер Черчилль, дабы увековечить память славного предка.

Нельзя сказать, чтобы этот 5-й герцог, беспечный эстет и заядлый игрок, добавил к фамильному имени какой-то особый блеск. Пришлось ждать середины XIX века и появления 7-го герцога, Джона Уинстона, человека глубоко религиозного и преданного Короне, чтобы герб Спенсеров Черчиллей ненадолго засверкал. Продолжателя у этого дела не нашлось, ибо его сын и наследник Джордж, маркиз Блэндфордский, скоро возобновил прервавшуюся было традицию праздности и разложения, столь дорогую для Спенсеров. Но у 7-го герцога был еще и младший сын, Рэндолф, на которого отец возлагал все свои надежды… хотя и непонятно почему, поскольку к своим двадцати трем годам лорд Рэндолф Спенсер Черчилль, краснобай и умница, еще ничего в жизни не сделал. Так ли уж ничего? Да нет, кое-что успел: летом 1873-го в Коувсе, на острове Уайт, он повстречал на балу юную американку Дженни и спустя три дня попросил ее руки…

Дженни Джером или, вернее, Женни Жером, юная красавица, столь же романтичная, сколь и энергичная, была второй дочерью Клары и Леонарда Джером. Последний, выходец из древнего гугенотского рода, эмигрировавшего в Америку в начале XVIII века[2 - Родоначальник американской ветви Джеромов, французский эмигрант-гугенот Тимотэ Жером, прибыл в Америку в 1717 г.], был типичным представителем категории людей, про которых говорят «сделали себя сами»: финансист, медиамагнат, биржевой маклер, импресарио, держатель беговых лошадей, основатель жокейского клуба, филантроп, владелец парусников и яхтсмен – вот далеко не полный перечень этого знаменитого янки с чудным характером и сказочной энергией. Его супруга Клара, щедрая и предприимчивая, происходила из американской семьи, и среди ее предков были индеанка из племени ирокезов и лейтенант из армии Джорджа Вашингтона. Она была честолюбива и строила смелые планы в отношении и своего мужа, лично себя и своих трех дочерей, с которыми она поселилась в Париже, столице Второй империи, рассчитывая выдать их замуж за французов из хороших семей. Она была уже близка к заветной цели, когда в 1870-м прусское
Страница 2 из 47

вторжение разметало в прах все ее надежды, вынудив бежать с дочерьми в Англию. Так объясняется присутствие мадам Жером и ее дочерей на балу в Коувсе, данном в честь цесаревича (будущего Александра III) 12 августа 1873 г. Именно на этом балу, как мы помним, Дженни Джером встретила молодого человека с глазами навыкате и победительными усами, среднего телосложения, но с манерами соблазнителя – лорда Рэндолфа Спенсера Черчилля, за которого она вышла замуж 15 апреля 1874 г. Такова была цепочка династических, географических, политических, социологических, психологических, сентиментальных и физиологических случайностей, результатом которой стало появление семь месяцев спустя рыжеволосого толстячка в родовом гнезде герцогов Мальборо…

Пока новорожденный осваивается со своим впечатляющим окружением, мы можем поискать ответы на несколько вопросов, и прежде всего на меркантильный: в богатой ли семье родился Уинстон Леонард Спенсер Черчилль? Дворец не должен вводить в заблуждение: он, конечно, принадлежал его дедушке, 7-му герцогу Мальборо, но только вот отец его не был наследником[3 - Рэндолф не был наследником, но Уинстон не терял права стать наследником титула и родового поместья Мальборо в течение более 20 лет, пока у его двоюродного брата Санни, 9-го герцога Мальборо, не родился ребенок мужского пола. В 1895 г., после свадьбы молодого Мальборо, старая герцогиня – бабушка Санни и Уинстона Черчилля – наставляла невестку Консуэлу Вандербильт: «Вашим главным долгом является рождение ребенка. И это должен быть сын, ибо было бы невыносимо, если бы этот недоносок Уинстон унаследовал титул герцога». – Прим. переводчика.]. Вообще-то ничего плохого в этом нет, даже наоборот: расходы на содержание, меблировку, усовершенствование и приращение величественного поместья уже разорили многих Мальборо, начиная с Джорджа Спенсера, 4-го герцога, обогатившего владение замечательной коллекцией картин и драгоценностей и роскошным парком с огромным прудом. Дальше стоит упомянуть 5-го герцога, который успел добавить прекрасные апартаменты, павильоны, библиотеку из ценных книг, коллекцию музыкальных инструментов, ботанический сад, китайский сад, розарий, фонтаны, беседку, гроты, кольцевую дорогу и мост, прежде чем его схватили кредиторы. Конечно, дворец не был единственной виной бедственного финансового положения: уже с Карла Спенсера, внука знаменитого 1-го герцога, до Джорджа Блэндфорда, старшего сына 7-го герцога, страсть к азартным играм была наследственным пороком, поглотившим за полтора века огромнейшее состояние. Ничего удивительного, что в 1875 г. премьер-министр Бенджамин Дизраэли позволил себе написать королеве Виктории, что 7-й герцог Мальборо «недостаточно богат для герцога». Он мог бы добавить, что и оба его сына, Джордж и Рэндолф, жили весьма и весьма ниже уровня своего отца…

У английской аристократии XIX века вопрос нехватки наличности легко решался браком по расчету. Не этим ли путем пошел Рэндолф Спенсер Черчилль, женившись на дочери миллионера Джерома? По правде сказать… нет. Хотя, в отличие от Спенсеров, знаменитый предприниматель Леонард Джером действительно умел делать деньги, но спускал он их еще лучше. Сколотив приличное состояние в Нью-Йорке к 1850 г., он вскоре разорился благодаря своему образу жизни, филантропии и рискованным вложениям. Нимало не обескураженный неудачей, этот тертый калач накопил еще большее богатство, с которым так же быстро расстался в несколько лет после окончания Гражданской войны… Больших денег не осталось, но тем не менее он по-прежнему мог жить на широкую ногу, обеспечивать роскошную жизнь супруге и дочерям в ветреном Париже Второй империи и даже выделить подобающее приданое Дженни к ее свадьбе с Рэндолфом. Как и Спенсеры, Джеромы, по-видимому, также полагали, что «бедным быть само по себе уже грустно, а если уж еще и ограничивать себя, то…»[4 - Приданое Дженни составило 50 000 фунтов стерлингов, приносившие 2000 фунтов годового дохода. И капитал, и рента делились между молодоженами поровну. Отец Рэндолфа, герцог Мальборо, оплатил долги сына, подарил небольшой особняк в Лондоне и выделил еще 1100 фунтов годового дохода. – Прим. переводчика.]

Пока маленький Уинстон делал первые неуверенные шажки по бесконечным галереям дворца Бленхейм, его постоянно в изобилии окружали военные реликвии – оружие, латы, штандарты и батальные картины. Это были тень великого Мальборо и, побледнее, тени нескольких его потомков, таких как 3-й герцог Карл Спенсер, полковник королевской гвардии, командовавший в 1756-м неудачным рейдом на Рошфор, а после – несчастливой кампанией в Германии, в ходе которой он и нашел свою смерть. Возможно, наученные этим горьким опытом, его наследники впоследствии занимали в армии только почетные, но номинальные должности, предпочитая проводить время на скачках среди зрителей, чем в атаках среди участников, что, впрочем, не мешало им оставаться верными слугами Короны, страстно увлеченными политикой. 3-й герцог был назначен лордом Казначейства, затем, в 1755-м, лордом Личной Печати (этой же должности удостоится и его сын Джордж, 4-й герцог). Его преемник, 5-й герцог, уже известный нам своими экстравагантными тратами, был назначен… комиссаром Казначейства. В 1867-м отец Рэндолфа, 7-й герцог, Джон Уинстон был назначен председателем Совета в правительстве Дизраэли – пост, с которого он ушел даже больше чем просто с почетом. Спустя семь лет Дизраэли предложил ему должность лорда-лейтенанта (вице-короля) Ирландии, но головокружительные представительские расходы нужно было бы оплачивать из собственных средств, а 7-й герцог по известным нам причинам не входил в число богачей… Пришлось отказаться от этой чести.

Когда герцоги Мальборо не были заняты восстановлением замка Бленхейм, королевской службой, охотой на лис, бегством от кредиторов или погашением долгов отпрысков, они предавались традиционному занятию, а именно представляли свой округ в парламенте. Более ста лет добрые жители Вудстока избирали владельца замка или его сына с трогательной преданностью, и некоторые из избранных относились к своей роли очень серьезно. К ним принадлежал 7-й герцог, который провел пятнадцать лет в палате общин и снискал репутацию блестящего оратора – дар, который вскоре проявился как наследственный[5 - В России широко распространен миф, что дед Уинстона Черчилля погиб под Балаклавой в самоубийственной атаке знаменитой бригады легкой кавалерии, хотя 7-й герцог вообще не служил в армии и в годы Крымской войны 1853–1856 гг. вел баталии исключительно в парламенте, а прадед, 6-й герцог, тоже не отличался воинственностью и умер в своей постели. Тем не менее это заблуждение и сегодня эксплуатируется в рекламных статьях о крымских достопримечательностях, хотя оно основано на одном лишь факте посещения Черчиллем в 1945-м (и позже – его потомками) поля сражения, где сложил головы цвет английской армии. – Прим. переводчика.]. Тогда как его старший сын Джордж слишком погряз в наслаждениях, чтобы всерьез заниматься политикой, младший сын Рэндолф очень рано открыл в себе политическую жилку и определенный талант для ее проявления. В феврале 1874 г. он был триумфально избран в «фамильной вотчине» Вудстоке, и три месяца
Страница 3 из 47

спустя абсолютно все, начиная с премьер-министра Дизраэли, единодушно сошлись во мнении, что первая речь в палате общин молодого депутата от консерваторов – и молодожена – Рэндолфа Спенсера Черчилля позволяет предсказать ему большое будущее в политике.

Пока Уинстон, красивый щекастый малыш с рыжими кудряшками, осваивался и знакомился с ближайшим окружением, он замечал, что в их новом лондонском доме на Чарлз-стрит сменилось много лиц и что его родители в нем редкие гости. И в самом деле, светская жизнь была главным смыслом существования Рэндолфа и его молодой супруги. Им было на кого равняться: герцоги Мальборо всегда славились показной роскошью приемов и чрезмерной широтой круга знакомств; с окончания колледжа и университета – непременно Итона и Оксфорда – вплоть до вступления в должности – часто почетные, пожалованные королем и премьер-министром, – герцоги Мальборо из Бленхейма все время оказывались в эпицентре светского вихря, где вращались старые лорды, местная знать, отпрыски хороших фамилий, депутаты, министры, финансисты, офицеры и дипломаты. Со времен вступления на трон королевы Анны до правления Георга III и королевы Виктории герцоги Мальборо всегда были persona gratissima[6 - Наиприятнейшая особа (итал.). – Прим. переводчика.] при дворе, и монархи даже иногда сами были не прочь нанести визит в замок Бленхейм. Нетрудно понять, откуда возникла почти врожденная склонность лорда и леди Спенсер Черчилль к светским развлечениям… За океаном была та же картина, что и в королевстве: и в белые, и в черные полосы своей жизни Леонард Джером неизменно устраивал роскошные приемы, стоившие до 70 000 долларов (очень дорогих долларов того времени) за вечер; на них можно было встретить все сливки мира искусств, политики и финансов. А позже его дочь Дженни наслаждалась блеском приемов и балов, устраиваемых в Париже французским императором[7 - Наполеоном III.].

Немедленно после рождения сына оба родителя вновь с радостью погрузились в пучину светской жизни. «Мы жили, – вспоминала Дженни, – в вихре радостей и горячке. Я побывала на множестве чудеснейших балов, длившихся до пяти часов утра». Их сын Уинстон сам признавал, что его родители «вели радостное существование на ногу чуть большего размера, чем позволяли их доходы. Располагая превосходной французской кухаркой, они давали приемы без конца. Сам принц Уэльский, с самого начала проявивший к ним большое почтение, несколько раз бывал у них на обедах». И это факт: Его Королевское Высочество Альберт Эдуард Саксен-Кобург-Готский, будущий Эдуард VII, создал для себя небольшой двор из кутил благородного происхождения – «круг дома Мальборо», столпами которого стали лорд Бересфорд, лорд Каррингтон, герцог Сазерленд, граф Эйлесфорд и, разумеется, сам лорд Рэндолф Черчилль собственной персоной. И чем же занимался этот придворный кружок? Приемы, балы, скачки, азартные игры и охота…

В свои первые годы Уинстон мог видеть только отблески этого светского глянца, скрывавшего неприглядные реалии. Злоупотребление алкоголем только одна из них, но далеко не самая безобидная. В Англии XVIII и XIX веков пьянство было не только лишь «бичом рабочего класса»; уже с учебы в колледже дети аристократов устраивали бесконечные попойки, и возраст только способствовал усердию на службе Бахусу, благо молодой крепкий организм еще не подводил своих хозяев. Этому пагубному пристрастию герцоги Мальборо заплатили тяжелую дань: от родного внука 1-го герцога, Уильяма, маркиза Блэндфордского, который ушел из жизни в двадцать три года, так и не протрезвев, до младшего сына 7-го герцога, Рэндолфа, в двадцать лет задержанного полицией за пьяный дебош, прошло ровно полтораста лет убийственных возлияний.

У светской жизни был и еще один вполне тривиальный, но не менее тяжелый по последствиям аспект – многочисленные внебрачные половые связи, которые язык не повернется назвать любовными похождениями, поскольку любовь играла в них мизерную роль. То, что юные аристократы участвовали в оргиях, приобщающих к половой жизни, считалось продолжением традиции, восходящей к X веку и даже ко временам римского владычества. То, что девушки из хороших фамилий, тщательно оберегаемые от порочных связей до замужества, бросались наверстывать упущенное время сразу после заключения брака (зачастую с мужьями, годящимися в отцы, с которыми смертельно скучали), воспринималось с пониманием. И то, что благородные лорды содержали любовниц, никого не скандализировало даже в строгую Викторианскую эпоху, благо пример подавали с самого верха: принц Уэльский был большим проказником, окруженным большим и даже чрезмерным количеством дам, сменявших друг друга в его постели, на что его супруга принцесса Александра взирала равнодушно. Была лишь одна уступка викторианским порядкам: за пределами круга посвященных все должно храниться в строжайшей тайне.

В высшем обществе бывшей заморской колонии царили те же нравы за ширмой благородного поведения и скромности. Отец Дженни магнат Леонард Джером являл собой наиболее яркий образец: чрезвычайно щедрый во всех отношениях, сильно увлекавшийся оперными певицами[8 - Он назвал свою дочь в честь Дженни Линд, «шведского соловья». Приписываемый ему роман с ней весьма спорен, так как певица отличалась высокоморальной личной жизнью, и нет никаких свидетельств о том, что они с Леонардом вообще были знакомы.], он содержал многочисленных любовниц и стал отцом нескольких незаконнорожденных детей. Его супруга Клара обращала на его шалости внимания не больше, чем принцесса Александра. Она и сама была не монашкой, и ее парижский список любовников вполне сойдет за краткий справочник европейских знаменитостей. Стоит ли говорить, что такие спортивные увлечения были строжайше запрещены для ее дочери Дженни до замужества… А после? Ну а как иначе! Она последовала примеру своих родителей и… своего мужа.

Именно в ее муже проявились все неприятные последствия бурных сексуальных утех. Была ли той, что одарила лорда Рэндолфа Черчилля сифилисом за пару месяцев до свадьбы, светская львица, дама полусвета или проститутка из злачных трущоб, это только ему известно… и кое-кому еще. В те времена от венерических болезней лечить не умели, и все такие истории заканчивались очень плохо.

Тяжелые последствия имело и еще одно альковное приключение, на этот раз его старшего брата – очень образованного, очень одаренного и очень беспутного Джорджа, маркиза Блэндфордского. На шестом году брака с леди Альбертой, дочерью герцога Аберкорнского, Блэндфорд стал любовником прекрасной валлийки, жены графа Эйлесфорда, которого в тесном кругу звали Спортивным Джо. Все могло бы остаться обычным делом, вполне в духе времени, если бы Блэндфорд не совершил непростительной ошибки, позволив обманутому мужу узнать об этой интрижке. Ведь граф Эйлесфорд был одним из самых видных членов «круга дома Мальборо» и близким другом принца Уэльского, который поддержал его в намерении начать бракоразводный процесс против ветреной супруги. И вот тогда Рэндолф Черчилль решил вмешаться и помочь брату Джорджу, чье имя в случае судебного процесса оказалось бы запятнанным. Рэндолф обратился к принцессе Александре: не сумеет ли она уговорить
Страница 4 из 47

своего августейшего супруга умерить сутяжнический пыл его старого приятеля Спортивного Джо? У Рэндолфа были весомые аргументы, а именно несколько пламенных писем к леди Эйлесфорд… от самого принца Уэльского! Да, наследник трона был любвеобильным ценителем женской красоты и тоже входил в число любовников леди Эйлесфорд. Однако предавать это огласке или даже намекать, что это может быть предано огласке, было очередным нарушением обязательства не выносить сор из дворца. Сама королева Виктория объявила, что шокирована таким поведением, ну а принц Уэльский написал Дизраэли, что лорд Блэндфорд и лорд Рэндолф Черчилль распускают на его счет «клеветнические слухи» и что «весьма жаль, что нет пустынного острова, на который можно было бы изгнать этих двух молодых джентльменов». Но для его высочества не было ничего невозможного, даже сотворить пустынный остров; он заявил, что отныне двери его дома закрыты для братьев и для любого, кто продолжит их принимать. Ни один придворный не посмел нарушить этот указ; для Рэндолфа и его молодой супруги, столь зависимых от светских развлечений, он был равносилен смертному приговору…

Несколько влиятельных людей попытались смягчить наказание, и первым был сам старый герцог Мальборо, лично отправившийся к принцу Уэльскому ходатайствовать за сына. Цели добилась его жена, обратившаяся к премьер-министру. Старый лис Дизраэли знал, что государыня ни за что не решится окончательно рассорить королевскую семью с герцогами Мальборо. В этом деле требовались воображение и дипломатическое чутье, которых Дизраэли было не занимать; и он нашел нужное решение для герцогини: «Моя дорогая леди, есть только один выход. Уговорите вашего супруга принять пост лорда-лейтенанта Ирландии и забрать Рэндолфа с собой. Это положит конец всей истории».

Как мы помним, герцог Мальборо за два года до того отклонил разорительную честь стать вице-королем Ирландии, но теперь эта должность становилась почетным выходом из тупиковой ситуации для его любимого сына, который стал бы в Дублине его личным секретарем и избежал бы таким образом смертельного остракизма, грозившего ему в Лондоне. Вот почему в середине декабря 1876 г. герцог и герцогиня Мальборо в сопровождении лорда и леди Черчилль с двухлетним ребенком по имени Уинстон сели на пакетбот «Коннот» и отбыли в направлении Ирландии. Пройдет много лет, прежде чем Уинстон Черчилль поймет всю сложную взаимосвязь событий, вызвавших этот отъезд; впрочем, на тот момент в любом случае никто им особенно не интересовался…

Никто, если не считать его няню. Рэндолф и Дженни Черчилль, несомненно, понимали, что светская жизнь не позволит им серьезно заниматься ребенком. Впрочем, сыну лорда бонна полагалась непременно, положение обязывало. Но судьбе было угодно, чтобы лорд и леди Черчилль наняли великолепную женщину, что многое поменяло. Ее звали миссис Эверест, и следует признать, что это имя превосходно соответствовало стоявшей перед ней задаче…

II. Блестящий двоечник

Новому вице-королю и его свите устроили в Дублине роскошный прием. Уже несколько десятилетий Ирландию будоражило движение за автономию, которое политически проявлялось в Лондоне в парламентских дебатах, а фактически осуществлялось на месте через террористические акции фениев[9 - Фении – члены тайных организаций «Ирландского революционного братства» (ИРБ), основанного в 1858 г. и боровшегося за независимость Ирландии. Действовали в самой Ирландии, в Великобритании, а также в США, Канаде, странах Южной Америки (среди ирландских эмигрантов). – Прим. переводчика.]. Все эти события разворачивались на фоне катастрофического экономического упадка: после великого голода 1840-х, унесшего половину населения страны на глазах у остававшихся равнодушными англичан, привычной долей ирландцев были нищета и эмиграция. Первая аграрная реформа была принята еще в 1870-м, но по ее положениям большая часть угодий по-прежнему оставалась в руках богатых английских землевладельцев, которые управляли ими издалека. Политическое движение подпитывалось, таким образом, протестами против экономического и социального неравенства, усиленными трехсотлетней религиозной враждой ирландцев-католиков и колонистов-протестантов.

В сложной обстановке новый вице-король, герцог Мальборо, добился заметных успехов: политическая напряженность ослабла, а экономическая ситуация немного улучшилась. В 1878 г. в Ирландии снова начался голод, поскольку непрекращавшиеся дожди уничтожили урожай картофеля, от которого главным образом зависело выживание страны. Герцогиня Мальборо лично занялась этой проблемой и запустила кампанию по сбору средств в пользу голодающих Ирландии. При поддержке английской прессы ее «фонды спасения» смогли собрать 135 000 фунтов – колоссальную по тем временам сумму. На эти деньги закупили продовольствие, одежду, топливо и семена. Королева Виктория была столь впечатлена, что направила герцогине письмо с поздравлениями…

В Ирландии Рэндолф Черчилль был занят больше, чем когда-либо прежде в Англии. Разместившись с семьей в Малом дворце[10 - La Petite Residence, дословно – «малая резиденция». – Прим. переводчика.] в непосредственной близости от внушительной резиденции вице-короля, он принимал там представителей практически всех ирландских политических партий и внимательно выслушивал каждого. Как секретарь «фондов спасения» своей матери, как личный секретарь своего отца и как член парламентской комиссии по изучению вопросов системы школьного образования Рэндолф исколесил Ирландию из конца в конец и составил довольно точное представление об экономических и социальных реалиях страны.

Для молодого депутата, который никогда не скрывал своих политических амбиций, Ирландия была прекрасным трамплином. Находясь проездом в родном округе Вудсток, он выступил с речью столь же яростной, сколь и яркой, напугав почтенных членов правительства консерваторов: «В Ирландии назрели важные и срочные проблемы, на которые правительство не обращало внимания, не расположено обращать внимания и, возможно, даже не имеет намерения когда-либо обратить внимание. Пока эти проблемы будут оставаться незамеченными, правительство продолжит наталкиваться на стену сопротивления ирландцев». Резонанс, вызванный этой речью в Лондоне, вынудил его отца, вице-короля, написать министру по делам Ирландии, что его сын озвучил лишь свою личную позицию. Он также добавил: «Единственное оправдание, которое я могу найти для Рэндолфа, это то, что он помешался или просто-напросто находился под парами местного шампанского или бордо».

Естественно, ирландское шампанское и бордо здесь были ни при чем, хотя Рэндолф ими не пренебрегал: «Я не переставал пить, – признавался он, – сначала умеренно, а потом уже безо всякой осторожности». Впрочем, в Ирландии он находил для себя и другие радости: регаты, охота или ловля лосося. Неудивительно, что первыми воспоминаниями маленького Уинстона стали постоянные отлучки отца и конечно же матери: «Отец и она постоянно скакали на своих огромных конях, и порой все ужасно волновались, когда то один, то другая запаздывали с возвращением на несколько часов». «То один, то другая…» Уже очень рано Уинстон стал
Страница 5 из 47

замечать, что родители редко возвращались вместе. Отсутствие матери ребенок переживает еще сильнее, чем отсутствие отца. Одним из его первых категорических требований было: «Я не хочу, чтобы мама уезжала. Если она уедет, я побегу за поездом и запрыгну в него!» Но мама уезжала часто и очень мало заботилась о маленьком Уинстоне…

Все дело в том, что красавица Дженни очень быстро открыла для себя, что проводить время в Дублине можно не хуже, чем в Лондоне или Париже, – бесконечные приемы, балы, спектакли, скачки, да еще и охота на лис, на которой можно было наслаждаться чудесными ирландскими пейзажами и расширять круг знакомств. Ее часто видят в обществе красивого молодого офицера – подполковника Джона Стренджа Джослина, владевшего обширными угодьями в окрестностях Дублина, и когда в феврале 1880 г. у Дженни родится второй сын, она назовет его Джоном Стренджем. Конечно же, почему не попробовать увидеть в этом совпадение… довольно причудливое, но очевидно, что леди Черчилль могла принять на свой счет слова знаменитой современницы: «Мой муж меня столько обманывал, что я даже не знаю, от него ли мой сын». Добавим также, что вторым сыном Дженни занималась не больше, чем первым, ибо, как объяснит Робер Родс Джеймс: «За яркой красотой и живостью скрывались глубокий эгоизм и легкомыслие».

Но старший сын никогда не судил ее за это строго: «Моя мать сверкала, как вечерняя звезда. Я ее нежно любил, но издалека». В действительности маленький Уинстон не был одинок: в Малом дворце в Феникс-парке сына лорда и леди Черчилль окружала армия слуг, и первой была няня – очень преданная и очень грузная миссис Эверест по прозвищу Вум: «Миссис Эверест была моей наперсницей, я изливал ей все мои горести». И точно, горестей хватало: с одной стороны, у мальчика были слабые легкие, в условиях влажного климата Ирландии он был часто прикован к кровати гриппами и бронхитами; с другой – это был крайне непоседливый ребенок, вечно набивающий себе шишки и рискующий свернуть себе шею; наконец, по собственному признанию, он был «трудным ребенком», чьи капризы, упрямство и вспыльчивость часто отталкивали от него окружающих, и в первую очередь собственных родителей, которые никогда не задумывались, что их подчеркнутое безразличие в определенной степени способствовало такому положению дел…

И только няне удавалось, не без труда, ладить с Уинстоном. Каждое утро она водила его на прогулку в Феникс-парк, когда Черчилли жили в Ирландии, а после их возвращения в Лондон в 1880-м – в Гайд-парк, музей Тюссо и на пантомимы. В детской она тайно присматривала за Уинстоном, пока он играл с неисчерпаемым запасом оловянных солдатиков, с которыми соседствовали другие сокровища. И именно миссис Эверест сумела привить ему азы чтения: «Она принесла мне книгу с названием “Чтение без слез”, которое в моем случае себя не оправдало. Это была ежедневная каторга, и все это мне казалось очень утомительным и нудным».

Но такие занятия оказались цветочками. В 1881 г., когда Уинстону исполнилось семь лет, родители решили отдать его в школу, остановив выбор на интернате Святого Джорджа в Эскоте – очень модной в те времена частной школе, очень дорогой и очень строгой. В интернате их сына должны были подготовить к поступлению в колледж Итон. Для ребенка это стало тяжелым ударом: «В конце концов, мне было всего семь, и я был так счастлив в моей детской среди моих игрушек. А теперь ничего, кроме уроков, семь или восемь часов в день, а потом футбол или крикет». Многие дети пережили подобное, но очень немногие были столь же упрямы, как Уинстон Спенсер Черчилль. Школьные годы стали затяжной войной…

Начнем с того, что между интересами ребенка и предметами, считавшимися фундаментальными в системе школьного образования того времени, существовал явный разрыв. Основу программы составляли математика, греческий и латинский языки, к которым Уинстон испытывал полное отвращение, несомненно, потому, что никто не посчитал нужным объяснить их полезность: «Когда ни мой разум, ни мое воображение, ни мой интерес не были задействованы, я не желал и не мог учиться». Так что результаты по этим предметам были плачевны, и, кроме того, отстающий ученик быстро обнаружил аллергию на экзамены: при проверках знаний его охватывал паралич, он чувствовал себя физически больным. Наконец, возник вопрос дисциплины, вернее недисциплинированности, в области которой он как раз достиг заоблачных высот: в школе Сент-Джордж его оценки по поведению дошли от «очень рассеянного» до «невыносимого». Демонстрируя смелость в нарушении порядка и дисциплины, несносный мальчишка участвует во всех драках, краже сахара из буфетной и разрывает в клочки соломенную шляпу директора. Вызовы авторитету руководства обычно вознаграждались ударами хлыста, которые щедрой рукой и не без садистского удовольствия раздавал директор школы преподобный Х. У. Снейд-Киннерсли. Следы ли этих экзекуций открыли глаза лорду и леди Черчилль? Но так или иначе летом 1884 г. они забрали сына из школы Сент-Джордж и перевели его в маленький интернат в Брайтоне. Предполагалось, что тамошний воздух будет здоровее для слабых бронхов мальчика, да и преподавал в этой школе знающий врач и добрый друг семьи доктор Робсон Руз.

Морской воздух Брайтона действительно оказался целебным, а пансион сестер Томсон – определенно более человечным, чем школа Сент-Джордж, но юный Уинстон и там показал себя все тем же хулиганом: по итогам первого триместра он был 29-м из 32 учеников по поведению, а в следующем и во все остальные, сколько их было, – самым последним в классе! И хотя его отметки несколько улучшились, в дневнике находим красноречивую запись: «Оценки настоящего бюллетеня практически не имеют значения, ибо частые отсутствия в классе сделали крайне затруднительным какое-либо соперничество с другими учениками». Действительно, Уинстон находил себе массу других занятий: коллекционировал марки, регулярно ездил верхом, возился с бабочками и красными аквариумными рыбками, увлекался пантомимой и театром и даже сам играл во многих пьесах, несмотря на легкое заикание и сильную шепелявость. Для своего возраста он много читал, писал лучше своих товарищей, но это обстоятельство не умаляло отчаяния его преподавателей. Вот отрывок из письма к матери, который позволяет легко понять его настроения: «Пока мне нечем заняться [во время каникул], я не прочь немного поработать, но когда я чувствую, что меня заставляют, это уже против моих принципов». У преподавателя танцев, как и у других педагогов, о Черчилле остались немеркнущие воспоминания: «Это был маленький рыжеволосый ученик, самый гадкий в классе. Я даже думал, что это был самый гадкий ребенок в мире». Вот какой могла бы стать его эпитафия, поскольку в марте 1886 г. Уинстон заработал себе воспаление обоих легких, что вызвало опасение летального исхода, но хороший врач Руз был начеку и спас мальчика в последний момент, in extremis…

Весной 1888-го Уинстон должен был поступить в колледж. Как всем Спенсерам Черчиллям, ему полагалось отправиться в Итон, но этому воспротивился доктор Руз: сырость туманных берегов Темзы была противопоказана мальчику со слабыми легкими, так что в итоге выбрали Хэрроу, недалеко от Лондона. Однако
Страница 6 из 47

предстояло еще пройти вступительные экзамены, а молодой человек экзаменов не выносил, тем более что проверялись знания всего лишь трех предметов – ненавистных математики, греческого и латыни! На экзамене по латинскому языку он сдал чистый лист, по остальным предметам ответы были немногим лучше. При выходе с экзаменов Уинстона стошнило. Полный провал… Но его приняли! Уинстон простодушно заключил, что директор колледжа за видимой оболочкой полного невежества сумел угадать в нем скрытые способности. Трогательная наивность! Его преподобие Уэллдон, директор Хэрроу, всего лишь посчитал неудобным отказать в приеме сыну лорда Рэндолфа Черчилля…

Но и у снисхождения есть границы. Уинстона поместили в 3-е (и последнее) отделение 4-го и (последнего) класса. Он сразу же проявил себя достойным этого назначения: его латынь была нулевой, знания греческого ограничивались алфавитом, французский оставался тарабарским, а о математике и говорить нечего; кроме того, он открыто и подчеркнуто презирал крикет и футбол, бывшие в Хэрроу священными видами спорта. Поведение также ничуть не улучшилось, и, как сообщал его преподаватель Генри Дэвидсон в письме к леди Черчилль от 12 июля 1888 г.: «Уинстон постоянно опаздывает на занятия, теряет книги, бумаги и различные иные предметы. Он настолько аккуратен в своей неаккуратности, что я действительно не знаю, что делать». Только вежливость и дипломатичность помешали господину Дэвидсону добавить, что юный Уинстон – грубиян, наглец и задира, нарушающий все правила колледжа. Зато новоиспеченный студент очень серьезно относился к своему альбому с почтовыми марками, своим двум собакам и к выращиванию шелковичных червей; он увлекался также столярным делом, фехтованием, стрельбой из ружья, верховой ездой, скачками и курил как паровоз. Бабушка Уинстона по материнской линии Клара Джером, навестив внука в колледже, описала его как «маленького злого бульдога с рыжими волосами».

Не было никого, кто бы с ней не согласился, так как только очень опытный глаз мог разглядеть в этом ужасном шалопае кого-то еще, кроме обыкновенного двоечника. Но просто внимательный глаз уже мог бы увидеть в нем глубоко несчастного ребенка… Откровенно говоря, у Уинстона были все основания быть несчастным: с одной стороны, как и в Эскоте и Брайтоне, его здоровье оставляло желать лучшего – с вечными бронхитами, болезнью печени, приступами невыносимой зубной боли (многие зубы пришлось вырвать), мигренями, болями в глазах, приступами депрессии, грыжей в паху, к чему следует добавить раны и шишки, сопровождающие всякого драчуна, ушибы от падений с лошади и сотрясение мозга при неудачном приземлении с велосипеда. Помимо прочего, наследник Черчиллей во всех смыслах, Уинстон постоянно страдал от нехватки денег; мать, сама великий эксперт в этой области, ругала его в письмах: «Ты просто дырявое решето», что абсолютно бесспорно. Правда и то, что он завел себе дорогостоящие хобби, что отвратительное питание в английских public schools стало притчей во языцех и нужно было тратиться на нормальную еду, что джентльмену полагалось раздавать многочисленные чаевые, что услуги дантиста и окулиста стоили баснословно дорого и что сигареты и выпивка также достаются не бесплатно… Как бы там ни было, но юноша находился в вечном поиске денег, клянча их у матери, у отца и даже у своей няни…

Однако была и еще одна причина, которая, несомненно, объясняет все остальное: как и в Эскоте и Брайтоне, Уинстон не перестает упрашивать родителей приехать его повидать. Многие годы он пишет им трогательные письма, заранее планирует их приезды, готовит пантомимы, концерты, номера с фокусами, выставки рисунков, играет в театральных постановках и участвует в спортивных состязаниях – все в надежде заинтересовать их, и почти всегда тщетно. За два года учебы в Эскоте мать навещала его дважды, что намного чаще, чем отец. За четыре года в Брайтоне она приезжала четыре раза, а отец – всего один, и хотя дважды проезжал через Брайтон в ходе предвыборных кампаний, но так и не нашел времени повидать сына… В Хэрроу, который был от Лондона всего в получасе езды на поезде, мать виделась с ним шесть раз за четыре с половиной года, а отец приехал один-единственный раз – по срочному вызову директора колледжа! Случалось также, что мать обещала его навестить, а потом меняла свои планы, не предупредив, и Уинстон дни напролет напрасно ждал ее приезда… Когда он возвращался домой на каникулы, то чаще всего ему сообщали, что батюшка изволили-с уехать за границу или колесят-с по стране в ходе избирательной кампании, а матушка гостит у друзей, и хорошо еще, если те не оказывались где-нибудь в Дублине или Париже. Утешить его могли только вернейшая из верных миссис Эверест и младший брат Джек[11 - На самом деле – Джон, но в кругу домашних его звали Джек.], который также отнюдь не был избалован родительской лаской. Последнее обстоятельство хотя бы избавило Уинстона от мук ревности. Мысль о том, что подобное катастрофическое пренебрежение могло тем или иным образом сказаться на психологическом развитии или успеваемости их сына, по всей видимости, никогда не посещала лорда и леди Черчилль. Не от их ли безразличия возник «black dog» – периоды черной меланхолии и депрессии, от которых Уинстон страдал всю свою жизнь? И хотя такое отношение было практически семейной традицией Спенсеров Черчиллей, легче от сознания преемственности поколений не становилось.

Вернувшись из Ирландии, лорд Рэндолф с головой ушел в бурлящий водоворот политики. Парадоксально, но именно поражение консерваторов на выборах и возвращение в правительство Гладстона в 1880 г. выдвинули Рэндолфа Черчилля на передний план. Пока его партия оставалась у власти, этого кипучего молодого человека держали на расстоянии, особенно после рокового дела Эйлесфорда. Но как только партия консерваторов была изгнана из правительства и Дизраэли покинул палату лордов, острослов и эрудит Рэндолф, отличавшийся к тому же феноменальной памятью, занял скамью оппозиции и бесспорно проявил талант. Его поддерживали всего лишь три настоящих соратника: дипломат Генри Драммонд Вольф, адвокат Джон Горст и молодой Артур Бальфур, племянник лорда Солсбери. Эту великолепную четверку с некоторой долей преувеличения окрестят «четвертой партией»[12 - После либералов, консерваторов и ирландских националистов.]. Но как подметил А. Л. Роуз: «Если их и было всего четверо, то шуму они делали за все сорок, а времени занимали, как сто сорок…»

Самым красноречивым, самым энергичным и гибким до оппортунизма был, без сомнения, Рэндолф Спенсер Черчилль. Он прежде других сообразил, что стоявшей на грани распада партии консерваторов следует пойти в народ, обратиться к массе городских буржуа, которым только что предоставили право голоса, и даже к фермерам, которым это право также не замедлят даровать. «Старая гвардия» его партии напрасно высмеивала эту «демократию в стиле тори» и лозунг, придуманный самим инициатором кампании: «Доверься народу, и народ доверится тебе»; последующие события (и избиратели) подтвердили правоту лорда Рэндолфа.

Его блестящие и саркастичные речи в парламенте, его триумфальные предвыборные турне, поддержанные «Лигой первоцвета»[13 -
Страница 7 из 47

«Лига первоцвета» – крайне консервативный клуб, созданный в 1883 г. Рэндолф Спенсер Черчилль стал одним из его основателей. В то же время его жена и мать открыли дамский политический салон с тем же названием и теми же взглядами. В тексте обе «лиги» рассматриваются как единое целое. – Прим. переводчика.] (душой которой были его мать и жена), его постоянные призывы к реформам и демократизации, его яростная критика экономической, социальной, внешней и ирландской политики либералов и выпады против замшелых пеньков из собственной партии сделали его к 1884 г. одним из самых популярных политиков в королевстве.

Когда в 1885 г. консерваторы формировали временное правительство под председательством лорда Солсбери, оказалось уже невозможно держать Рэндолфа Черчилля вне игры, и его назначили государственным секретарем по делам Индий. В следующем году, после победы консерваторов на выборах, которой они в значительной степени были обязаны популярности и гибкости Рэндолфа Черчилля, лорд Солсбери не мог не отдать тому одно из главных министерств. Лорд Рэндолф стал министром финансов и лидером палаты общин. Ему исполнилось всего тридцать шесть лет, и это был апогей его карьеры. В Брайтоне один двенадцатилетний мальчик был преисполнен радости; он несколько месяцев боролся за победу консерваторов, подталкивая соучеников примкнуть к «Лиге первоцвета» и увещевая всех взрослых от преподавателей до инструктора по плаванию голосовать за «человека с подкрученными усами» – своего отца, которого он так сильно любил и так мало знал…

Увы! За вершиной скрывается пропасть. За время своего неудержимого восхождения лорд Рэндолф Черчилль нажил немало врагов как среди либералов, так и среди консерваторов, и жертвы его красноречия и лавирования терпеливо ждали часа возмездия. Впрочем, злейшим врагом лорда Рэндолфа был он сам – резкий, высокомерный, мстительный, импульсивный, безрассудный, впадающий то в восторженность, то в уныние, чрезмерно самоуверенный и считающий себя незаменимым. Кроме того, лорд Рэндолф заражен сифилисом, болезнь прогрессирует, и ее проявления все труднее скрывать. В 1881 г. у него случился первый приступ паралича, не оставивший внешних следов, но, несомненно, повлиявший на психику, уже ослабленную крайним нервным напряжением и чрезмерным употреблением спиртного.

Все это позволяет объяснить необъяснимое: 20 декабря 1886 г. лорд Рэндолф Черчилль, превосходный лидер палаты общин, уважаемый руководитель Министерства финансов, которого королева Виктория буквально на днях назвала «истинным государственным мужем», направляет лорду Солсбери прошение об отставке! Он намеревался таким образом вынудить премьер-министра, отклонившего его программу сокращения налогов и расходов на армию, пересмотреть свое решение. Но демарш был сделан столь поспешно, без малейшего согласования с коллегами по кабинету министров или политическими сторонниками, что дерзкий замысел с треском провалился: устав от настырного министра, беспрестанно вмешивавшегося в чужие дела и домогавшегося верховенства среди коллег, Солсбери принял отставку и подыскал замену. Карьера Рэндолфа была разрушена одним ударом. Низвергнутый к положению простого депутата, оставленный большинством своих политических друзей, он лишь эпизодически выступает в парламенте, больше времени проводит на бегах и подолгу живет за границей. И все это время за ним издалека следит его главный обожатель – маленький несносный и драчливый двоечник. Его сын. Мальчик никогда не видел отца, когда тот был знаменит; теперь, когда лорд Рэндолф покинул политическую авансцену, он его не увидит тем более.

Что до отлучек леди Черчилль, то они, разумеется, объяснялись постоянной поддержкой, которую она оказывала супругу во всех избирательных кампаниях. Но объяснялись только отчасти. В действительности, как и до того в Париже, Коувсе, Лондоне или Дублине, ветреная Дженни проводила большую часть времени на балах, на охоте, за игрой и на светских обедах. Следует признать, что у нее также было много любовников, обычно (но не всегда) высокопоставленных – дипломатов, офицеров, политиков, артистов и рантье самых разных национальностей: австрийцев, англичан, французов, американцев, немцев и итальянцев. Надо ли говорить, что она тоже была любовницей принца Уэльского? Это было просто неизбежно, учитывая склонность к женскому полу Его Королевского Высочества, привлекательность леди Черчилль и любвеобильность, отличавшую их обоих… Возмущали ли юного Уинстона интрижки матери? Абсолютно нет, и он был совершенно прав, поскольку все эти связи ему очень пригодились впоследствии. Но на тот момент мать, сверкавшая всегда в его глазах, как «вечерняя звезда», походила скорее на метеор.

Поглощенные своими делами родители не имели времени узнать получше собственного сына, которого все преподаватели единодушно описывали им как неуправляемого и неисправимого невежу, и сформировали свое суждение о нем по поверхностным оценкам педагогов. Но мы-то с вами никуда не торопимся, поэтому познакомимся с мальчиком за них. И вот первый сюрприз: горе-ученик читает гораздо больше своих товарищей; в девять лет проглатывает «Остров сокровищ», в одиннадцать его не оторвать от записок путешественников, публикуемых в газетах, в двенадцать он зачитывается приключенческими романами Генри Райдера Хаггарда, а на свой тринадцатый день рождения просит подарить ему «Историю американской гражданской войны» генерала Улисса Симпсона Гранта! В четырнадцать лет он открывает для себя «Историю Англии» Томаса Бабингтона Маколея, затем перейдет к книгам Уильяма Мейкписа Теккерея, Уильяма Уордсуорта и прочим столпам библиотеки колледжа. Все эти произведения, как правило, не были включены в школьную программу, но когда уже в Хэрроу преподаватель проводил семинар о Ватерлоо, он никак не ожидал, что рыжий балбес раскритикует его доклад, приводя цитаты из источников, с которыми не был знаком сам лектор! К тому же Уинстон очень рано заметил, что унаследовал от отца отличную память, и он уже в Брайтоне использовал свой дар, играя в бесчисленных театральных постановках по произведениям классических авторов от Аристофана до Шекспира и Мольера. Но его родители не снизошли почтить своим присутствием эти представления, и он отказался от театра, хотя на всю жизнь сохранил блестящие актерские способности. Ну а своей памяти он находил и иное применение: в тринадцать лет двоечник из Хэрроу удостоился почетного приза за прочтение наизусть тысячи двухсот стихов из сборника «Песни Древнего Рима» Маколея без единой ошибки! В дневнике этого отстающего ученика не указали, что он поправлял своих преподавателей, когда те ошибались, цитируя английских поэтов. Феноменальная память Уинстона Спенсера Черчилля никогда не переставала поражать его современников.

Нашелся и еще один талант, причем почти что случайно: в течение первых трех триместров в Хэрроу юный Уинстон прозябал в самом низшем классе среди самых неспособных учеников, но этих тупиц следовало чем-то занять, пока гордость колледжа углубляла знания греческого и латыни, поэтому двоечников препоручили преподавателю английского языка (родной речи) мистеру
Страница 8 из 47

Сомервеллу. Как вспоминал Уинстон: «Его задачей было преподавать самым глупым ученикам самый несущественный предмет – как писать по-английски, всего-то. И он знал, как за это взяться, он учил так, как никто и никогда. Именно на этих занятиях я усвоил строение английской фразы, а это дело благое». Навык оказался крайне полезным: Уинстон быстро сообразил, что его просьбы к родителям прислать денег чаще достигали цели, если были написаны на безупречном английском. В них теперь можно было найти выражения вроде «да не откажет господин Казначей в милостивом предоставлении субсидий» или «по здравом размышлении ассигнования надлежит сохранить за бенефициаром». Впрочем, английскому языку находилось и иное применение: так, Уинстон заключил взаимовыгодное соглашение с учеником выпускного класса, постигнувшего все премудрости латыни, но не умевшего писать сочинения на родном языке; теперь один диктовал другому сочинения на английском, а тот переводил на латинский фразы из заданных упражнений. Наконец, Уинстон опробовал перо журналиста, направив несколько заметок в школьную газету «Хэрровиан» под псевдонимами Junius Junior («юный Юний») и De Profundis («из глубины души»). Стиль – классический, тон – полемический, юмор – язвительный, все в точности как в выступлениях лорда Рэндолфа Черчилля перед палатой общин, что не случайно. Естественно, Уинстон с гордостью отправляет опубликованные заметки своему отцу, и лорд Рэндолф иногда снисходит до того, чтобы их прочитать…

На самом деле Уинстона никогда не переставляли восхищать и манить две вещи, причем обе считались в Хэрроу самыми что ни на есть презренными. Первая – политика. Во все времена она занимала в семье даже слишком большое место. С детских лет, проведенных Уинстоном в замке Бленхейм, она была главной темой разговоров, что вели за столом старого герцога Мальборо, его дедушки. Приверженность к семейной политической традиции и партии консерваторов была такова, то Уинстон написал в «Мемуарах»: «В 1880-м [ему тогда не было и шести] нас всех отстранил от власти Гладстон». Маленький Уинстон восхищается Дизраэли, всей душой ненавидит Гладстона и с десяти лет жадно читает газеты, чтобы быть в курсе всех перипетий политической борьбы. Само собой разумеется, он очень внимательно следит за восхождением своего отца, заполняет целые альбомы посвященными ему газетными вырезками и карикатурами, а письма к матери часто заканчиваются фразами вроде: «Надеюсь, что консерваторы возьмут верх. Что вы думаете по этому поводу?» и еще: «Я счастлив узнать, что папу избрали в Паддингтоне с таким большим отрывом». Зная, что отец живет одной лишь политикой, одиннадцатилетний мальчишка пишет ему: «Надеюсь, что ваша речь в Брэдфорде будет иметь не меньший успех, чем ваше выступление в Дартфорде». Он знает наизусть все речи отца, и дело здесь не только в феноменальной памяти, но и в искренней страстной привязанности; достаточно вспомнить его бурные кампании в поддержку «Лиги первоцвета» во время выборов 1886 г. Возвращаясь из Хэрроу на каникулы, Уинстон нередко встречает политических друзей своего отца, таких как Джон Горт или сэр Генри Драммонд Вольф, и с обожанием слушает их рассказы о последних парламентских баталиях. Кроме того, Эдуард Марджорибанкс, его дядя[14 - Эдуард Марджорибанкс, 2-й барон Твидмут, – видный государственный деятель и лидер Либеральной партии, женился в 1873 г. на леди Фанни Октавии Луизе, дочери Джона Спенсера Черчилля, 7-го герцога Мальборо, и таким образом приходился зятем лорду Рэндолфу Черчиллю и дядей Уинстону Черчиллю. – Прим. переводчика.], был не кем иным, как «главным врагом» – вождем либеральной фракции в парламенте и доходчиво объяснял юноше политические взгляды противоборствующей партии. Наконец, стоит упомянуть о любовниках матери, благодаря которым Уинстон мог воочию и из первых рядов наблюдать многие значимые события своего времени: принц Уэльский приглашает его на королевскую яхту, когда в 1887 г. на ней празднуют юбилей королевы Виктории; четыре года спустя граф Кински, любимец матери (самый любимый из любовников), берет его с собой в «Кристал-Палас» встречать кайзера Вильгельма II, прибывшего с визитом. В следующем году он мог встретить за отцовским обеденным столом многих самых выдающихся политических и государственных деятелей: Бальфура, Чемберлена, лорда Розбери, Герберта Эскита или Джона Морли. Он отправится в палату общин, где будут вестись яростные дебаты, чтобы прежде всего послушать отца, но также и Остена Чемберлена и даже своего старого недруга Гладстона, «большого белого орла, свирепого и в то же время великолепного», который, к большому удивлению, вызовет у него восхищение. Будут и другие неожиданности, как, например, когда депутат от либералов спустя всего несколько минут после крепчайшей перебранки с его отцом представится Уинстону и очень любезно поинтересуется, что юноша думает об этих дебатах… Как видим, Уинстон Черчилль еще до совершеннолетия неплохо и очень предметно узнал английскую политическую жизнь. У него родилось тайное желание в свою очередь войти в парламент, чтобы сражаться плечом к плечу с отцом, как Остен Чемберлен и Герберт Гладстон, и вот тогда Рэндолф Черчилль, наконец, сможет поверить в сына, сделать его своим помощником, союзником и, возможно, когда-нибудь даже другом… «Мне казалось, – напишет впоследствии Уинстон, – что вот он – ключ ко всему, или почти ко всему, ради чего стоило бы жить…» В апреле 1891 г. Рэндолф уехал в длительную поездку по Южной Африке. Он рассчитывал поправить здоровье, а также поохотиться и вложить деньги в шахты. «Дейли джиогрэфик» выплатила ему солидную сумму под обещание написать подробные отчеты о своих дорожных впечатлениях, которые впоследствии были опубликованы как серия очерков в нескольких номерах газеты. Вернувшись в Лондон в январе 1892 г., он снова с головой ушел в бурлящий политический водоворот. Сын радовался его успехам: «Полагали, что он быстро вернет себе позиции в парламенте и своей партии, утраченные в результате отставки шесть лет назад. Не было человека, кто разделял бы эти надежды более пылко, чем я».

Но у нашего школяра была и вторая страсть, проявившаяся еще раньше любви к политике, – оружие и армия. С ними связано одно из самых первых воспоминаний детства, восходящее к 1878 г. Это было в Ирландии, во время открытия его дедом, вице-королем, статуи лорда Гуга: «Я помню большую темную толпу, всадников в красивой униформе, канаты, натягивавшие коричневое с искрой полотно, и старого герцога, моего великолепного деда, обращавшегося к толпе громким, командным голосом. Я даже запомнил одну фразу: “…и залпом всесокрушающего огня он скосил вражеские ряды”. Я отлично понимал, что он говорил о войне и сражениях и что “залп” – это когда солдаты в черных шинелях с грохотом стреляли в Феникс-парке, где я их часто видел, когда няня водила меня на утреннюю прогулку. Таково мое первое четкое воспоминание».

Даже замечательно четкое, если учесть, что Уинстону тогда было четыре годика…[15 - В действительности – шесть; сын Уинстона Черчилля указал на неточность в мемуарах отца: «Когда папе исполнилось пятьдесят пять, его память была по-прежнему цепкой и точной, хотя и не всегда
Страница 9 из 47

безупречной. Так, например, она подвела его с первым воспоминанием, которое произошло не в 1878 г., когда ему только исполнилось четыре года, а в феврале 1880 г., всего за несколько недель до возвращения из Ирландии». – Прим. переводчика.] Но мы уже поняли, что это был необычный ребенок. Он не был старше, когда слушал разговоры о фениях, кампаниях Оливера Кромвеля в Ирландии и конечно же подвигах своего прославленного предка Джона Черчилля, 1-го герцога Мальборо. По возвращении из Ирландии он увлекся войной с зулусами, которая тогда была в самом разгаре. Уинстон разглядывал газетные иллюстрации: «Зулусы убивали много наших солдат, но гораздо меньше, чем наши солдаты убивали зулусов, если судить по картинкам». Ему потребовалось еще два года, чтобы научиться читать тексты и понять, что на самом деле все обстояло несколько сложнее[16 - На первом этапе войны, начавшейся в январе 1879 г., англичане потерпели тяжелые поражения. При Изандлване были полностью уничтожены шесть рот 24-го полка, и британцам пришлось временно отступить на исходные, довоенные позиции; позже у Хлобане англичане были разбиты снова. Потери зулусов в обоих сражениях были существенно меньше. На втором этапе войны ситуация стала обратной. – Прим. переводчика.]. Он увлеченно читал рассказы о гибели принца Империи[17 - Наполеон Эжен Луи Жан Жозеф Бонапарт, принц Империи и сын Франции, – единственный ребенок Наполеона III и императрицы Евгении Монтихо. Последний наследник французского престола. Служил в британской армии в чине лейтенанта, добровольцем отправился на войну и был прикомандирован к Главному штабу британской армии в Зулуленде. Убит при проведении рекогносцировки в окрестностях Улунди 1 июня 1879 г., за месяц до окончания войны. На теле двадцатичетырехлетнего принца обнаружили 31 рану от зулусских ассегаев (копий с широкими наконечниками), его опознали только по шраму на бедре. – Прим. переводчика.] и трагической судьбе Гордона в Хартуме[18 - Мусульманский лидер Махди объявил в Судане священную войну против неверных. Генерала Чарлза Джорджа Гордона направили в Хартум для эвакуации в Египет живших в Судане европейцев, но генерал был противником сдачи Судана и вместо бегства организовал оборону. Его отряд защищал осажденный город 317 дней, но в ночь с 25 на 26 января 1885 г., за два дня до прибытия подкреплений, Хартум пал. Генерал Гордон был убит на ступенях своего дворца. – Прим. переводчика.], а также о гражданской войне в США и франко-прусской войне 1870 г., которые на тот момент были самыми последними широкомасштабными конфликтами[19 - Последним широкомасштабным конфликтом на тот момент в действительности была русско-турецкая война 1877–1878 гг. за освобождение Болгарии, которая едва не переросла в новую войну России и Великобритании, видевшей в усилении русских угрозу Индии, и спровоцировала англо-афганскую войну. Для британца Уинстона Черчилля недавнее поражение Константинополя имело несоизмеримо большее значение, чем падение Парижа девять лет назад. – Прим. переводчика.]…

Само собой разумеется, что маленький Уинстон играл в войну со своими кузенами, как и любой мальчишка его возраста. Но он очень серьезно относился к этой забаве. Уинстон всегда был заводилой. В Бамстеде, поместье родителей, он сколотил из досок настоящую крепость, с воротными башнями и подъемным мостом. В центре была сооружена мощная катапульта, способная посылать на большое расстояние… зеленые яблоки; за неимением зулусов ими обстреливали коров, если те неосмотрительно выходили на линию огня… Уинстон обожал смотреть военные парады, ходить в военно-исторические музеи, посещать крепости или боевые корабли; его письма полны набросков пушек, униформы, кораблей и полей сражений. Но не стоит забывать о главном: годам к пяти он собрал в своей детской впечатляющую коллекцию оловянных солдатиков, которой особенно гордился: «В конечном итоге я собрал около 1500 солдатиков, всех одного размера, всех только британцев, составивших одну пехотную дивизию и кавалерийскую бригаду». Это если не считать еще нескольких орудий, стрелявших горошинами и камешками по вражеской армии, которой командовал его младший брат Джек. «Это был один из самых грандиозных спектаклей, – вспоминала его двоюродная сестра Клара Фрюен, – и проводился он с чрезвычайной серьезностью, выходившей за рамки обычной детской игры».

Так оно и было, Уинстон Черчилль сам написал: «Оловянные солдатики задали курс всей моей жизни». В один прекрасный день его отец (а нам известно, какое безграничное уважение он внушал мальчику) согласился принять оловянный парад – событие исключительной важности: «Все войска были выстроены в боевом порядке для атаки. С чарующей улыбкой отец минут двадцать опытным глазом изучал эту картину, которая и в самом деле была впечатляющей, после чего он спросил меня, не хотел бы я служить в армии. Я подумал, что было бы чудесно командовать армией, поэтому тотчас согласился, и был немедленно пойман на слове. Многие годы я верил, что отец благодаря своему опыту и интуиции сумел угадать во мне задатки военного гения, но впоследствии мне рассказали, что он всего лишь посчитал, что я слишком глуп, чтобы стать адвокатом».

Незначительные причины, большие последствия… Но с той поры Уинстон Черчилль поставил перед собой ясную и четко определенную цель, и теперь ей были подчинены все его действия. После завершения первого учебного года в Хэрроу он поступает на специальные курсы при колледже, на которых готовят к экзаменам в военное училище. Это дополнительные занятия, сверх обычной программы, к которой он по-прежнему проявляет ограниченный интерес. Как отметит один из преподавателей: «Он занимался, только когда сам решал поработать, и только теми предметами, которые ему нравились». Военная подготовка, «the military class», привлекала тем сильнее, что в программе был сделан упор на изучение истории и английского языка – его любимых дисциплин. Кроме того, Уинстон был членом стрелкового клуба, проводившего занятия по стрельбе и тактические военные учения. «Как-то в день больших маневров, – вспоминал его преподаватель, – он подошел ко мне и попросил назначить его моим адъютантом. Он проявил просто потрясающую энергию». И если футбол Уинстону всегда казался скучным, а велосипед так и не покорился (потом он продал двухколесную машину, чтобы купить бульдога), то его все больше привлекали виды спорта, ценимые в армии: верховая езда, бокс, плавание и фехтование. И вот летом 1889 г. этот тщедушный и болезненный коротышка (1,66 м) выигрывает командные соревнования по плаванию. И что еще удивительнее, в возрасте семнадцати лет он побеждает всех противников на соревнованиях между колледжами по фехтованию, причем большинство соперников намного старше и опытнее его. Родители не потрудились приехать даже на вручение кубка: леди Черчилль отдыхала в Монте-Карло, лорд Черчилль – на скачках… Их сын на это почти не обиделся.

Знания Уинстона в области математики не позволяли надеяться на поступление в Вулвич, где готовили будущих офицеров артиллерии и инженерных войск. Преподаватели посоветовали остановить выбор на Сандхёрсте, выпускавшем лейтенантов для пехоты и кавалерии. Для зачисления в это училище требовалось
Страница 10 из 47

пройти предварительный отбор, а затем сдать вступительный экзамен. Через год, в июне 1890 г., Уинстона допустили на первый отборочный тур, который он, ко всеобщему удивлению, успешно прошел, поскольку многие соискатели, даже старше его, провалились самым жалким образом. Правда, ему сильно повезло: в тот год латинский не был включен в обязательную программу, сочинение было задано на тему гражданской войны в США[20 - 1861–1865 гг.] (одну из его самых любимых), а карта, что его попросили начертить, была картой Новой Зеландии, которую он по чистой случайности выучил в последний день перед тестом…

Теперь оставалось сдать основной экзамен, а он был существенно сложнее: помимо французского и химии, в список обязательных предметов входили английский, математика и… латынь. В первый раз в жизни Уинстон трудился дни напролет со всем возможным усердием. Г-н Майо, один из лучших преподавателей математики в колледже, даже взялся заниматься с ним дополнительно. Но этого оказалось недостаточно: летом 1892-го семнадцатилетний абитуриент проваливает вступительный экзамен. Через четыре месяца он повторяет попытку, и… снова неудача. Его отец, всегда державший Уинстона за дурачка, заявил, что нисколько не удивлен, но удивиться ему все же пришлось, когда с ним не согласился директор колледжа преподобный Уэллдон. Этот почтенный человек в конце концов сумел понять, что дневники юного Уинстона давали весьма искаженное представление о его истинной ценности, от него не укрылись также изменения в поведении и прилежании бывшего двоечника. Вот почему он написал лорду Рэндолфу, что третья попытка обязательно завершится успехом, только порекомендовал препоручить сына лучшему профессиональному «подготовителю» – капитану Уолтеру Х. Джеймсу. После некоторых колебаний (услуги капитана стоили недешево) Рэндолф Черчилль ответил согласием, и Уинстон покинул Хэрроу, чтобы отправиться на переподготовку в престижную кузницу будущих бакалавров. «Это была система интенсивного натаскивания, – вспоминал он, – и считалось, что после нее уже было просто невозможно не попасть в армию, если только ты не был имбецилом от рождения».

…Или не погиб, ибо именно этой участи едва избежал Уинстон Черчилль еще прежде, чем сумел воспользоваться услугами капитана Джеймса. Уинстон, которому только что исполнилось восемнадцать, играл в поместье невестки лорда Рэндолфа возле Бурнемута в жандармов и воров [казаки-разбойники] со своими двоюродными братьями. Ускользнув от одного и второго, он оказался в середине пятидесятиметрового моста, перекинутого через глубокий овраг, заросший деревьями. В этот момент он заметил, что преследователи ждут его по обоим концам моста. Чтобы не быть схваченным, он вскочил на парапет и прыгнул на верхушку сосны, надеясь соскользнуть по стволу вниз, но не рассчитал и упал с девятиметровой высоты, оставшись лежать на земле. Уинстон находился в коме трое суток. Помимо других увечий врачи обнаружили у него тяжелую травму поясницы. Однако Черчилли с болезнью не шутили: родители привезли с собой отличного доктора Руза и известного хирурга. Уинстон отделался двумя месяцами постельного режима. Подготовка у капитана Джеймса в равной степени пострадала как от этого происшествия, так и от проснувшегося влечения к политике: едва поправившись, Черчилль живо заинтересовался попыткой своего отца вернуться на олимп власти и ходил на все его выступления в палате общин. Несчастный капитан Джеймс был в отчаянии и уже хотел отступиться от непосильной задачи. И был неправ: в июне 1893 г. с третьей попытки Уинстон Черчилль был принят в Сандхёрст – немного труда, много везения и некоторые незаурядные способности…

Вполне могло статься, что Уинстон так никогда бы и не поступил в Сандхёрст, да и вообще куда-либо. В то лето он проводил каникулы в Швейцарии. Прогуливаясь в лодке по озеру Леман, он и его товарищ решили искупаться и скоро обнаружили, что ветер отогнал лодку очень далеко, а до берега было не доплыть. «В тот день, – вспоминал Уинстон Черчилль, – я видел смерть так близко, как никогда». Вот здесь он слукавил: ее он увидит еще ближе, и не раз. Уинстон сумел из последних сил доплыть до лодки и спасти товарища (его еще в Хэрроу знали как прекрасного пловца).

Незадолго до этого приключения он получил поздравления с поступлением в Сандхёрст от всех родственников, за исключением родителей. Письмо, в конце концов полученное от отца, было особенно резким; из-за низких отметок на экзамене Уинстон не мог поступить в пехоту, и ему оставалась более затратная служба в кавалерии, поэтому возмущенный лорд Рэндолф отчитал сына: «Твой эпический подвиг поступления в кавалерию обойдется мне в лишних 200 фунтов в год. Если ты не расстанешься с твоим праздным, бессмысленным и бесполезным образом жизни, который ты вел во все время учебы и в последние месяцы, ты станешь обычным отбросом общества, одним из тех бесчисленных неудачников, что выпускают “public schools” [частные школы], и ты погрязнешь в жалком, несчастном и пустом существовании».

Быть может, это проекция? И действительно, портрет очень напоминает самого лорда Рэндолфа в молодости и еще больше того, кем он боялся стать в ближайшем будущем. И потом, в письмах встречаются странные противоречия, позволяющие предположить, что болезнь, мучившая его без малого десять лет, уже серьезно угрожала умственным способностям. Сознавал ли это Уинстон? Конечно нет. Он ответил отцу: «Я очень расстроен, что вызвал ваше неудовольствие. Своим трудом и поведением в Сандхёрсте я постараюсь исправить ваше мнение обо мне».

III. Прощание в слезах

1 сентября 1893 г. Уинстон Спенсер Черчилль, преисполненный энтузиазма, переступил порог Королевского Военного училища Сандхёрст. Первые инструкторы его энтузиазма не разделяли, ибо новый курсант норовил оспаривать их приказания, не отличался прилежанием и пунктуальностью и не обладал подходящими физическими данными для марш-бросков с полной выкладкой. Поэтому его сразу зачислили в «золотую роту» – взвод отстающих.

Надолго он там не задержался, поскольку обучение в Сандхёрсте быстро пробудило в нем интерес: никакой математики, греческого, французского и латыни, только пять основных дисциплин – тактика, фортификация, топография, военное право и административное управление. Все это ему очень нравилось. Теория напоминала лекции в Хэрроу, и благодаря великолепной памяти он все усваивал без особых усилий; практика казалась продолжением детских и отроческих игр в войну: рытье траншей, возведение укреплений, установка мин и заграждений, подрыв железнодорожного полотна, строительство мостов или их уничтожение, составление карт местности, разведка и патрулирование – все его бесконечно привлекает. В программе много времени отводилось занятиям по стрельбе из револьвера, винтовки и даже пушки, фехтованию и особенно верховой езде – страсти всей его жизни. Он научится ездить без седла, стремян и поводьев, вольтижировать и брать высокие барьеры. Уже через несколько недель после поступления Уинстон считался одним из лучших наездников в Сандхёрсте, а он еще только развивал свое мастерство.

Как и в Хэрроу, у молодого Уинстона в то же время была масса других занятий: он читает
Страница 11 из 47

все газеты, следит за перипетиями парламентской жизни, делает крупные ставки на скачках, постоянно пишет отцу с матерью, стараясь вызвать интерес к себе, прилежно посещает мюзик-холлы, выступает с первой публичной речью (в защиту проституции во имя свобод!), часто появляется на светских приемах и вечно оказывается на мели… Как и в Хэрроу, у него множество проблем со здоровьем: ужасные зубные боли, не дающие сомкнуть глаз по ночам, бесконечные бронхиты, осложненные чрезмерным курением, невыносимые мигрени, боли в спине – следствие частых падений с лошади, огромные волдыри, которые порой не дают сесть в седло, надоевшая грыжа и больная печень, якобы испорченная отвратительным питанием в Сандхёрсте, но явно ставшая жертвой злоупотребления алкоголем.

Следует знать все это, чтобы по достоинству оценить результаты юнкера Уинстона Черчилля по итогам первого экзамена в декабре 1893 г.: он в числе лучших, набрав 230 очков из 300 по военной администрации, 276 по военному праву и 278 по тактике… Даже его поведение признано «хорошим», правда, с замечанием «недостаточно пунктуален». От этого недостатка он так и не избавится…

Для Уинстона Черчилля, привыкшего за многие годы к роли двоечника, это окрыляющие результаты. Какими бы спартанскими ни были условия жизни в Сандхёрсте (работа по четырнадцать часов в день; минимум комфорта; отсутствие горячей воды; ужасная, даже по английским меркам, пища), избалованный сын лорда с ними превосходно свыкся, проникся уважением к армейской дисциплине и завел множество друзей. «Тяжелый, но счастливый опыт, – подведет он итог своей учебы годы спустя, пожалев только об одном: при всех своих достоинствах программа Сандхёрста не включала в себя стратегию: – На занятиях нам не дозволялось заглядывать за границы поля зрения младшего офицера, но меня иногда приглашали на обеды в школу Генерального штаба, что была от нас всего в миле. Там учились самые блестящие офицеры нашей армии, которых готовили к высшим командным должностям. Вот там оперировали дивизиями, армейскими корпусами и даже целыми армиями».

Уинстон Черчилль всю свою жизнь сожалел, что его не посчитали достаточно способным для изучения стратегии. Это сожаление впоследствии разделяли многие офицеры Генерального штаба Его Королевского Величества, сталкивавшиеся в ходе обеих мировых войн с нахрапистым подходом к вопросам высокой стратегии. Но в те далекие годы у нашего героя были другие приоритеты. Еще в первом триместре в Сандхёрсте его пригласили на обед и торжественный молебен в 4-й гусарский полк Ее Величества Королевы, командиром которого был прославленный ветеран Афганской кампании и старый друг Рэндолфа Черчилля полковник Джон Брэйбазон[21 - Джон Артур Генри Мур-Брэйбазон был в чине подполковника. Он участвовал во второй, победоносной, англо-афганской войне 1878–1880 гг. – Прим. переводчика.]. Престиж полковника, внимание, лестное для юнкера, отличная выправка гусар, великолепие их формы, очарование кавалерии, превосходный обед (и портвейн…) произвели сильное впечатление на молодого Уинстона. В начале 1894 г. он принимает для себя решение поступить по окончании Сандхёрста в 4-й гусарский полк, заручившись поддержкой самого полковника Брэйбазона. Увы! Рэндолф желал видеть сына пехотным офицером и уже выхлопотал у герцога Кембриджского место в его 60-м стрелковом полку. «Мне прекрасно известно, – писал лорд Рэндолф, – что Брэйбазон один из лучших солдат нашей армии, но ему не следовало сбивать с пути этого мальчика и предлагать ему поступить в 4-й гусарский». Уинстон был послушным сыном, и все осталось как прежде… на тот момент.

«Став юнкером, – вспоминал Уинстон, – я обрел в глазах отца новый престиж». И, по-видимому, это правда: лорд Рэндолф, находясь в тяжелом финансовом положении, тем не менее распорядился приобрести для Уинстона все книги, которые ему потребуются, а также оплатил дополнительные уроки верховой езды в Кимберли, которые оказались полезнее всего. Почти безропотно он оплатил бесчисленные долги сына и даже снизошел написать ему, дав несколько отцовских советов: «Много не кури, много не пей и ложись спать пораньше». Наконец, он время от времени приглашает Уинстона провести вместе уик-энды в обществе его товарищей по Консервативной партии или приятелей с ипподрома, которым он представляет сына обычно следующими словами: «Он пока еще не бог весть что, но все же славный малый».

От такой формулировки призадумаешься. Лорд Рэндолф редко упускал случай принизить своего сына, о чем свидетельствуют суровые письма: «До чего же ты глуп, что не можешь обращаться ко мне “мой дорогой отец” и снова сюсюкаешь “мой милый папочка”. Это кретинизм». Или вот: «То, что ты пишешь, просто глупо. Я верну тебе твое письмо, чтобы ты мог время от времени полюбоваться на твой тяжелый стиль второгодника». Незадолго до этого Рэндолф написал своей матери, герцогине Мальборо: «Я вам уже не раз говорил, что Уинстон никак не может претендовать на ум, знания или какую-либо способность к планомерному труду». Зная это, лучше понимаешь, что стоит за печальной констатацией сына: «Если я осмеливался хотя бы заикнуться, что между нами могли бы установиться партнерские отношения, он немедленно приходил в ярость. И когда однажды я предложил помочь его личному секретарю составить несколько писем, он бросил на меня такой взгляд, что я застыл на месте». Сложно понять почему, но Рэндолф Черчилль продолжал считать своего сына полным кретином. Однако униформа юнкера Сандхёрста производила большое впечатление в салонах, ее замечали, тогда как самого Рэндолфа – все меньше и меньше, так что он рассчитывал с ее помощью поправить свои дела.

Увы, этого было явно недостаточно, хотя еще год назад многие были убеждены, что лорд Рэндолф триумфально вернется в политику, и у них были для этого все основания: по возвращении из Южной Африки бывший лидер «четвертой партии» и глашатай «демократического торизма», казалось, обрел второе дыхание и со свойственным ему прежде красноречием и пылом обрушился на проект либералов «Гомруль»[22 - Гомруль (англ. Home Rule, буквально – самоуправление, автономия) – программа автономии Ирландии, предусматривавшая создание ирландского парламента и национальных органов управления при сохранении над Ирландией верховной власти Великобритании.]. В 1894 г. победа была уже близка: старик Гладстон, признавший свое поражение после провала его проекта ирландской автономии в палате лордов, подал королеве прошение об отставке. Новым премьер-министром стал лорд Арчибальд Филипп Примроз Розбери, либерал, противник гомруля и один из самых преданных друзей Рэндолфа Черчилля. Но для последнего все было уже слишком поздно. Вот уже несколько месяцев, как его противники, равно как и политические союзники, должны были признать очевидное: лорд Рэндолф не более чем тень прежнего самого себя. Его выступления в палате общин с каждым разом становились все более невразумительными; он терял линию мысли, и под конец его уже посещали галлюцинации, он корчился в судорогах и временами впадал в безумие. Очень немногие знали истинные причины – и его сын еще менее прочих[23 - До 1990-х гг. версии смерти лорда Рэндолфа Черчилля от сифилиса придерживалось
Страница 12 из 47

большинство историков, и сам Уинстон Черчилль разделял это мнение. Но по результатам продолжительных и тщательных исследований архивных материалов и записей лечащих врачей, проведенных американским доктором Джоном Мазером, было установлено, что наиболее вероятной причиной смерти отца Уинстона была левосторонняя опухоль головного мозга. – Прим. переводчика.], – но абсолютно все не могли не заметить последствий: «И не было ни ширмы, ни ухода в тень, – печально заметил лорд Розбери, – он незаметно умирал, оставаясь на виду у всех».

Именно по этой причине его мать и супруга посчитали необходимым срочно убрать его с политической арены, где он выглядел жалко и только зря растрачивал силы. Врачи, и в первую очередь верный доктор Руз, советовали годик-другой отдохнуть, и Дженни решила отправиться с мужем в длительное кругосветное путешествие. Их сопровождал доктор Кейт, чтобы оградить больного от всяких случайностей. 27 июня 1894 г. троица отправилась в путь. На вокзале их провожали премьер-министр лорд Розбери и, разумеется, дети – Джек и Уинстон, которые были ошеломлены и расстроены его безумным видом, по-прежнему не подозревая, какой недуг гложет их отца.

Путешествие через США, Японию, Гонконг, Сингапур и Бирму стало для четы затянувшимся кошмаром, поскольку состояние лорда Рэндолфа быстро ухудшалось; впадая попеременно то в агрессию, то в прострацию, он явно утратил рассудок. К концу ноября доктору Кейту удалось убедить Дженни прекратить эту пытку и спешно вернуться домой. В то время Уинстон, только что окончивший Сандхёрст с отличием (выпущен двадцатым из ста тридцати), посетил доктора Руза, который приоткрыл ему часть правды о состоянии здоровья его отца. «Я и не представлял себе, – напишет он матери, – насколько тяжело болен отец». Но когда родители вернутся в Лондон в канун Рождества, он будет знать еще больше: доктор Руз признается ему, что его отец обречен. Лорд Рэндолф проживет еще месяц в состоянии невменяемости с краткими периодами просветления сознания и мирно угаснет утром 24 января 1895 г.

Кончина отца разметала в прах все надежды Уинстона: «Так рассеялись все мои мечты установить с ним товарищеские отношения, войти вместе с ним в парламент и поддержать его в борьбе. Мне оставалось лишь продолжить его дело и защищать его память». Именно это он и сделает, написав длинную апологию лорда Рэндолфа, подражая его стилю и поведению и усвоив политические предпочтения и устремления человека, которым восхищался больше, чем кто-либо другой. Вряд ли можно сказать лучше, чем Уильям Манчестер: «Редко встретишь человека, вложившего в сына столь мало внимания и получившего от него подобные посмертные дивиденды преданности». Впрочем, ничто не проходит бесследно, и сыновья скорбь Уинстона скрывала более сложные чувства, которые он сам довольно ясно выразил, признавшись Фрэнку Харрису: «Он меня никогда не слушал. Никакие товарищеские отношения с ним были невозможны, несмотря на все мои усилия. Он был настолько зациклен на самом себе, что никто другой для него просто не существовал». На вопрос Харриса, любил ли он своего отца, Уинстон отвечал: «И как бы я мог? Он обращался со мной как с идиотом, он рычал на меня, стоило мне лишь задать ему вопрос. Я всем обязан матери и ничем – отцу».

Помимо долгов, Рэндолф оставил сыну весьма тревожное наследие: большинство не знало истинных причин его ранней смерти, для детей они также были загадкой. И вот Уинстон заподозрил, что Черчилли обречены умирать молодыми: три брата Рэндолфа умерли во младенчестве, четвертый, Джордж, маркиз Блэндфордский, скончался в возрасте сорока восьми лет, а сам Рэндолф ушел из жизни в сорок шесть. Не стал ли причиной какой-то наследственный порок? Младший брат Джон, прозванный в семье Джеком, едва не умер при родах, да и у самого Уинстона было хрупкое здоровье. Он заключил, что жить ему на этом свете остается недолго и у него мало времени, чтобы оставить после себя достойную память. Много лет спустя его критики справедливо увидят в нем «молодого торопыгу», но не разберутся в мотивах этой спешки.

«Главное, что теперь я сам был хозяином моей судьбы», – констатировал Уинстон со смешанным чувством горечи и гордости. Его первым решением взрослого человека было освободиться от обязательств перед герцогом Кембриджским, командиром 60-го стрелкового полка, о зачислении в который договорился отец. Правда, месяцев за пять до выпуска Рэндолф написал сыну, что тот должен отказаться от всякой мысли служить в кавалерии, но при том добавил: «В любом случае, пока я жив» – обычная стилистическая фигура для предостережения. В последние дни жизни, в момент временного просветления сознания, он даже прошептал: «Ты уже достал себе лошадей?», что могло косвенно указать на изменение его отношения к карьере сына… впрочем, как и на полное безразличие к происходящему. Но Уинстон теперь мог рассчитывать на помощь матери: «Она вскоре стала моим горячим сторонником. Мы работали вместе как равные, скорее как брат и сестра, нежели как сын и мать». Без всякого сомнения, сестринские чувства в Дженни были развиты намного сильнее материнского инстинкта… В любом случае, для решения вопроса с 60-м стрелковым хватило простого письма от матери: герцог Кембриджский галантно удовлетворил просьбу очаровательной леди Черчилль, и ее сын был освобожден от всех обязательств. В начале февраля 1895 г. Уинстон Черчилль, произведенный в корнеты[24 - Чин Уинстона Черчилля часто указывают как «младший лейтенант», но правильнее использовать звания той исторической эпохи: в пехоте – подпоручик, в кавалерии – корнет. В сочетании с «гусарский» или «уланский» звание «младший лейтенант» звучит просто нелепо. – Прим. переводчика.], прибыл для несения службы в 4-й гусарский полк, расквартированный в Альдершоте.

Служба в любимом полку вовсе не была синекурой: молодой офицер ежедневно проводил в седле четыре часа, а то и все восемь; к вечеру все тело ломило так, что нельзя было ступить и шагу. Он также отвечал за подготовку и состояние тридцати человек и тридцати лошадей, участвовал в бесконечных парадах и смотрах, не говоря уже про ежедневные занятия стрельбой из карабина, игру в конное поло и скачки с препятствиями. Впрочем, были и приятные стороны: по утрам денщик приносил завтрак в постель, дважды в день горячая ванна, бесконечные банкеты, где все собутыльники были консерваторами, как и он сам, превосходная закуска, обильная выпивка – хотя полковник Брэйбазон каждый раз интересовался у интенданта, в какой аптеке он покупает шампанское, такая уж у него была привычка. В довершение полковник проникся большой симпатией к сыну своего старого друга Рэндолфа: они сидели за одним столом на праздничных обедах и часто встречались в выходные на приемах и вечеринках.

Жизнь кавалерийского офицера должна была бы прийтись по вкусу Уинстону Черчиллю, но он скоро понял, что у него другие устремления. С одной стороны, жалованье корнета в сто двадцать фунтов в год являлось мизерным для потомка герцогов Мальборо, у которых расточительство передавалось по наследству. С другой стороны, он осознал, что какой бы приятной и интересной ни была военная жизнь, она совершенно не оставляла ему времени на чтение и
Страница 13 из 47

самообразование, обрекая на «состояние умственного застоя». Наконец, стоит вспомнить о его детских мечтах, когда отец спросил, не желает ли он служить в армии: «Я подумал, что было бы чудесно командовать армией, поэтому тотчас согласился». Корнет Черчилль подсчитал, сколько времени пройдет, прежде чем младший офицер Ее Величества сможет оказаться во главе армии (а мы помним, что он верил, что жить ему оставалось всего ничего). «Чем больше я узнаю жизнь военного, – писал он матери, – тем больше она мне нравится, но и тем больше я убеждаюсь, что мое призвание не в ней». Дело в том, что в Уинстоне Черчилле, достойном сыне своего отца, продолжала жить сильнейшая тяга к политике…

Летом 1895 г. либеральное правительство лорда Розбери оказалось в меньшинстве, и на последующих выборах к власти пришли консерваторы. Никто не был этим удовлетворен более Уинстона, и на большой торжественный банкет в честь нового правительства, устроенный в Девоншир-Хаусе, было просто невозможно не пригласить сына лорда Рэндолфа, уже знакомого с большинством присутствовавших министров. Он подолгу беседовал с ними, любовался их мундирами и завидовал их полномочиям: министр или государственный секретарь мог действовать, отдавать распоряжения, оказывать прямое влияние на ход событий, отстаивать интересы королевства в Европе и во всем мире. Что мог бы противопоставить этому величию младший гусарский офицер? Путь к власти лежал через палату общин, а чтобы занять депутатское кресло, требовалось иметь определенное состояние, каковое имелось у кузена Санни, 9-го герцога Мальборо, за первыми выступлениями которого в парламенте Уинстон следил с завистью и восхищением. «Такая прекрасная игра, как политика, – писал он матери, – стоит того, чтобы потерпеть, пока на руках не окажется хорошая карта и можно будет рвануться вперед». В ожидании козырей оставалось достойно принять временное невезение, тем более что для отважного молодого человека, жаждущего приключений и сражений, служба в кавалерии имела свои плюсы, а 4-й гусарский полк в следующем году должен был отправиться в Индию. Там-то он уж сумеет отличиться, и кто знает, не откроет ли ему военная слава двери в парламент или даже в правительство? Всю жизнь Уинстон Черчилль принимал свои желания за действительность… И редко ошибался.

Для двадцатилетнего Уинстона 1895 г. стал годом траура. Вслед за кончиной отца и бабки по материнской линии Клары Джером тяжело заболевает верная нянюшка Вум. Оставшись без места, она уехала к сестре в Айслингтон, куда Уинстон – долг платежом красен – присылал ей временами немного денег. Узнав о ее болезни, он примчался к ней и срочно вызвал доктора, но было уже слишком поздно: Вум умерла от перитонита на следующий день. Уинстон, организовавший достойные похороны, был сражен и подавлен, ведь для него и брата Джека миссис Эверест была второй матерью, да и первой тоже.

В конце лета офицеры 4-го гусарского получили отпуск на два с половиной месяца. Всякий уважающий себя человек должен был провести их охотясь на лис, но Уинстон, как всегда, оказался на мели и не мог себе этого позволить. Впрочем, у него и так имелись другие планы: во всем полку ни один младший офицер еще ни разу не был в бою, благо со времен Крымской войны прошло уже сорок лет, а с экспедиций в Египет и Афганистан набежало почти десять[25 - Со времени Крымской войны шанс понюхать пороха выпадал английским офицерам все же чаще, чем полагает автор: англо-иранская война 1856–1857 гг., вторая «опиумная война» в Китае 1856–1860 гг., восстание сипаев в Индии в 1857–1858 гг., участие в Мексиканской экспедиции 1862 г., подавление тайпинского восстания в Китае в 1862 г., англо-абиссинская война 1866–1868 гг., пятая и шестая войны с Ашанти (Ганой) в 1863 и 1873–1874 гг., англо-зулусская война 1878–1879 гг., вторая англо-афганская война 1878–1880 гг., первая Англо-бурская война 1880–1881 гг., англо-египетская война 1882 г., англо-суданская война с Буньоро на стороне Буганды (королевства в Уганде) 1894 г. – Прим. переводчика.]. Можно представить себе, каким уважением у товарищей и каким успехом у женщин должны были пользоваться ветераны военных походов. И вот Уинстон, уже лет пятнадцать мечтавший о подвиге, сгорал от нетерпения принять боевое крещение. Не это ли основа самой профессии? Увы! Как назло, девятнадцатое столетие завершалось в удручающем спокойствии и мире; во всей бескрайней империи великой королевы Виктории не было ни малейшей подходящей войнишки… По счастью, оставались еще заграничные войны, одна такая как раз разворачивалась в испанской колонии на Кубе[26 - В 1890–1899 гг. в мире произошел двадцать один военный конфликт. С 1896 г. за оставшиеся до конца столетия четыре года англичанам пришлось воевать еще пять раз. – Прим. переводчика.]. Прославленный маршал Мартинес Кампос во главе семитысячного корпуса только что отправился на этот остров усмирять повстанцев, которые уже несколько лет вели кровавую партизанскую войну против испанских захватчиков[27 - Так в тексте. В действительности испанцы не могли быть захватчиками для испанских колонистов Кубы (коренное население истреблено за триста лет до этого конфликта). Причиной гражданской войны стало чрезмерное повышение метрополией пошлин на экспорт. – Прим. переводчика.]. Для Черчилля это была отличнейшая возможность отличиться: пока его сослуживцы зря теряют время, гоняясь за млекопитающими из семейства собачьих, он, достойный потомок великого герцога Мальборо, познает искусство войны на поле брани.

Уинстон готовился к своей кампании с образцовой обстоятельностью. Он уже подбил отправиться вместе с ним в это опасное приключение одного из сослуживцев, корнета Реджиналда Барнса; уговорить мать оплатить дорогу до Кубы было лишь чуточку труднее. Предстояло еще убедить испанцев разрешить им въезд, а британские власти – выезд. Вот тут-то и пригодились отцовские связи, благо послом Великобритании в Мадриде был не кто иной, как сэр Генри Драммонд Вольф, видный член «четвертой партии» и старый товарищ лорда Рэндолфа; естественно, что сэр Генри ни в чем не может отказать сыну покойного друга и без промедления отправляется к испанскому министру иностранных дел поговорить об Уинстоне. Вот она, магия отношений на высоком уровне: герцог Тетуанский тут же обещает добыть рекомендательное письмо от военного министра и пишет еще одно от себя лично маршалу Мартинесу Кампосу, который очень кстати оказывается его близким другом. С такими покровителями оба искателя приключений могли рассчитывать на самый радушный прием, тем более что испанские власти были обрадованы интересом к их операциям со стороны британских военных, один из которых был не кем-то там, а потомком того самого Мальборо. Кто знает, не последует ли за этим дипломатический (читай: военный) союз с Лондоном? Именно по этой причине британское начальство двух корнетов проявило гораздо меньше энтузиазма; полковник Брэйбазон посоветовал им обратиться к главнокомандующему лорду Уолсли, который принял их довольно сдержанно: с одной стороны, если пресса преподнесет поездку двух офицеров как официальную миссию, то в парламенте разразится нешуточный скандал; с другой – отказать сыну лорда Рэндолфа было неловко, а вызвать
Страница 14 из 47

неудовольствие леди Черчилль недостойно джентльмена. Лорд Уолсли, поколебавшись, дал свое согласие и направил корнетов к генералу Чапману, начальнику службы военной разведки. Тот выдал им карты местности и поручил собрать сведения военного характера. Учитывая, что конфликты в тот период были редки, любая информация о методах и результатах применения оружия в боевых условиях действительно представляла большую ценность…

Следуя во всем по стопам отца, Уинстон отправился в редакцию газеты «Дейли джиогрэфик», издавшей четыре года назад путевые заметки лорда Рэндолфа про Южную Африку. Уинстон заключает с издателями аналогичный договор: ему заплатят пять гиней за каждое письмо, отправленное с «кубинского фронта». До сего времени он писал лишь любительские статьи для газеты Хэрроу и Сандхёрста, да еще отправил несколько полемических писем для читательской рубрики «Таймс», вот и весь его творческий опыт; ну а в этот раз он уже будет настоящим журналистом по совместительству и сможет сам оплачивать свои расходы.

И вот 2 ноября два приятеля отправляются в Нью-Йорк на борту пакетбота «Лукания». В Соединенных Штатах предполагалось провести всего полтора дня и отбыть на Кубу без проволочек. Но у Дженни в Новом Свете друзей и знакомых было не меньше, чем в Старом, и она снабдила сына адресом полезного человека в Нью-Йорке – видного адвоката Бурка Кокрана, члена Конгресса и… любовника леди Черчилль. Этот милый человек оказался гостеприимнейшим хозяином. Он ввел молодых людей в светское общество Нью-Йорка и показал им все, что их заинтересовало, от броненосного крейсера до военной академии Вест-Пойнт. В результате господа офицеры и не заметили, как пролетело восемь дней. В Гавану они добрались только 20 ноября. Там их ждали более спартанские условия, но не менее радушный прием: рекомендательные письма из Мадрида произвели большое впечатление, и британских наблюдателей немедленно доставили в Санта-Клару, где расположился штаб маршала Мартинеса Кампоса.

Маршал охотно согласился оказать содействие молодым офицерам: если они желают принять участие в боевых операциях, то могут присоединиться к пехотной колонне генерала Суареса Вальдеса, еще утром выдвинувшейся в направлении Санкти-Спиритуса, что в шестидесяти километрах к югу. Чтобы не глотать пыль на марше, с колонной решили встретиться уже в пункте назначения. К месту предстоящих боев добирались сначала на поезде до Сьенфуэгоса на южном побережье, затем морем до Туны и потом снова поездом на север до Санкти-Спиритуса – всего двести пятьдесят километров и три дня пути. На четвертый день должны были подойти четыре батальона генерала Суареса. Все прошло по плану, и в назначенный день генерал любезно принял корнетов Черчилля и Барнса, в которых (как и его начальство) видел знак моральной поддержки со стороны Великобритании испанской операции по умиротворению острова. Генерал был только рад, что английские офицеры пожелали присоединиться к его колонне. На следующий день отряд выдвинулся к укрепленной деревне Арройо Бланко на северо-востоке.

Последующие десять дней прошли в переходах, марш-бросках, засадах и перестрелках в дебрях влажных и враждебных джунглей Матанзаса. Тяжелая жизнь, полная опасностей и приключений, которой Черчилль, по собственному признанию, был просто очарован. Его желание оказаться под пулями исполнилось быстро и даже сторицей: пули порой пролетали в каких-то миллиметрах от головы[28 - Свой 21-й день рождения Уинстон отмечал в испанской маршевой роте в кубинских джунглях. В разгар устроенной по такому случаю небольшой пирушки кубинская пуля выбила кусочек цыпленка прямо из руки именинника. – Прим. переводчика.]. Удивляясь каждый раз, что остался жив, казалось бы, в безвыходной ситуации, Уинстон объяснял свое везение тем, что партизаны стреляли плохо, а удирали быстро; испанские солдаты, напротив, казались ему хорошо подготовленными, а их отвага и выносливость были выше всяких похвал. Испанские офицеры не ложились даже под самым плотным огнем противника, считая для себя недостойным прятаться в укрытиях; Уинстон считал себя обязанным последовать их примеру, чтобы не уронить чести. Перенесенные вместе опасности сплотили британцев и их гостеприимных хозяев, установив между ними отношения братства по оружию; между перестрелками, на марше и привалах они на ломаном французском обменивались взглядами на вооружение, тактику и политику. Уинстон вынес из кубинской экспедиции много ценных сведений, любовь к сигарам и ронкоттелю – ромовому коктейлю. Генерал Вальдес удостоил обоих своих гостей ордена Красного Креста – дипломатический шаг, но вместе с тем и знак признания бесспорной личной храбрости британцев.

Однако корнет Черчилль отправился на Кубу еще и в качестве репортера, и в этом качестве оказался в щекотливой ситуации: если он встанет на сторону повстанцев, обидит новых друзей, отплатив им черной неблагодарностью, а если поддержит испанцев, то поставит в затруднительное положение британское правительство, вызвав возмущение американских и английских читателей, которые в большинстве своем симпатизировали мятежникам. Решив эту дилемму, Черчилль проявил удивительные для своего возраста объективность, практицизм, стратегическое мышление и политическое чутье. И что же он в итоге поведал в своих пяти «письмах с фронта», напечатанных «Дейли джиогрэфик» в декабре и январе под заголовком «Восстание на Кубе»? Если испанцы мастера скрывать правду, то кубинские повстанцы горазды выдумывать небылицы; партизан поддерживает население, они очень мобильны и превосходно информированы обо всех передвижениях врага, но это недисциплинированные и нестойкие бойцы, бахвалы и скверные стрелки, неспособные взять хотя бы один город, имеющий какое-то значение. Испанские солдаты храбры, дисциплинированны и выносливы; их офицеры великолепно обучены и отважны, но островная администрация чрезвычайно коррумпирована на всех уровнях; операции в джунглях столь же дороги, сколь и неэффективны, поскольку ведутся против противника, умело использующего местность и способного нанести неожиданный удар и выйти из боя, когда пожелает. При таком положении дел война может затянуться и истощить скудные ресурсы Испании. Надо ли в таком случае желать победы восставшим? Конечно нет: они могут только разрушать, но не умеют управлять, и только передерутся между собой, окончательно разорив страну. В завершение Черчилль предложил компромиссное решение проблемы, довольно размытое, но в целом весьма напоминавшее план ограниченной автономии. Все это было написано легким языком, с большим юмором, определенной зрелостью взглядов и некоторым предвидением будущего. В свои неполные двадцать два этот корнет осознал то, что французы и американцы поймут только три четверти века спустя: в партизанской войне в заморской колонии победить решительно настроенного противника сугубо военными средствами невозможно, какими бы мощными они ни были…

По возвращении в Англию в конце декабря Черчилль узнал, что его статьи были благосклонно приняты публикой и что британские журналисты приветствовали, не без доли ехидства, появление нового собрата, который,
Страница 15 из 47

по-видимому, владел пером не хуже, чем саблей. «Провести каникулы, сражаясь на чужой войне, – ворчали в “Ньюкасл лидер” от 7 декабря 1895 г., – это слишком даже для Черчилля». Уинстон вернулся в полк, готовившийся передислоцироваться в Индию к осени 1896 г., и к своим любимым занятиям: поло, скачкам, политике и светским раутам. На приемах у лорда Ротшильда, в салонах своей тетки герцогини Лили, богатой американки миссис Адер или леди Черчилль он встречается и заводит знакомства с главными фигурами в правительстве, финансах и армии: лордом Гарнетом Джозефом Уолсли, сэром Фрэнсисом Джёном, Джозефом Чемберленом, Гербертом-Генри Асквитом, Бальфуром, лордом Джеймсом, герцогом Девонширским, лордом Ландсдауном, полковником Брэйбазоном, лордом Бересфордом, генералом сэром Биндоном Бладом, не говоря уже о самом принце Уэльском – широкий круг высокопоставленных лиц, которые позже будут рады ему услужить в память об отце… или о матери.

Но в тот момент они ничем не могли помочь в его новом замысле: корнет Черчилль, начав осознавать все мрачные перспективы девятилетнего изгнания в Индии вдали от английской политики и полей сражений, вбил себе в голову, что ему надо уйти из полка и проявить себя в бою где-нибудь на Крите, в Южной Африке или Судане, не важно, где именно. Он обратился к матери, но на этот раз не помогли даже ее обширные связи. 4 августа 1896 г., всего за месяц до отправки 4-го гусарского полка в Бомбей, Уинстон посылает матери письмо, в котором раскрывает свои честолюбивые планы: «Несколько месяцев в Южной Африке могли бы принести мне медаль и, по всей вероятности, ротный отличительный знак. Оттуда я галопом помчусь в Египет, откуда через год-два вернусь еще с парой наград и смогу сменить саблю на портфель». Министерский портфель? Уже? Рассеянный и вечно спешащий Уинстон даже проскочил депутатский период! Он продолжает: «Я не могу поверить, чтобы при стольких влиятельных друзьях, коими вы располагаете, и всех тех, кто готов сделать что-либо для меня в память об отце, это было бы для меня невозможно». И все же оказалось, что никто не горел желанием видеть Уинстона Черчилля в Южной Африке или Египте, и все высокие чины, к которым обращалась леди Черчилль, посчитали более правильным, чтобы молодой корнет проявил дисциплинированность и последовал за своим полком. Жребий был брошен: 11 сентября 1896 г. Уинстон Черчилль поднялся на борт парохода «Британия», следовавшего в Индию…

IV. Пером и шпагой

Ступив на индийскую землю в начале октября 1896 г., Уинстон Черчилль все еще считал, что прибыл к месту своей ссылки, и его первые впечатления только подкрепляли эту уверенность. При выгрузке на бомбейский причал вечно торопящийся Уинстон схватился за стальное кольцо, врезанное в гранит набережной, в тот самый момент, когда шлюпка стала опускаться вниз на откатывающейся волне; в результате он вывихнул правое плечо, и полученная травма мешала ему потом всю жизнь. И это было только начало. Ужасающая жара Южной Индии, раскаленный и пыльный Бомбей, мир и спокойствие, царящие на всем субконтиненте, произвели на нетерпеливого молодого офицера самое удручающее впечатление.

Впрочем, были и приятные сюрпризы. Когда 4-й гусарский добрался два дня спустя до своих новых казарм в Бангалоре, Уинстон обнаружил, что местечко больше похоже на курорт, чем на гарнизонный городок: буйная растительность, ночная прохлада и величественные бунгало с колоннами для господ офицеров Ее Величества… Ему и двум его лучшим друзьям, Реджиналду Барнсу и Хьюго Бейрингу, досталось самое роскошное из них. На жизнь было грех жаловаться: на свое мизерное жалованье Уинстон держал лакея, метрдотеля, сторожа, дворника, трех носильщиков, двух садовников, четырех прачек и шесть опахальщиков! Со службой тоже все обстояло благополучно: он отвечал за выправку и действия на маневрах тридцати пяти солдат, причем уход за лошадьми, занятия по стрельбе и тактической подготовке всегда были для него не утомительной обязанностью, а настоящим удовольствием. Впрочем, распорядок дня исключал саму возможность переутомления: построение в шесть часов утра, полтора часа в седле на учениях, помывка, завтрак, час на конюшне и… свободное время до 16:30. Уинстон тратил его на чтение, коллекционирование бабочек и разведение роз…

В 16:30 наступало время поло, так как Черчилль с восторгом узнал, что именно эта игра была главным и самым серьезным занятием офицеров гарнизона. Еще со времен обучения в Сандхёрсте и Альдершоте он был предрасположен к этому спорту. Всего через месяц после прибытия 4-го гусарского в Бангалор его команда приняла участие в турнире Хидерабада, играя против 19-го гусарского и нескольких туземных полков. Ко всеобщему удивлению, кубок достался новичкам из 4-го, выигравшим у титулованных чемпионов. Корнет Черчилль, с привязанной к корпусу правой рукой, чтобы плечо снова не вышло из сустава, сыграл в этой победе решающую роль, заслужив уважение однополчан. К тому же именно на этом турнире Уинстон был представлен мисс Памеле Плоуден, сразу внушившей ему столь же пылкие, сколь и платонические чувства.

Превосходный дом, отличные товарищи, спорт, досуг, лошади, бабочки, прекрасная девушка и розы… Чего же еще желать? Но Уинстон был недоволен, находя свою жизнь здесь глупой, пресной и неинтересной: политики нет, войны нет, с влиятельными людьми не познакомиться – чистилище, да и только! Как всегда, Уинстон сгущал краски: прямо в день приезда в Индию он был приглашен на обед к барону Сандхёрсту, губернатору Бомбея, и в последующие месяцы был принят секретарем по внутренним делам индийского правительства, командующим Северного военного округа, верховным судьей Бенгала и рядом других заметных фигур, что для младшего офицера уже очень неплохо. Но этот молодой торопыга был уверен, что не делает в Индии ничего, что могло бы реально способствовать его карьере, и продолжал настойчиво – но по-прежнему безуспешно – добиваться перевода в действующую армию. В конечном итоге ему пришлось скрепя сердце смириться с «совершенно растительной» гарнизонной жизнью, убеждая самого себя, что многим овощам достались грядки похуже.

Однако бездействие Черчиллю было чуждо, и вынужденный отдых в раскаленные дневные часы Бангалора он использовал на самообразование, начатое в Лондоне еще в прошлом году. Из одной лишь тяги к культуре? Не совсем. Из-за школьных отметок лорд Рэндолф всегда его держал за невежду, чем Уинстон был глубоко уязвлен. Дабы наверстать упущенное время, он за семь месяцев прочитал восемь томов «Заката и падения Римской империи» Эдварда Гиббона (кто-то сказал ему, что его отец лестно отзывался о достоинствах этого труда), затем четыре тома «Эссе»[29 - «Critical and historical essays» изданы в 1843 г. и переизданы в год смерти автора, в 1859 г. – Прим. редактора.] и восемь томов «Истории Англии»[30 - Первые два тома «Истории Англии» изданы в 1848 г., третий и четвертый – в 1855 г., пятый (незаконченный) – в 1861 г. В восьми томах сестрой Маколея собраны все его сочинения. – Прим. редактора.] Томаса Бабингтона Маколея, «Республику» Платона, «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита, «Опыт о законе народонаселения, или Изложение прошедшего и настоящего действия этого закона
Страница 16 из 47

на благоденствие человеческого рода» Томаса Роберта Мальтуса, «Две основные проблемы этики» Артура Шопенгауэра, «Происхождение видов путем естественного отбора» Чарлза Дарвина и… тридцать томов «Ежегодного реестра» – хроники событий британской политической и парламентской жизни, происшедших за год. Если наш самоучка читал сразу три-четыре тома разных авторов, то это отнюдь не говорит о поверхностном изучении: все книги испещрены пометками, и Черчилль даже полвека спустя все еще мог процитировать на память целые страницы! Не совершал ли он эти подвиги на книжной ниве, чтобы заслужить хотя бы посмертное уважение отца? Разумеется, нет. Книги выбирались не случайно – история, политика, экономика, развитие конституционализма, парламентские реестры: Черчилль ковал себе оружие, которым однажды сумел бы проложить себе дорогу на британский политический олимп и занять там достойное место для будущей парламентской борьбы. Посещая в Лондоне министров, государственных секретарей, депутатов и лордов, он понял, какое значение имеют эрудиция и знания в области экономики, политики, истории и даже философии. Литература же была менее полезна, именно по этой причине Уинстон не прочитал за семь месяцев ни одного романа.

Примерно в этот период адъютант командующего британским корпусом в Мадрасе артиллерийский капитан Фрэнсис Бингэм, возвращаясь с охоты, повстречал молодого кавалерийского офицера, и пока они скакали рядом, юноша поведал, что не намерен оставаться в армии вечно и что однажды он войдет в парламент и станет… премьер-министром. Капитан Бингэм не запомнил имя своего попутчика, но отметил, что тот курил сигару… То, что человек, с детских лет подавляемый и презираемый собственным отцом, мог быть столь уверен в себе и своем предназначении, убедительно доказывает, что психология не входит в число точных наук.

Весной 1897 г. офицерам 4-го гусарского предоставили «накопившийся» четырехмесячный отпуск в Англии. Многие отказались, благо полк едва успел расположиться на новом месте. Но Черчилль с радостью согласился и 8-го мая отбыл на родину на борту парохода «Ганг», чтобы «насладиться увеселениями лондонского сезона». Он сошел на берег как раз вовремя, чтобы успеть на костюмированный бал в Девоншир-Хаусе, но у молодого корнета, не любившего танцев, были другие планы, вернее, все те же: оказаться на войне офицером или журналистом или войти в парламент. Для реализации первого он мог воспользоваться обширнейшей сетью знакомств своей матушки, а второй ему мог бы помочь осуществить дальний родственник Фиц Рой Стюарт – секретарь ЦК Консервативной партии. Увы! Надежды на военную кампанию рухнули с окончанием греко-турецкого конфликта на Крите[31 - 5 апреля 1897 г. Крит был оккупирован войсками Австро-Венгрии, России, Франции, Италии, Германии и Великобритании, а греко-турецкая война официально закончилась 20 декабря 1897 г. – Прим. переводчика.], а мысли о политике пришлось оставить после того, как кузен Рой подтвердил, что свободных мест нет и само депутатство требует солидного личного капитала…

Но Уинстона утешало, что он сможет обратиться к членам «Лиги первоцвета» Бата на съезде 26-го июля. Сын Рэндолфа Черчилля мог рассчитывать на благосклонный прием в таких кругах, но никто – даже он сам – не ожидал, что первое же его политическое выступление пройдет с таким успехом. Его тщательнейшим образом подготовленная и вызубренная наизусть речь и в самом деле была шедевром красноречия – звенящий призыв к сплочению вокруг консервативных ценностей и цивилизаторской миссии империи, выраженный взвешенными и литыми формулировками, пронизанный аллитерациями и метафорами. Маколей с Гиббоном выглядывали из каждой фразы, но если саркастические выпады против либералов были совершенно в стиле Рэндолфа Черчилля, то добродушные насмешки над ура-патриотизмом были уже чисто уинстоновскими. Это был поразительный успех, вызвавший одобрение политиков и изумление у журналистов…

Но наш оратор даже не успел насладиться своим триумфом, ибо на следующий день до него дошли сенсационные новости из Индии: на северо-западной границе, в «буферной зоне», восстали пуштуны, и в Лондоне решено направить туда экспедиционный корпус из трех бригад под командованием генерала сэра Биндона Блада – того самого генерала, друга отца, что год назад на светском приеме обещал взять Уинстона к себе в первую же кампанию. Спустя 48 часов, отстучав генералу телеграмму с напоминанием об обещании, Уинстон уже садился на пароход в Индию. Он так спешил, что забыл ящик с книгами, свою собаку и клюшки для поло! Ответ генерала застал его уже в Бомбее: на данный момент вакансий нет, но Уинстон может присоединиться как военный корреспондент и получит назначение, как только появится свободная должность… Ясное дело, что должность могла появиться, только если будет убит один из офицеров, а такую возможность на войне исключать нельзя.

Это сообщение вызвало бурную деятельность: Уинстон мчится в Бангалор (два дня пути в южном направлении), чтобы вырвать у начальства отпуск сроком на месяц; шлет телеграмму матери с просьбой добыть для него контракт с какой-либо британской газетой и тут же сам почти случайно становится корреспондентом индийской газеты «Дейли пайонир», вечером 28 августа отправляется на вокзал, откуда ему предстоит преодолеть три тысячи двести сорок пять километров до северо-западной границы. Уинстон берет с собой в дорогу пони, чтобы иметь возможность самостоятельно продолжить путь, если железнодорожное сообщение будет прервано. Во время пятидневного путешествия он напишет матери: «Тщательно все взвесив, я полагаю, что служба в британской армии в молодые годы придаст мне больший политический вес […] и, возможно, повысит мои шансы завоевать популярность в стране. […] И кроме того, при моем бесстрашном характере предстоящие опасности меня только развлекут, а не отвлекут». Весь человек проявился в этих нескольких строках…

На шестой день утром корнет Черчилль прибыл в расположение штаба экспедиционного корпуса в малакандском выступе. Генерал Биндон Блад уже отразил атаки пуштунов на Малаканд, деблокировал форт Чакдары, и его уланы изгнали повстанцев за пределы долины Сват. Но после успешной обороны имперская традиция требовала провести усмирение – карательные экспедиции против племен, участвовавших в восстании. Блад успел подавить пуштунов долины Бунер на востоке и теперь двигался на запад, где жили моманды. Последние имели наглость напасть на его 2-ю бригаду, и Блад приказал ее командиру генералу Джеффри войти в долину Мамунд и разрушить там все аулы, уничтожить посевы и засыпать колодцы. Военному корреспонденту Черчиллю была оказана великая честь сопровождать карателей. Не заставляя себя упрашивать, Уинстон присоединился к бенгальским уланам, приданным бригаде Джеффри для усиления.

Утром 16 сентября 2-я бригада, насчитывавшая тысячу триста сабель, вошла в Мамундскую долину и развернулась веером. Джеффри, похоже, не слыхал про неприятность, приключившуюся лет двадцать назад с генералом Кастером при Литтл-Бигхорн[32 - В битве с союзом индейцев сиу и шайенов у реки Литтл-Бигхорн 25–26 июня 1876 г. генерал Джордж Кастер разделил
Страница 17 из 47

свой 7-й кавалерийский полк на три части, позволив атаковать их по отдельности, что закончилось разгромом полка и гибелью самого Кастера. – Прим. переводчика.], и распылил свои силы перед лицом противника, имевшего огромное численное превосходство. И вот две роты сикхов при пяти офицерах, включая Черчилля, были окружены тремя сотнями момундов, вооруженных до зубов. В ходе тяжелого отступления многие были убиты и ранены, а одного английского офицера, попавшего в плен, разрубили на куски, но Черчилль, прикрывавший отход и эвакуацию раненых, вышел из переделки живым и невредимым, хотя находился под плотным огнем на открытой местности тринадцать часов! Все это произвело сильное впечатление на его боевых товарищей, и сам генерал Джеффри отметил в рапорте «решительность и отвагу лейтенанта Черчилля из 4-го гусарского, корреспондента газеты “Пайонир” при экспедиционном корпусе, который оказался весьма полезен в трудную минуту».

Это почти литота[33 - Литота – художественный прием преуменьшения, противоположен гиперболе.], но Уинстон еще не раз окажется полезным – 18 сентября у Домодоло, 23-го в Загре и особенно 30-го у Агры. Каждый раз он выезжал рано утром с разведчиками и возвращался поздно вечером с арьергардом, и бывало, что во время перестрелки скакал вдоль вражеской шеренги на линии огня[34 - «Однажды, – вспоминал Черчилль, – я проскакал на своей серой лошадке по самой линии огня, тогда как все спрятались в укрытие. Может быть, это глупо, но ставки в моей игре велики, тем более, когда у тебя есть зрители, дерзости нет предела. Ведь, ясное дело, когда на тебя никто не смотрит, то и проявлять чудеса храбрости совсем ни к чему».]. Все это не могло не впечатлить товарищей и не ободрить солдат, и именно на это рассчитывал Черчилль, лелея мечты о новой медали в дополнение к кубинской, полученной с щедрой руки генерала Суареса Вальдеса. Герой должен презирать опасность, но Черчилль ее не презирал, он любил опасность… и, несмотря на то, что пуштуны стреляли не в пример лучше кубинских повстанцев, выходил без единой царапины из самых жарких схваток.

Генерал Блад хотел назначить Уинстона своим адъютантом, но в Ставке главнокомандующего англо-индийской армией в Симле решили иначе, и гусар должен был вернуться в Бангалор. Блад попытался парировать это требование необходимостями службы, благо после тяжелых боев у Агры 30 сентября в пенджабском пехотном полку в строю не осталось ни одного офицера. Интересы дела прежде всего, и корнет Черчилль впервые принял командование воинской частью в боевых условиях. Он не был пехотным офицером, не знал ни слова по-пенджабски, его уже несколько дней трясла лихорадка, но генерал Блад был вынужден признать, что Черчилль «выполняет работу двоих офицеров», и даже ожидал, что Черчилля наградят Крестом королевы Виктории (Victoria Cross) или орденом «За боевые заслуги» (Distinguished Service Order)…

Это было желанной мечтой нашего героя, но он не получит ничего, кроме отзыва в свою часть; Верховное командование в Симле проявило неожиданную оперативность, спешно прислав офицера для его замены. Почему же высокие военные чины так настойчиво и неумолимо вставали на пути у простого корнета? Да потому, что корнет был еще и корреспондентом «Дейли пайонир» и, стараниями матери, «Дейли телеграф», и как только в начале октября на страницах последней вышли его первые заметки, стало ясно, что они очень не понравились наверху. Ведь Уинстон копал глубоко, язык имел острый и на выводы был скор, и весь тот сор, который не хотели выносить из избы, был выставлен на обозрение читателям. К его сожалению, статьи были опубликованы анонимно за подписью «от молодого офицера», но было нетрудно установить, что те же статьи выходили в «Дейли пайонир» под его настоящим именем. Когда какой-нибудь отставной генерал критикует политику правительства или стратегию Генерального штаба, это еще куда ни шло, но когда то же самое позволяет себе двадцатитрехлетний сопляк-корнет (да еще и не без таланта), то это уже ни в какие ворота… В середине октября с тоской в душе Уинстон Черчилль должен был вернуться в Бангалор.

Там его ждал отнюдь не ад, особенно после того, что ему довелось пережить. Роскошное бунгало, восторженные товарищи (он же теперь был настоящий ветеран), лошади, розы, бабочки, мисс Памела Плауден, команда поло – все, что могло бы сделать жизнь приятной… любому другому, но не Уинстону Спенсеру Черчиллю, ибо неугомонный корнет думал лишь о том, как бы ему поскорее возвратиться на поле сражения. В Малакандском секторе мир был восстановлен, но в Тире, к юго-востоку от Пешавара, вспыхнуло другое восстание. На этот раз против британской короны поднялись суровые африди, усмирять которых отправили две дивизии генерала Уильяма Стивена Александра Локхарта. Уинстон немедленно начинает интриговать, добиваясь разрешения на участие в экспедиции; снова обращается к матери, которая пускает в ход весь свой арсенал: письма, аудиенции, приемы… Военный министр, государственный секретарь по делам колоний, маршал лорд Фредерик Слей Робертс, Его Королевское Высочество – никто не забыт, но ничто не помогло. Однако Черчилль не желает признать свое поражение: на Рождество ему предоставлен отпуск на десять дней. Три дня на дорогу до Калькутты[35 - Современная Колката. – Прим. редактора.] и три дня на обратный путь, итого остается 60 часов, чтобы убедить правительство вице-короля и главнокомандующего. Наш отважный гусар не колеблется ни минуты, и вот он уже в поезде. В Калькутте его очень тепло приняли и вице-король лорд Джеймс Брюс Элджин, и главнокомандующий сэр Джордж Уайт, и офицеры штаба, но его просьба была категорически отклонена.

Вернувшись в Бангалор, Уинстон с завистью следит за ходом кровавых боев в Тире. Впрочем, он находит себе другое занятие: узнав, что его статьи в «Дейли телеграф» были неплохо приняты читателями, Уинстон решает написать историю Малакандской экспедиции. Это уже не просто репортаж; он переписывается со всеми офицерами, участвовавшими в кампании, собирая материал, изучает множество документов и подолгу пишет в своем бунгало в часы сиесты. Даже в ущерб поло, так как стало известно, что историю Малакандской экспедиции пишет еще один человек – лорд Финкасл, адъютант генерала Блада. Эта, в общем-то, второстепенная кампания не заслуживала двух книг, и Уинстон решил ускорить темп и издать свой труд первым. Ради саморекламы в Англии? Разумеется, но еще и потому, что по своему обыкновению был на мели и погряз в долгах. «Эти грязные денежные вопросы – проклятие всей моей жизни, – писал он матери. – Мы кончим полным разорением». И действительно, леди Черчилль, и без того еще большая мотовка, чем сын, стала жертвой мошенника. Так почему бы Уинстону не начать зарабатывать на жизнь пером? Он рассчитывал, что книга «История Малакандского полевого корпуса» принесет ему по меньшей мере фунтов триста (в сегодняшних фунтах эта сумма равнялась бы двенадцати тысячам).

Спустя пять недель напряженного труда в знойные полуденные часы Бангалора задача была выполнена. Большая часть времени ушла на полировку и шлифовку стиля этого опуса, в котором в равной степени угадываются Бурке с Дизраэли и Гиббон с Маколеем (чтение пошло Уинстону на
Страница 18 из 47

пользу). На каждой странице восхвалялось величие солдат Ее Величества, но при этом красноречиво раскрывалась никчемность поставленной перед ними задачи. Рукопись Уинстон отправил матери, поручив ей подыскать издателя; леди Черчилль обратилась к литературному агенту, и тот в течение одной недели сумел договориться с издательством Лонгмана.

Естественно, что писательский зуд не мог исключить поло полностью. В конце февраля 1898 г. Черчилль и его команда отправились в Мерут на межполковой чемпионат. Но на этот раз поло не слишком занимало Черчилля: его внимание привлекло то обстоятельство, что Мерут находится в двух тысячах двухстах сорока километрах к северу от Бангалора, то есть всего в девятистах шестидесяти километрах от Пешавара – передовой базы экспедиции в Тире. К тому же он только что получил письмо от генерала Яна Гамильтона, с которым подружился в мае 1897 г. на борту «Ганджеса» (у Черчилля был врожденный дар заводить полезных и на удивление преданных друзей). Гамильтон, командовавший 3-й бригадой экспедиционного корпуса в Тире, описал ему недавние бои и дал несколько советов, как добиться перевода на театр военных действий… Оказавшись так близко от цели, Уинстон не мог устоять и вместо того, чтобы вернуться с командой в Бангалор, сел на поезд в Пешавар и заявился в Ставку главнокомандующего, генерала сыра Уильяма Локхарта. Благодаря своему дару убеждения и помощи капитана Халдейна, правой руки генерала, он был на месте назначен сверхштатным офицером-порученцем при главнокомандующем… Калькутте и Бангалору оставалось только смириться со свершившимся фактом.

Черчилль считал уже, что дело сделано: у него прекрасные отношения со всеми офицерами штаба и он будет в первых рядах, когда начнется весеннее наступление на Тир. А там – долгожданные медали, слава и все вытекающие бенефиты. Увы! Воины Тира предпочли войне с британскими уланами переговоры с британскими политиками, и все надежды корнета Черчилля на воинскую славу растаяли как дым. Писателя Черчилля также ждало разочарование: в конце марта ему доставили копию гранок его книги «История Малакандского полевого корпуса», которая уже ушла в набор. Стремясь любой ценой опередить соперника, Уинстон поручил корректуру своему дяде Мортону Фрюену. Добрый дядюшка пропустил сотни две опечаток и иных типографских огрехов, зато от души внес в текст массу неуместных поправок, нарушивших ритм и самобытность изложения, а пунктуация превратилась в сплошной кошмар. Было уже слишком поздно что-либо исправить, и книга в таком виде была издана в Лондоне. В общем, полное поражение, настоящее Ватерлоо. Писательская слава решительно не желала приходить прежде славы военной…

Подумать, что Уинстона Спенсера Черчилля могла остановить подобная неудача, значило бы его совершенно не знать. Он не прекращал поисков подходящей войны и обратил свой взор на Судан, где во главе двадцатитысячного англо-египетского корпуса генерал Герберт Китченер медленно продвигался к столице дервишей Хартуму. И, благо жизнь есть не более чем череда бесконечных повторений, Уинстон снова задействовал весь свой привычный арсенал – тактику, сообразительность, натиск, настойчивость и знакомства матери. Его эфемерное участие в тирской кампании было вознаграждено трехмесячным отпуском, и он решил воспользоваться этим обстоятельством, чтобы схватить удачу за хвост. 18 июня 1898 г. Уинстон отбыл из Бомбея в Англию.

Вернувшись в Лондон 2 июля, он бросил в бой все свои «войска». Леди Черчилль, знакомая с лордом Китченером лично, написала ему одно из самых убедительных писем и пригласила на обед всех видных деятелей политики и армии, чтобы поставить их под знамена Уинстона. Поклонником ее подруги леди Джен, жены одного очень известного судьи, был не кто иной, как сам сэр Эвелин Вуд, начальник Генерального штаба, и тот обещал сделать все возможное и даже лично написал Китченеру. Уинстон также попросил тетю Леонию обеспечить ему поддержку всех «известных ей ручных генералов», и это позволяет предположить, что ей удалось приручить нескольких. Просьбы о помощи получили и бравый полковник Брэйбазон, всегда готовый поддержать товарища, и даже генерал Биндон Блад. Наконец, леди Черчилль задействовала артиллерию главного калибра – Его Королевское Высочество, с согласия которого Китченеру отправили телеграмму: «Особа желает, чтобы Вы приняли Черчилля».

Подвергнутый такой бомбардировке, лорд Китченер с трудом удерживал свои позиции, но продолжал окапываться. Сирдар прочитал книгу о кампании в Малаканде и был шокирован тем, что двадцатитрехлетний офицерик позволил себе осуждать свое начальство, да еще и по случаю всю имперскую политику правительства Ее Величества. Пусти только этого желторотого щелкопера на берега Нила, он не преминет взяться за старое, чего следовало не допустить любой ценой. Лорд Китченер вежливо, но твердо отвечал высочайшим корреспондентам: к сожалению, вакансий для Уинстона Черчилля в его армии нет. Позже все может быть, а пока…

К концу лета партия, казалось бы, была сыграна, но это только казалось. Поскольку книга Уинстона, несмотря на недостатки, имела некоторый читательский успех, в прессе прошли отзывы, и политическая элита страны от депутатов и министров до принца Уэльского пожелала ознакомиться с опусом сына лорда Рэндолфа. Как и следовало ожидать, все были впечатлены, и 12 июля один сановный читатель прислал Черчиллю приглашение встретиться. Это был не кто иной, как лорд Роберт Артур Солсбери, вождь Консервативной партии, премьер-министр и министр иностранных дел, у которого, как мы помним, были сложные отношения с Рэндолфом. В ходе беседы, состоявшейся в Министерстве иностранных дел, Солсбери похвалил книгу, которую он нашел прекрасной по стилю и весьма познавательной. Затем, почтив память отца Уинстона, этот старый государственный муж попросил не стесняться и обращаться запросто, если потребуется какая-либо помощь…

Обычная формула вежливости, но Уинстон не постесняется ею воспользоваться буквально: шесть дней спустя он пишет Солсбери и просит лично замолвить за него словечко лорду Китченеру. Лорд Солсбери выполнил просьбу, но сирдар по-прежнему отказывался спустить флаг. На этом история и закончилась? Ничуть не бывало. Узнав от леди Джён, что сам премьер-министр просил за Уинстона и получил отказ, начальник Генерального штаба сэр Эвелин Вуд нашел, что Китченер стал много себе позволять и пора напомнить ему о прерогативах военного ведомства. И когда 21 июля в Каире неожиданно умер молодой офицер 21-го уланского полка лейтенант Чапман, из Военного министерства пришло уведомление, что замена уже отправляется в путь. На следующий день Уинстона известили, что он только что произведен в поручики и назначен сверх штата в 21-й уланский полк, вместе с которым отправляется на войну в Судан. Ему надлежит как можно скорее явиться в казарму в Каире. Сирдару был объявлен шах и мат.

Щедрость далеко не безгранична и имеет свои пределы. Черчиллю предстояло самому оплачивать дорожные расходы, и в случае его ранения или смерти министерство не несло никакой финансовой ответственности. Но он сумел решить материальный вопрос: накануне отъезда заключил договор с
Страница 19 из 47

«Морнинг пост», и за каждое сообщение из Судана ему обязались платить по 10 фунтов. А в дальнейшем он рассчитывал собрать материал для новой книги. День спустя Уинстон уже был на пути в Марсель, а оттуда в – Каир. Он так спешил, что забыл дома книги, документы и даже свой револьвер… Но сожалеть ему об этом не придется.

2 августа Черчилль прибыл в Каир – как раз тогда, когда 21-й уланский полк готовился к отправке. На следующий день его эскадрон погрузился в эшелон и отбыл в Ассиу, откуда предстояло спуститься на лодках вниз по Нилу к Асуану, затем походным порядком обойти порог между Асуаном и островом Филе, а там их ждало четырехдневное плавание до Вади Халфы и шестьсот сорок километров через пустыню по железной дороге до лагеря в Атбаре. Всего пятнадцать дней пути, две тысячи двести километров – почти безмятежная прогулка, но Черчилля не покидало беспокойство. От мысли о предстоящем сражении? Абсолютно исключено, он о нем только и мечтал; бои под Хартумом должны были непременно стать историческим событием, о каком он грезил месяцами, даже годами, и его единственной целью было сыграть в нем роль по возможности героическую; именно по этой причине он даже пытался добиться перевода в египетскую кавалерию полковника Бродвуда, поскольку, «хотя она и на порядок опаснее, она предпочтительнее с точки зрения возможностей отличиться». Беспокоили ли его мысли о наградах? Несомненно. Уинстон все еще наивно полагал, что награды могли открыть двери в политику; он написал в Пешавар, чтобы ему срочно отправили наградную ленту за участие в северо-западной кампании, и даже испросил себе в Военном министерстве право на ношение его испанской медали. Но в тот момент он всем своим существом ощущал приближение битвы: поручик был очарован опасностью и риском. Рэндолф любил все азартные игры; сын был похож на него, только его привлекала одна игра – война, где на кону была слава или смерть. Он прекрасно сознавал возможность фатального исхода, но для этого безрассудного игрока она только добавляла остроты захватывающему приключению. Так что волновался он только оттого, что опасался, как бы его полковое начальство не отозвало его назад в Бангалор или как бы лорд Китченер, прознав о его приезде, не приказал ему возвращаться в Англию…

Но ничего этого не произошло, и 1 сентября эскадрон Черчилля, производя рекогносцировку впереди пехоты, подошел к Омдурману, священному городу махдистов. Дервиши халифа Абдуллы двигались навстречу экспедиционному корпусу. Командир 21-го уланского полковник Мартин отправил Уинстона к лорду Китченеру с донесением. Молодой поручик отрапортовал сирдару, гарцевавшему во главе пехотной колонны, которая двигалась вдоль берега Нила. Черчилль доложил, что дервиши движутся форсированным маршем и войдут в соприкосновение с авангардом через час-полтора. Если Китченер и узнал Уинстона Черчилля в этот момент, то не подал виду, впрочем, голова у него была занята мыслями поважнее…

В тот день дервиши так и не атаковали, но на следующий день, 2 сентября, на заре они ринулись на британцев. С вершины небольшого холма поручик Черчилль, отправленный в разведку с горсткой людей, мог наблюдать выдвижение вражеской армии: четыре орды всадников, общим числом до шестидесяти тысяч сабель, с развернутыми знаменами неслись лавой на двадцать пять тысяч солдат англо-египетского экспедиционного корпуса, окопавшихся широкой дугой на берегу Нила. Сильно уступая врагу в численности, войска сирдара многократно превосходили его по огневой мощи: помимо более современных винтовок у британцев было семь артиллерийских батарей и восемь канонерок, курсировавших по Нилу, – всего почти семьдесят орудий. Поручик-корреспондент Уинстон Черчилль завороженно следил за грандиозным спектаклем столкновения двух цивилизаций, разворачивавшимся на его глазах, и даже не замечал пуль, свистевших у его ушей. Но все хорошее рано или поздно заканчивается, и наблюдательный пункт, ставший слишком опасным, пришлось оставить; Черчилль и его уланы галопом поскакали к английским позициям и соединились со своими как раз в тот момент, когда на них обрушилась конница халифа. Но артиллерия разметала махдистов прежде, чем они достигли первой шеренги британцев. На поле боя остались лежать семь тысяч дервишей. Отразив первое нападение, Китченер отдал приказ о контрнаступлении на Омдурман, чтобы отрезать дервишей от их баз. Проложить дорогу к городу было поручено 21-му уланскому. Полк в полном составе, все его четыре эскадрона из шестнадцати взводов, вышел из укрытий и предпринял широкий охватывающий маневр в юго-западном направлении, заходя противнику в тыл. И вот когда полк на рысях вылетел на широкую песчаную равнину, он попал под огонь ста пятидесяти дервишей, устроивших засаду на его левом фланге. Полковник подал сигнал к началу последней великой кавалерийской атаки в истории[36 - Так в тексте. Конечно же этот бой 21-го уланского полка не стал последней атакой крупной кавалерийской части в конном строю не только в истории вообще, но даже в истории Великобритании в частности. – Прим. переводчика.]: триста десять уланов неслись под градом пуль на полтораста стрелков, не зная, что за теми в русле пересохшего ручья скрываются три тысячи дервишей с пиками и копьями наперевес…

В две минуты семьдесят пять улан были убиты или ранены, погибло сто двадцать лошадей – четверть полка выбыла из строя… Как всегда, в таких ситуациях жизнь и смерть зависели от случайности, и как всегда, в такие невеселые моменты удача широко улыбалась Уинстону Черчиллю. Он должен был бы скакать впереди 4-го взвода на правом фланге, но из-за позднего прибытия в Каир командиром этого взвода назначили корнета Роберта Гренфелла; во время атаки он был смят дервишами и изрублен в лапшу. Поручик Черчилль вел предпоследний взвод, который попал под менее сильный удар и отступил в беспорядке под натиском противника. Даже невезение причудливым образом сыграло на руку Уинстону: в 21-м полку уланы атаковали с пиками наизготовку, а офицеры – с саблями наголо; но поручику Черчиллю с поврежденной в Бомбее рукой это оружие не подходило. Его сабля оставалась в ножнах, а в атаку он скакал с автоматическим десятизарядным маузером, который пришлось купить взамен забытого в Лондоне револьвера. Будь у него в руке сабля, в схватке с ордой дервишей, прекрасно владевших холодным оружием, его ждала неминуемая смерть. А так рукопашной не вышло: четверых дервишей, напавших на него, он одного за другим уложил из пистолета, остальные предпочли с ним не связываться. И снова, как на Кубе и в долине Мамунд, произошло необъяснимое: в начале схватки Уинстон проскочил между двумя дервишами, вооруженных ружьями, при этом оба выстрелили по нему в упор и оба промахнулись, тогда как улан, скакавший следом за ним, был убит наповал. Позже, когда он выбирался из свалки, по нему стреляли еще три воина, и снова мимо… В тот момент поручик Черчилль испытал испуг, что случалось крайне редко, но стремление победы у этого черта с сигарой подавляло страх, как у других людей волнение притупляет боль.

Когда Уинстон присоединился наконец к остаткам полка, вырвавшимся из бойни, он заметил, что все уцелевшие и их кони несут кровавые
Страница 20 из 47

следы сражения, и только на Уинстоне и его лошади не было ни царапины… Поразительное везение, но в тот день судьбе пришлось вмешаться еще раз: на Черчилля неожиданно выскочил дервиш, которому удалось подобраться незамеченным среди лошадей, и в последний момент в каком-то метре от себя наш герой застрелил нападавшего… последним патроном.

В конце концов, только обойдя позиции махдистских стрелков и взяв под плотным ружейным огнем уэд[37 - Уэд – долина, созданная временными потоками во время ливней или древними водотоками. – Прим. редактора.], уцелевшие в атаке уланы смогли обратить противника в бегство. Было всего девять часов утра, и полк ждал приказа о наступлении, но приказ так и не был отдан: чуть севернее пятьдесят тысяч дервишей всей массой атаковали пять бригад Китченера, и, хотя в этот раз им удалось подойти на расстояние ружейного выстрела, они были сметены огнем пехоты и артиллерии. Оставив на поле боя более пятнадцати тысяч убитых и раненых, махдисты бежали в пустыню, открыв Китченеру дорогу на Омдурман (и на Хартум). Гордон был отомщен, весь Судан оказался в цепких руках Англии.

Уинстон был слишком занят прямыми военными обязанностями, поэтому сумел отправить в «Дейли миррор» лишь несколько писем. Победа позволила ему снова взяться за перо. Ведь он был свидетелем всех сражений с самого начала, побывал в рукопашной, своими глазами видел поле битвы, заваленное одиннадцатью тысячами трупов и шестнадцатью тысячами раненых, и вместе со своим полком триумфально вступил в Омдурман. Для того, кто владел пером не хуже, чем маузером, материала вполне хватало для нескольких сенсационных статей, тем более что Уинстон неоднократно становился свидетелем неоправданной жестокости солдат сирдара, и он еще напишет с плохо сдерживаемым отвращением и об участи раненых дервишей, и о расстреле из пушек мавзолея Махди[38 - Мавзолей Махди Суданского (ок. 1848–1885) построен в 1886 г. – Прим. редактора.], осквернении его могилы и уничтожении останков. Все это подпортит репутацию лорда Китченера. Получив как из Каира, так и из Лондона призывы одуматься и вернуться к порядку, Китченер просто возненавидит писаку, посмевшего давать ему уроки морали. Однако остановить того было невозможно, ибо сын лорда Рэндолфа с его связями в правительстве и парламенте вплоть до своей руки при дворе был не просто кем-то там… К тому же теперь, когда за ним стояла пресса и когда он проявил доблесть на поле боя, Уинстон был уже недосягаем. Но можно было позволить себе хотя бы маленькую тайную месть: поручик Черчилль получает приказ доставить в Каир самой длинной дорогой стадо больных верблюдов… Уинстон безропотно отправился в путь: он никуда не спешил, ему оставалось написать еще гору заметок и переварить массу событий. Эта кампания оказалась для него невероятно удачной, но он потерял в боях немало дорогих друзей, таких как Роберт Гренфелл или Хьюберт Говард. Этого было достаточно для того, чтобы испытать отвращение к войне на какое-то время. Но только на время.

Вернувшись в Лондон, Уинстон наскоро подвел итоги: военная служба доставила ему достаточно волнующих моментов, но не принесла наград[39 - Так в тексте. В действительности военные не были так уж несправедливы к У. Черчиллю: 10 декабря 1898 г. он был награжден индийской медалью с планкой «Punjab Frontier 1897–98», а в 1899 г. получил Суданскую медаль хедива с планкой «Khartoum» от правительства Египта. – Прим. переводчика.], а офицерское жалованье было столь мизерным, что ему пришлось залезть в долги, чтобы поддерживать достойный образ жизни. Зато его статьи и книги принесли доход, в пять раз превышавший жалованье за три года службы. Суданские заметки наделали много шума и снискали ему известность. Кроме того, индийская газета «Дейли пайонир» предложила ему 3 фунта в неделю (120 современных фунтов) за сообщения из Лондона, а это почти столько же, сколько ему платили в армии Ее Величества! И еще Черчилль хотел написать книгу о Суданской кампании. Почему бы ему не начать зарабатывать на жизнь пером? Стоило задуматься, не откроют ли ему статьи и книги двери в политическую жизнь скорее, чем медали и ордена? Решительно, с военной карьерой было бы лучше расстаться. Прямо сейчас взять и уйти в отставку? И речи быть не могло: всего через четыре месяца в Индии начинался межполковой чемпионат по поло, а поло – это серьезно. В начале декабря 1898 г. Уинстон поднялся на борт «Осириса» и к Рождеству вернулся в свой полк в Бангалоре.

Сослуживцы не могли не заметить, что за двадцать семь месяцев поручик Черчилль довольно редко удостаивал 4-й гусарский присутствием, подолгу пропадая в отпусках и в боевых походах в составе других воинских частей. Это было действительно так, но его популярность не пострадала: по всей Индии царили мир и спокойствие; имя потомка легендарного Мальборо даже два столетия спустя не утратило магической силы над офицерами Ее Величества; адъютантом командира 4-го гусарского был не кто иной, как поручик Барнс, неотлучный товарищ Уинстона в дни «каникул» на Кубе; наконец, во всей индийской армии от капрала до генерала игра в поло была возведена в культ, а Черчилль был настоящей звездой команды полка…

И он не подведет товарищей: в конце февраля 1899 г., несмотря на травму правой руки (усугубленную падением на каменной лестнице), Уинстон забил три мяча, принеся полку нежданную победу в матче с грозной командой 4-го драгунского. Как для британских военных, так и для индийских гражданских отличиться в боях на северо-западе было почетно, написать о них достойный рассказ – похвально, сходить в атаку вместе с 21-м уланским под Омдурманом было красиво, а выиграть для 4-го гусарского кубок в межполковом чемпионате по поло было беспримерным подвигом. Поручика Черчилля наперебой приглашали генерал Биндон Блад, регент Йодхпура и новый вице-король Индии лорд Джордж Натаниел Керзон. После чествования, устроенного в полку сослуживцами, он покинул Индию героем. За несколько дней до отъезда Уинстон отправил в Военное министерство прошение об отставке.

Вернувшись к гражданской жизни, двадцатичетырехлетний молодой человек немедленно продолжил карьеру писателя, только теперь он располагал всем своим временем. Еще на корабле по пути в Европу он написал несколько глав новой книги о кампании в Судане. В Египте он специально задержался на две недели, чтобы собрать материалы, особенно воспоминания участников и свидетелей как самой кампании, так и предшествовавших событий. Одним из наиболее высокопоставленных и наиболее информированных собеседников, бесспорно, стал генеральный консул Ее Величества в Каире лорд Эвелин Бэринг Кромер, который был настолько любезен, что даже лично откорректировал первые главы книги.

По возвращении в Великобританию Уинстон заметил, что шумиха вокруг его суданских заметок привлекла внимание иерархов Консервативной партии. В связи с кончиной депутата их округа Олдхэма в Ланкашире ему предложили выставить свою кандидатуру на выборах преемника усопшего. Его ожидала отнюдь не увеселительная прогулка, а серьезная схватка, так как в этом шахтерском краю, где жизнь была трудна, а безработица вечна, Либеральная партия вполне могла воспользоваться недовольством граждан. Но Черчилль
Страница 21 из 47

не отступил: разве он не мечтал о депутатстве в парламенте всю жизнь? И разве его первая политическая речь не была успешной? Он ринулся в бой и 7 июля 1899 г. был разгромлен кандидатом от Либеральной партии. Час политика Черчилля еще не пробил, и Черчилль-писатель вернулся к работе: «Речная война» должна была выйти в середине октября. Но к этому времени развернулись великие события, потребовавшие участия Черчилля-журналиста и… военного, который в нем всегда лишь дремал вполглаза.

За последние месяцы в Южной Африке стремительно ухудшались отношения между британскими поселенцами из Наталя и Капской колонии и властями Претории, столицы бурской республики Трансвааль. Усмотрев угрозу в поддержке Лондоном уитлендеров – английских иммигрантов в Трансваале и свободной Оранжевой республике, буры направили 8 октября ультиматум, потребовав вывести британские войска из всей приграничной зоны и остановить отправку пополнений в Капскую колонию. С этого момента война стала неизбежной, и она разразилась спустя три дня[40 - Англо-бурская война продолжалась с 11 октября 1899 г. до 31 мая 2 г. – Прим. редактора.]. Впрочем, не секрет, что обе стороны давно к ней готовились, так что еще 18 сентября «Дейли мейл» предложила Уинстону Черчиллю отправиться в Капскую колонию военным корреспондентом. Наш герой, верный как в делах, так и в дружбе, предпочел предложить свои услуги все той же «Морнинг пост», выторговав выгодные условия: по тысяче фунтов в первые четыре месяца (сорок тысяч современных!) и по двести в каждый последующий плюс оплата всех расходов… Это был даже слишком большой гонорар, но суданские заметки Уинстона подняли газете тираж, и управляющие «Морнинг пост» безропотно приняли все условия. 14 октября, когда буры перешли в наступление и в Капской колонии, и в Натале, Уинстон Черчилль садился на корабль. Вместе с ним в Южную Африку отправлялись его лошади, камердинер Томас Уолден, маузер, новое седло, тридцать две бутылки сухого вина «Д’Э» 1877 г., восемнадцать – «Сент-Эмильона», десять – старого скотча, двенадцать – лаймовой настойки, шесть – белого порто, шесть – французского вермута и шесть бутылок водки 1886 г. Среди его попутчиков на борту «Даноттар-Кастл» были не только многочисленные журналисты, но и новый главнокомандующий сэр Редверс Буллер и офицеры его штаба, которые были уверены в победе – даже слишком уверены.

По прибытии в Кейптаун 31 октября им пришлось протрезветь во всех смыслах: два главных укрепленных пункта на границе с Трансваалем и Оранжевой республикой – Мейфекинг и Кимберли – были окружены бурами. В Натале войска Ее Величества также терпели неудачи; несколько дней назад их командующий, генерал Симондс, был убит в бою. Его преемник, генерал сэр Джордж Уайт (бывший командующий индийской армией, которого Черчилль должен был знать), сгруппировал войска вокруг укрепленного местечка Ледисмит, которому также грозило окружение. Поэтому Черчилль и два других корреспондента решили отправиться в Ледисмит, пока дорога туда еще была открыта. В Дурбане Уинстон встретил немало друзей, в частности Реджиналда Барнса, который был тяжело ранен под Эландслаагте к северо-востоку от Ледисмита; он узнал, что и другой его приятель, генерал Ян Гамильтон, также сумел пробраться в Ледисмит. Еще один повод отправиться туда как можно скорее. Вместе с товарищами Уинстон сел на поезд, следовавший на север. Но состав дошел только до Эсткорта – местечка, удерживаемого несколькими тысячами человек из Дублинского фузильерского полка и из Дурбанской легкой пехоты. Севернее, вдоль всего пути в Ледисмит, хозяйничали буры…

Застряв в Эсткорте на неделю, Черчилль и его собратья из «Таймс» и «Манчестер гардиан» собирали информацию из всех источников, опрашивая о боях и солдат, и местных жителей. Обильные запасы допинга, захваченные Уинстоном из дома, помогли развязать немало языков, начиная с его собственного; так, он как-то заявил сыну начальника вокзала, в доме которого остановился: «Запомните то, что я вам скажу: еще прежде, чем со всем этим будет покончено, я стану премьер-министром Англии». И вот как-то раз на углу улицы Уинстон повстречал капитана Холдейна, бывшего правой рукой сэра Уильяма Локхарта во время экспедиции в Тир. Решительно все офицеры индийской армии сговорились собраться в Натале! Но для корреспондента Черчилля эти встречи были нежданной удачей, по крайней мере ему так казалось. 14 ноября Холдейн сообщил ему, что имеет приказание провести завтра на рассвете рекогносцировку в северном направлении, к Коленсо, с двумя ротами пехоты на бронепоезде. Не желает ли Уинстон составить ему компанию? Журналист и бывший поручик, жаждавший славы и приключений, с готовностью принял это предложение.

На следующий день в пять часов утра бронепоезд выехал из Эсткорта в Чивли, куда прибыл два часа спустя. Уже при возвращении состав попал под огонь артиллерии буров, а затем на полном ходу врезался в валун, которым был перегорожен путь. Повалившись с ног от удара, пассажиры предпоследнего вагона почти не пострадали, но не знали, что делать дальше. Молодой гражданский корреспондент Черчилль, возбужденный опасностью, предложил Холдейну следующий план: он сам пойдет вперед, чтобы оценить ущерб и попробовать устранить неисправности, а капитан с солдатами прикроют его огнем. Холдейн согласился, и Черчилль среди разрывов снарядов прошел вдоль всего состава к локомотиву. Первые два вагона лежали на боку, третий частично сошел с рельсов, а под одним из перевернутых вагонов спасался перепуганный машинист, которому осколком оцарапало голову.

В этой отчаянной ситуации Уинстона снова охватило его удивительное свирепое стремление победить во чтобы то ни стало: он вернул запаниковавшего машиниста на паровоз, мобилизовал наименее перетрусивших солдат на расчистку путей от перевернутых вагонов, затем, не добившись от них результатов, потребовал проложить дорогу локомотивом, используя его как таран. В конце концов, не сумев прицепить уцелевшие вагоны, Уинстон распорядился разместить двадцать одного раненого на паровозе и тендере и приказал машинисту отправляться. Самое поразительное, что во время всей этой суеты Черчилль оставался ничем не защищенным под сильным ружейным и артиллерийским огнем: на паровозе, с которого он распоряжался, насчитали более пятидесяти вмятин от попаданий снарядов; все солдаты, находившиеся рядом, были ранены, многие не по одному разу. Если на Кубе повстанцы стреляли скверно, в Индии у момандов были несовершенные ружья, а под Омдурманом стремительно атакованные уланами дервиши, возможно, просто не успевали толком прицелиться, то уж здесь-то, в Натале, буры были превосходными снайперами, прекрасно вооруженными и стрелявшими из укрытий с близкого расстояния. Стрелков поддерживали три орудия и револьверная скорострельная пушка Гатлинга. В течение одного часа десяти минут главной целью им служили паровоз и молодой рыжеволосый человек, все это время находившийся совершенно открытым… Когда паровоз с тендером, заваленные ранеными, сумели вырваться из ловушки, на этом рыжем все еще не было ни царапины! Годы спустя, вспоминая бой, участники с обеих сторон не могли объяснить столь невероятное
Страница 22 из 47

везение.

Уинстон Черчилль, жаждавший славы, своей цели добился. Оставалось только вернуться в Эсткорт, чтобы принять выражения признательности и награды за проявленный героизм. Но ничего этого не произошло: как только паровоз выбрался за пределы прицельного огня противника, он слез с него и отправился назад, чтобы, по его словам, «найти капитана Холдейна и вывести вместе с его стрелками». На этот раз он, конечно, переоценил свои силы, тем более что маузер забыл в паровозе… Еще прежде, чем он успел дойти до вагонов, его схватили буры, равно как и капитана Холдейна и солдат в этих самых вагонах. И вот наш герой в руках врага. После допроса, проведенного бурским офицером по имени Ян Кристиан Смэтс, его и незадачливую команду отконвоировали в Преторию.

Это был тяжелый пленник. Не признавая дисциплины и не вынося бездействия, он немедленно начал бороться за освобождение, настаивая на своем статусе журналиста. Но часть его одежды была форменного образца, все газеты Наталя восхваляли его подвиги в бою за бронепоезд, да и, как потом скажет бурский офицер: «Не каждый день берут в плен сына лорда!»[41 - По законам того времени за участие в боевых действиях на стороне противника в гражданской одежде полагалась смертная казнь, как за шпионаж. Черчилля спасло происхождение: не будь он сыном лорда и потомком Мальборо, его бы расстреляли на месте без долгих разговоров.]. Сын лорда отправил протест и требование об освобождении властям Трансвааля, а также написал матери и принцу Уэльскому, прося содействия. Все тщетно. Как и с пленными офицерами, с ним очень хорошо обращались, разрешали вести переписку безо всяких ограничений и даже пользоваться муниципальной библиотекой… Но его тяготило бездействие, в то время как у Ледисмита шли жестокие бои, за которыми ему не терпелось понаблюдать, а еще лучше – поучаствовать. И наконец, его по-прежнему преследовала навязчивая идея о роковой наследственности: 30 ноября он написал Бурку Кочрану: «Сегодня мне исполнилось двадцать пять. Страшно подумать, как мало времени мне остается».

Для молодого спешащего человека оставался только один выход – бежать. Капитан Холдейн и старший сержант по кличке Броки уже три недели готовили побег, и утративший надежду на освобождение Черчилль решил к ним присоединиться. Как всегда, он ничего не боялся и предложил товарищам план… захвата Претории одним лихим ударом! Несмотря на все его красноречие и дар убеждения, они предпочли придерживаться более скромного плана, но предприятие все равно оставалось рискованным: тюрьма была окружена высокими стенами и вышками, хорошо охранялась и освещалась всю ночь. После многих дней наблюдений вечером 12 декабря состоялась попытка побега. Несколько неудачных попыток – и Уинстону удалось перелезть через стену и соскочить в сад. Два других затворника привлекли внимание часового и вынужденно отказались от побега. Прождав в кустах больше часа, Уинстон решил продолжить путь в одиночку. Его шансы были близки к нулю: ни карты, ни буссоли, не зная ни слова на африкаансе, а до португальского Мозамбика от Претории ни много ни мало четыреста восемьдесят километров… При себе у него имелось только семьдесят пять фунтов, четыре плитки шоколада и несколько галет. Считая, что терять нечего, этот азартный игрок, не таясь, вышел из сада, спокойно прошел мимо часовых и исчез среди домов Претории.

Следуя все время на восход солнца, Уинстон сначала ехал на попутном товарняке, а затем долго шел пешком через вельд. Преодолев сто двадцать километров, 14 декабря в полвторого ночи он добрался до городка Балмораль – нескольких лачуг вокруг колодца шахты. После тридцатичасового марша он валился с ног от усталости, поэтому рискнул постучаться в двери первого же дома, и фортуне было угодно, чтобы им оказалось жилище Джона Говарда, англичанина, управляющего нефтяных разработок Трансвааля. С этого момента шансы на успех побега заметно возросли. Говарду помогали секретарь, механик и два шахтера – все британцы. Механик мистер Дьюснэп даже оказался уроженцем Олдхэма в Ланкашире, где Уинстона Черчилля должны были хорошо знать. «В следующий раз они все проголосуют за вас», – шепнет он Уинстону, опуская того в шахту, где беглец будет укрываться все время, пока буры, обещавшие награду за его голову, тщетно разыскивали его по всему Трансваалю…

Наконец, 19 декабря Уинстон Черчилль, спрятанный меж тюков шерсти, продолжил свой путь к границе Мозамбика. Ему помогал экспедитор обоза – еще один англичанин по имени Чарлз Бёрнхэм. Тот в последний момент решил присоединиться к каравану и при помощи нескольких бутылок виски и множества взяток, щедрой рукой раздаваемых по всему пути от Витбанка до Коматипорта, добился того, чтобы груз прибыл к месту назначения с минимальными задержками и формальностями. И вот 21 декабря 1899 г., около четырех часов дня, на вокзале Луренцо-Маркеса[42 - В 1976 г. город переименован в Мапуто. – Прим. редактора.] из грузового вагона выбрался молодой человек, с головы до ног покрытый волосками шерсти и угольной пылью, и в сопровождении мистера Бёрнхэма отправился прямиком в британское консульство. Через несколько часов во все стороны света разлетелись телеграммы: Уинстону Черчиллю удалось бежать из плена. В тот же день, хорошенько помывшись и поев, он уже садился на пароход «Индуна», следовавший в Дурбан.

Даже сам Черчилль не ожидал такого горячего приема, какой ему устроили в Дурбане вечером 23 декабря: гирлянды, флаги, фанфары и внушительная толпа с мэром, генералом и адмиралом во главе. Уинстона с триумфом на руках донесли до мэрии, где его уговорили – без особого труда – выступить с речью. «Меня принимали так, – вспоминал он впоследствии, – словно я одержал великую победу». Победа и в самом деле бы не помешала, поскольку в короткий промежуток с 10 до 15 декабря англичане понесли унизительные поражения: генерал Гатакр был разгромлен под Стормбергом, лорд Метуэн – под Магерсфонтейном, генерал Буллер – у Коленсо. На фоне этих неудач приключенческая история с бронепоездом и побегом из плена потомка великого Мальборо смогла поднять дух гражданских и подсушить репутацию военных…

Слава, за которой Уинстон так долго и безуспешно гонялся, вдруг сама пришла к нему, так что он даже немного растерялся. Первым отреагировал Черчилль-журналист, отправив серию депеш в «Морнинг пост». По стилю, широте взглядов, объективности и дерзости они ничем не уступали заметкам из Индии и Судана: «Неразумно было бы не признать, что мы сражаемся с опасным и сильным противником. Каждый бур стоит трех, а то и пяти солдат. Единственным решением проблемы было бы прислать сюда в пехоту людей, не уступающих в смекалке и столь же твердых духом, или же, за неимением таковых, отправить огромные массы войск. Присылать подкрепления по капле и распылять силы – пагубная политика». Потребуются, как рекомендовал наш стратег, полки легкой кавалерии и по меньшей мере двести пятьдесят тысяч штыков, ибо «послать больше, чем нужно, всегда будет стоить в конечном итоге намного дешевле». Последняя рекомендация свидетельствует о большой проницательности: в течение последующего столетия немало войн будет проиграно только из-за того, что к ней не прислушались.
Страница 23 из 47

Ну а тогда эти советы двадцатипятилетнего отставного поручика, обращенные к самым высокопоставленным гражданским и военным чинам, вызвали не одну бурю в главных штабах и в палате общин… Тем более что в печать они попали всего месяц спустя после выхода «Речной войны», серьезно задевшей военную верхушку. Так что в «Морнинг пост» можно было прочитать: «Мы еще не получили подтверждения приказа, которым лорд Лэндсдоун [военный министр] назначил господина Уинстона Черчилля командующим всеми войсками в Южной Африке с генералом сэром Редверсом Буллером [главнокомандующий] в качестве начальника штаба».

По правде сказать, случись такое назначение, результаты вряд ли были бы хуже, поскольку невезучий генерал, подавленный поражением 15 декабря, заявил, что неспособен освободить Ледисмит; в этой связи Лондон, сохранив за ним командование войсками в Натале и продолжая присылать подкрепления, заменил его на посту главнокомандующего. Так что Черчилля после героического побега накануне Рождества 1899 г. встречал битый и отчаявшийся генерал. После подобающих случаю поздравлений Буллер поинтересовался, не может ли он сделать что-либо для Черчилля, и, к своему удивлению, услышал в ответ: «Да, позволить мне записаться в одну из формирующихся боевых частей».

И это и в самом деле удивительно: Уинстон мог рассчитывать на триумфальный прием в Лондоне и сделать на волне популярности блестящую карьеру, так чего ради он предпочел остаться в Натале и сражаться? Ответ очевиден: этот прирожденный игрок не терпел поражений и стремился к победе. А его команда – команда Ее Величества – терпела поражение, чего он допустить не мог. Англия должна одержать победу, и корреспондент Черчилль будет ее свидетелем; нет, он сам поможет ее одержать! Кроме того, Уинстон любил войну… Он никогда не прекращал ее любить. Если бы военная служба оплачивалась лучше, он бы с ней не расстался; но теперь, когда «Морнинг пост» оплачивает его нужды, почему бы не позволить себе удовольствие снова повоевать…

Буллер оказался перед трудной дилеммой: после Суданской кампании приказом Военного министерства военным запрещалось заниматься журналистикой, а журналистам – служить в армии. Эта мера явилась следствием возмущения, вызванного в горних сферах заметками некоего поручика Черчилля… И вот именно тот самый Черчилль теперь станет первым исключением из правила, введенного исключительно ради того, чтобы заставить его замолчать? Разумеется, это неправильно, но при сложившейся ситуации генералу, разбитому при Коленсо, было практически нечего терять; ему хватало неприятностей с бурами и Военным министерством, чтобы восстанавливать против себя еще и журналистов… Итак, решено: Черчилль может поступить поручиком в Южноафриканский полк легкой кавалерии полковника Бинга.

И вот наш герой снова на время надел военную форму – великолепный мундир южноафриканской легкой кавалерии. Эта военная часть в семьсот сабель была укомплектована исключительно добровольцами из числа уитлендеров и колонистов Наталя. Все складывалось к полному удовольствию Черчилля: полковник Бинг, зная, с кем имеет дело, назначил его своим адъютантом, предоставив ему полную свободу вне службы ходить куда заблагорассудится; между двумя перестрелками он отправил в «Морнинг пост» кипу депеш с информацией из первых рук. Все время на открытом воздухе, жаркие схватки, жизнь только сегодняшним днем – все это очень нравилось Уинстону. Он был доволен боевой подготовкой своего взвода; у него установились прекрасные отношения со всеми младшими офицерами, с большинством из которых был знаком еще по Сандхёрсту, Индии или Судану; и потом, как он с гордостью вспоминал: «Я знал всех генералов и прочих шишек, я был всюду вхож, меня везде хорошо принимали».

Впрочем, в английской армии, как и в любой другой, лейтенант не может повлиять на стратегию генерала, а та, что избрал сэр Редверс Буллер, свидетельствовала о безнадежной некомпетентности: 24–26 января 1900 г. его наступление к западу от Ледисмит обернулось кровавым поражением на холме Спион-Коп, где англичане потеряли тысячу восемьсот человек убитыми и ранеными – по меркам того времени потери просто ужасные; новое наступление, предпринятое восточнее в направлении Доорн Клооф, стоило еще пятьсот жизней, также не принеся успеха. Каждый раз фронтальная атака укрепленных позиций неприятеля захлебывалась под ураганным огнем и завершалась унизительным отступлением перед лицом мобильного противника, прекрасно умевшего использовать рельеф местности. В начале февраля, после месяца катастрофических попыток наступать, войска Буллера вернулись на исходные позиции в Чивли, тогда как со дня на день ожидали капитуляцию гарнизона Ледисмита. Обо всем этом Уинстон, находившийся все время в первых рядах вместе с кавалерией, мог написать в своих информациях для «Морнинг пост» только намеками: работала цензура… К тому же не хотелось стать персоной нон грата в штабе.

В феврале бессмысленное наступление возобновилось. Самые мощные укрепления атаковали в лоб. Так было и у Иннискиллинга, к юго-западу от Питерса, где англичане потеряли двух полковников, трех майоров, двадцать прочих офицеров и шестьсот нижних чинов – более половины состава! Но даже самый плохой полководец не может терпеть поражения вечно, особенно если он постоянно получает подкрепления… Именно так рассудили буры, посчитав разумным отойти, когда их позиции взяли в клещи с высот Монте-Кристо и Бартонс-Хилл, к юго-востоку от Питерса. И 28 февраля два эскадрона Южноафриканской легкой кавалерии вышли к окраинам Ледисмита под «ура» гарнизона, потерявшего десятую часть людей от голода и болезней. В первых рядах освободителей был, естественно, Уинстон Черчилль. Вечером того же дня он вместе с комендантом сэром Джорджем Уайтом и своим старым другом генералом Гамильтоном праздновал победу на торжественном банкете. Сколько всего произошло за каких-то два года с того памятного приема в Калькутте!

Остался ли Уинстон красоваться на парадах в освобожденном Натале, засел за книгу о своих подвигах, чтобы о нем заговорили в Лондоне и распахнули перед ним двери в парламент? Ничуть. Боевые действия переместились на территорию Оранжевой республики, где новый главнокомандующий маршал лорд Робертс только что освободил Кимберли и занимал Блумфонтейн, откуда предстояло развернуть решающее наступление на север. Уинстон просто не мог остаться в стороне, когда разворачивалось сражение, тем более решающее и тем более что полковой командир решительно ни в чем ему не мог отказать, и Уинстон мог отправиться, куда пожелает и когда пожелает, оставаясь поручиком в Южноафриканской легкой кавалерии. Он быстро собрал чемодан, сел на поезд в Дурбан, затем на пароходе добрался до Порт-Элизабет, откуда снова на поезде проследовал в Кейптаун. Его путевые заметки и дорожные интервью были весьма познавательны для читателей «Морнинг пост», ждавших его новых сообщений все с большим нетерпением…

Последующие два месяца просто поразительны. Лорд Робертс, явно находившийся под влиянием своего начальника штаба Китченера, не хочет видеть у себя Черчилля? Но и что с того: у Робертса в штабе были генералы
Страница 24 из 47

Гамильтон и Николсон, два ветерана индийской кампании… и больших друга Уинстона; они взяли главнокомандующего в осаду и тот в конце концов сдался. У Блумфонтейна все спокойно, но южнее, у Деветсдорпа, еще сражаются? Черчилль отправился туда в середине апреля и тем охотнее, что командир воевавшей здесь бригады был не кто иной, как полковник Брэйбазон, бывший командир 4-го гусарского… После нескольких жестоких боев буры вынуждены отступить? Уинстон во весь опор мчится в кавалерийскую дивизию генерала Френча, только что перешедшего в наступление на север. Френч ненавидит Черчилля? Не имеет значения: у него адъютантом старина Джек Милбанк, лучший – и единственный – друг Уинстона в Хэрроу… В начале мая лорд Робертс начинает наконец широкомасштабное наступление на Йоханнесбург и Преторию; поручика-журналиста Черчилля хотят не допустить на последнее генеральное сражение? Да ладно уж! Его старый приятель генерал Гамильтон командовал на этом театре силой в шестнадцать тысяч человек, из которых четыре тысячи составляли кавалеристы, и Уинстон не замедлил присоединиться к последним. Он ходил в разведку, скакал среди свистящих пуль и разрывов снарядов, чувствуя себя совершенно счастливым: «Со всем безрассудством молодости я гонялся за малейшим приключением, любым опытом и всем, что могло бы стать материалом для превосходной статьи».

Правда и то, что в течение всей кампании поручик Черчилль действительно ни в чем не знал нужды: ни в горячительных напитках (за ним повсюду следовала кибитка с грузом бутылок), ни в охоте (в Капской колонии он охотился в компании с верховным комиссаром лордом Милнером на шакалов со сворой собак), ни даже в присутствии близких: младший брат Джек пожелал приехать, и Уинстон незамедлительно устроил ему назначение поручиком в Южноафриканскую легкую кавалерию; его мать тоже прибыла в Кейптаун на борту корабля «Мейн», превращенного в плавучий госпиталь, который был зафрахтован на собранные ею по подписке общественные средства[43 - По другим данным, поддавшись на уговоры мужа (капитана шотландской гвардии Джорджа Корнуоллиса-Уэста), она не поехала в Африку и ограничилась сбором средств на сооружение корабля-госпиталя для раненых. – Прим. переводчика.]; наконец, его кузен Санни, герцог Мальборо, служил в штабе у Робертса до того дня, когда радикальные лондонские журналисты выявили, что в окружении маршала аж целых три герцога. Дабы обезоружить критиков, лорд Робертс решил избавиться от герцога Мальборо. Крайне уязвленный, Санни обратился за помощью к братцу Уинстону, который тотчас устроил его в штаб своего друга генерала Гамильтона. С этого момента двоюродные братья могли скакать бок о бок до самой Претории!

Впрочем, не стоит обманываться: какой бы радостной и веселой ни казалась с виду эта война для нашего героя, она оставалась кровавой бойней, унесшей жизни многих дорогих Уинстону друзей: поручика Брейзиера Крига, капитана Уильяма Эдвардса, поручика Альберта Сэйвори (из бангалорской команды поло) и корреспондента «Дейли мейл» Дж. У. Стивенса. Уинстон постоянно оказывался в самом пекле, и Джек Черчилль, неразумно последовавший за братом, был ранен в первом же бою… Многие вспоминали, как поручик Уинстон Черчилль дважды взбирался на вершину холма Спион-Коп, изрытого шрапнелью и усыпанного трупами. После перехода через Тугелу на пути к Ледисмит снаряд разорвался посреди его группы, ранив всех, кроме него. 20 апреля под Деветсдорпом по нему стреляла дюжина буров, и он едва избежал плена. 2 июня молодой рыжеволосый человек, чей портрет рассылался по всему Трансваалю всего полгода назад, переодевшись в гражданское, пробрался на велосипеде в Йоханнесбург, занятый бурами, чтобы передать сообщение от генерала Гамильтона маршалу Робертсу, расположившемуся в пригороде. Четыре дня спустя тот же молодой человек, находясь в разведке вместе с кузеном Санни, прямиком отправился в «свой» лагерь для военнопленных в Претории и после переговоров о сдаче с пятьюдесятью двумя стражниками без единого выстрела освободил всех британских заключенных! 11 июня неугомонный поручик в одиночку забрался на холм Даймонд-Хилл под пулеметным огнем буров, чтобы указать кавалерии путь к вершине; и после того, как позиция была захвачена, спустился вниз без единой царапины, к полному удивлению генерала Гамильтона и его штабных офицеров… «Я полагаю, – как скромно скажет наш герой после многих неудавшихся свиданий со смертью, – что Провидение хранило меня для более великих дел». Прекрасное выражение веры в Вечность, особенно от неверующего человека…

Даже после падения Трансвааля буры еще были далеки от капитуляции. Но широкомасштабные военные операции закончились, и Уинстон посчитал свою задачу выполненной. В последних сообщениях для «Морнинг пост», по которым скоро напишет две работы, он неоднократно призывал к великодушию в отношении буров, которыми искренне восхищался. Как в Судане после сражения при Омдурмане, он видел в великодушии к побежденным одновременно и моральный долг, и хорошее вложение в будущее: debellare superbos, sed parcere subjectis[44 - Искаженное изречение Вергилия «Pаrcere s?bject?s et dеbellаre supеrbos» – «Поверженных щадить и усмирять горделивых». – Прим. переводчика.]. Но в Великобритании, где латинисты были в меньшинстве, война разожгла страсти, послание Уинстона Черчилля было плохо воспринято, что, впрочем, не помешало ему повторять его на все лады многие месяцы и годы спустя.

4 июля 1900 г., взяв отпуск в Южноафриканской легкой кавалерии, журналист Уинстон Черчилль вернулся в Англию на борту «Даноттар-Кастл», на котором прибыл в Южную Африку восемь месяцев назад. С той поры его подвиги и рассказы успели принести ему широкую известность, и Консервативная партия поспешила воспользоваться этой популярностью: в преддверии будущих всеобщих выборов целых одиннадцать округов просили его стать их кандидатом! Но Черчилль, ничего не забывавший и последовательный в своих устремлениях, решает баллотироваться от Олдхэма, где потерпел поражение год назад. Желание игрока, не любящего проигрывать, взять реванш? Или вспомнились слова механика Дьюснэпа возле шахты в Балморале: «Они все проголосуют за вас в следующий раз»?

В действительности отнюдь не все голосовали за Уинстона Черчилля, но от округа выставлялись два кандидата, и 21 сентября 1900 г. двести избирателей Либеральной партии вписали героя дня во второй строке бюллетеня. Этого оказалось достаточно, чтобы Уинстон получил второе место. Судьба склонилась перед несгибаемой волей и безудержной отвагой, и мечта стала реальностью.

V. Сиятельный канатоходец

Стать депутатом в двадцать шесть лет – большой успех. Но в Великобритании 1900 г. парламентариям ничего не платили, и народным избранникам просто необходимо было иметь высокооплачиваемую работу или капитал, дававший хороший процент. Уинстон умел только воевать и писать. С военной службы он ушел, оставалась карьера писателя. Пять книг уже вышли: «История Малакандского полевого корпуса», «Речная война», два рассказа о южноафриканской кампании – «От Лондона до Ледисмита» и «Марш Яна Гамильтона», и, наконец, приключенческий роман «Саврола», довольно наивный, но прекрасно написанный… Автор сам
Страница 25 из 47

создавал себе рекламу в течение четырех лет в пяти военных кампаниях и на страницах сотен газет, поэтому все его книги раскупались на ура; кроме того, «Морнинг пост» заплатила ему две тысячи пятьсот фунтов за десять месяцев работы корреспондентом в Южной Африке; наконец, кузен Санни обещал новоиспеченному депутату вспомоществование в сто фунтов ежегодно. Неплохие суммы, но совершенно недостаточные для Уинстона Черчилля, чей образ жизни скромностью не отличался.

Финансовую проблему решил его литературный агент: встречи с читателями, турне по Великобритании, США и Канаде… Черчилль, бесспорно, был превосходным оратором, и тему искать не надо – Англо-бурская война, о которой он мог рассказать по праву непосредственного участника. Это не было увеселительной прогулкой: после десяти месяцев сражений и пяти недель изнурительной предвыборной кампании в Олдхэме ему предстояло четырехмесячное турне по обеим сторонам Атлантики. Уинстону пришлось выступать по вечерам перед самыми разными аудиториями шесть дней из семи. В Великобритании был полный успех, в Канаде – триумф, в США, где тема не волновала толпу, прием был попрохладнее… Но нельзя не признать, что предприятие оказалось высокорентабельным: 14 февраля 1901 г., за несколько дней до принятия присяги в палате общин, молодой депутат смог передать сэру Эрнесту Касселю, блестящему финансисту и большому другу своего отца, десять тысяч фунтов для инвестиций. На это стоило бы посмотреть: в Англии той поры такая сумма равнялась гонорарам молодого человека свободной профессии за двенадцать лет…

Первые недели депутатства Уинстона Черчилля поразили многих: за пятнадцать дней он успел побывать на восьми обедах, провести расследование в Казначействе, встретиться с премьер-министром, устроить пресс-конференцию, съездить в Манчестер, чтобы поддержать кампанию кандидата-консерватора, и трижды выступить с речами в палате общин… Подготовка речей занимала времени больше всего. Подобно своему отцу, он учит свои речи наизусть, отрабатывая связки и паузы, жесты, мимику; как и отец, он страдал от выраженного заикания, с которым настойчиво боролся постоянными тренировками; как и отец, он не хотел жевать слова…

Открытие парламентской сессии 14 февраля стало событием: тремя неделями раньше скончалась королева Виктория, и король Эдуард VII обратился с торжественной речью к лордам и депутатам в присутствии всего правительственного кабинета и лидеров оппозиции, высших чинов дипломатического корпуса, сливок британского общества и всех своих любовниц. Выступая две недели спустя с первой речью в палате общин, депутат Уинстон Черчилль не мог рассчитывать на подобных слушателей, тем не менее «Морнинг пост» позже констатировала «аудиторию, которой удостаиваются очень немногие молодые депутаты». И это действительно так: в зале были все запевалы консервативного большинства, такие как Артур Бальфур или Джозеф Чемберлен, и столпы оппозиции, такие как Герберт Асквит, сэр Уильям Гаркорт, сэр Генри Кэмпбелл-Баннерман, а также один валлийский депутат-радикал, уже сумевший завоевать определенную репутацию, некто Дэвид Ллойд Джордж. В тот день проходили важные дебаты по вопросу Южной Африки, но многие почтенные парламентарии – вместе с семьями – специально пришли послушать выступление «сына Рэндолфа», и они не были разочарованы.

Черчиллю предстояло говорить сразу за Ллойд Джорджем, яростно обрушившимся на репрессивную политику лорда Китченера в Южной Африке. Уинстон, выступавший впервые, оказался в крайне щекотливой ситуации: как депутат от Консервативной партии, он должен был защищать правительство от нападок; как идеалист, свидетель, участник и продвинутый стратег-любитель не мог оставаться равнодушным к аргументам оппозиции; наконец, как сын лорда Рэндолфа, он был психологически неспособен поступиться своими убеждениями…

Перед лицом этой дилеммы Уинстон предпочел выступить скорее арбитром, нежели чьим-либо сторонником, и аудитория была ошеломлена его речью. Оппозиция критикует политику правительства в Южной Африке… Поддерживает ли она буров? У нее нет для этого никаких средств! Ирландские националисты возмущаются методами ведения войны? Они забывают, что ирландские полки доблестно сражаются в Южной Африке! И им ли не знать, что правительство Ее Величества могло решить ирландский вопрос, лишь избавившись от груза бурской войны? А хороша ли на самом деле политика правительства? Увы, нет: с одной стороны, следовало бы отправить еще больше подкреплений, с другой – яростная война с гражданским населением, проводимая Китченером, конечно, имеет основания, но стала ли она наилучшим решением? Политика примирения была бы и более гуманной, и менее дорогостоящей, и более надежной в плане будущего. Так правы ли буры? Тоже нет: они не должны противиться Британской империи, но это отважные воины, которые убеждены, что защищают родную землю и свой образ жизни. (Фраза «Если бы я был буром, то, надеюсь, я был бы на поле брани» вызвала некоторое волнение на скамьях консервативного большинства.) В любом случае, бурам следует предоставить все условия для почетной капитуляции. Уинстон завершил получасовую речь, почтив память своего отца, о котором в тот момент, должно быть, вспомнил не один депутат… Шестьдесят четыре года назад Бенджамин Дизраэли начал парламентскую карьеру с провальной речи; ну а теперь журналисты, консерваторы и либералы были едины во мнении, что молодой Уинстон Черчилль открыл свою с речи блестящей.

«Очень трудно нащупать середину между независимостью и лояльностью», – напишет лорд Керзон. Применительно к данной ситуации лучше не скажешь: в течение последующих тридцати девяти месяцев Черчилль выступал в странной роли политического канатоходца, пытаясь найти компромисс между своими обязательствами и убеждениями. С середины марта 1901 г. новый депутат отличился великолепной защитой политики правительства в «деле Колвилла»: генерал Колвилл был назначен главнокомандующим в Гибралтар, но проведенное расследование выявило его грубые тактические ошибки в ходе боев в Южной Африке в прошлом году, и Военный кабинет отстранил его от исполнения должностных обязанностей. Уинстон Черчилль, хорошо владевший предметом, сумел привести оппозиции, восставшей против «столь же запоздалой, сколь и несправедливой» меры и потребовавшей парламентского расследования, два весомых аргумента: с одной стороны, действительно наблюдается нездоровая тенденция военной верхушки скрывать ошибки своих офицеров в тот момент, когда они их совершают, в результате чего неспособные выявляются лишь много времени спустя; с другой – никто, кроме Военного министерства, не уполномочен назначать, перемещать и повышать офицеров, и вмешательство в его прерогативы в равной степени пагубно отразится как на воинской дисциплине, так и на самих парламентариях. Речь произвела впечатление, предложение оппозиции было отклонено большинством голосов с внушительным перевесом, и коллеги горячо поздравили Уинстона с победой.

Но уже скоро их постигло разочарование. Дело в том, что молодой человек стал высказывать по большинству животрепещущих вопросов свое очень личное мнение,
Страница 26 из 47

откровенно нарушая партийную дисциплину. Так, он заявил, что война в Южной Африке ведется недостаточными средствами и шаблонно, к тому же сопровождается чрезмерной жестокостью по отношению к гражданскому населению и военнопленным, то есть делается прямо противоположное тому, что необходимо для окончательного прекращения конфликта. В мае 1901 г. Черчилль со свойственными ему резкостью и красноречием выступил против проекта повышения на 15 % субсидий сухопутной армии, на котором настаивал военный министр Уильям Бродрик. Памятуя о том, что его родной отец пожертвовал обещающей министерской карьерой ради одного стремления сократить военный бюджет, достойный сын лорда Рэндолфа протестует против «охватившего нас милитаристского ража» и высказывается в пользу «мира, экономии и сокращения вооружений». Депутатам-либералам эта речь пришлась по вкусу, зато членов правительства явно не порадовала, тем более что Черчилля поддержали многие молодые депутаты-консерваторы – Ян Малкольм, лорд Перси, Артур Стэнли и даже лорд Хью Сесил, родной сын премьер-министра Солсбери… Все эти родовитые и вызывающие молодые люди скоро составят маленький, но чрезвычайно деятельный круг, за которым закрепится прозвище «Хулиганы»[45 - Прозвище они получили по имени Хью Сесила – «Хьюлиганс», позже оно превратилось в обычное «хулиганс». – Прим. переводчика.]. В конце концов правительство откажется от дорогостоящего проекта Бродрика, позволив молодым смутьянам из своего же парламентского большинства одержать лестную победу.

До конца года Черчилль испугает членов правительства Его Величества еще одной инициативой. Прочитав книгу Сибома Раунтри «Урок городской жизни», в которой описывалась жизнь бедноты Йорка, отпрыск герцогов Мальборо открыл для себя неведомый прежде мир трущоб и поспешил выразить свое возмущение палате общин. Он даже написал 23 декабря президенту консервативной ассоциации Мидланда: «Я лично не вижу ничего славного в империи, которая, будучи владычицей морей, не в состоянии очистить собственные отхожие места». Отлично сказано, но только не такие слова хотели бы слышать почтенные депутаты-консерваторы: уж не подался ли сынок лорда Рэндолфа в социалисты? В любом случае, он что-то слишком зачастил к запевалам Либеральной партии – Розбери, Морли, Грею и Асквиту… И не дошел ли он до того, что голосовал вместе с оппозицией по «делу Картрайта»[46 - Картрайт был журналистом из газеты «Саут африкэн ньюс». Ему отказали во въезде в Великобританию из-за опасения, что он «будет вести здесь антибританскую пропаганду». По этому случаю Черчилль обрушился с критикой на Военное министерство, гневно вопрошая: «И где же еще ведение антибританской пропаганды может причинить меньше зла, чем в самой Великобритании?»], равно как и во всех дебатах по южноафриканской политике вплоть до заключения мира с бурами в мае 1902 г.? Черчилль мог пойти еще дальше. И такой повод ему предоставит Джозеф Чемберлен.

По здравом размышлении, министр колоний пришел к заключению, что британская экономика, ослабленная тремя десятилетиями иностранной конкуренции, сможет вернуться к процветанию лишь ценой радикальной меры – отказа от свободной торговли. 15 мая 1903 г. он выступил с речью в Бирмингеме, в которой открыл свои планы лидерам тори: установив высокие налоги на импортные товары и льготные тарифы на продукцию империи, правительству удастся упрочить связи между метрополией и заморскими колониями, защитив британские промышленность и сельское хозяйство. Протекционистское «имперское покровительство» было с энтузиазмом принято газетами и избирательными комитетами консерваторов; но нашлись и решительные противники этой политики, в первых рядах которых был Уинстон Черчилль. Изучив вопрос досконально и проконсультировавшись с экспертами, в числе которых были бывший канцлер Казначейства Майкл Хикс-Бич и высокопоставленные чиновники Министерства финансов Фрэнсис Моватт и Эдуард Гамильтон, Черчилль развязал масштабную кампанию против протекционизма. По его мнению, у такой политики четыре минуса: она внесет раскол в партийные ряды, вызовет удорожание продуктов питания, ударив по самым бедным слоям населения, изолирует Англию от остального мира и приведет к экономической войне – читай, просто к войне[47 - Так, например, главной причиной Крымской войны стали протекционистские таможенные тарифы, установленные Николаем I.]…

Первый недостаток скоро проявился в полной мере. 13 июля 1903 г. по инициативе Уинстона создана «Лига свободной еды» («Free Food League»), объединившая шестьдесят депутатов-консерваторов. Соперничавшая группировка Чемберлена, прозванная «Лигой тарифной реформы»[48 - Официальные названия соответственно: Лига за свободу снабжения и Лига за реформу таможенного тарифа.], насчитывала всего тридцать; но Чемберлен пользовался гораздо большим влиянием среди партийцев, в избирательных комитетах и… в правительстве, которое в тот период возглавлял Артур Джеймс Бальфур, сменивший десять месяцев назад своего дядю Солсбери. Премьер-министр упорно не желал принимать ту или иную сторону, всячески избегая публичных высказываний в поддержку как протекционизма, так и свободной торговли. Черчилль был удивлен и возмущен, что государственный деятель мог уклоняться от участия в решении вопроса, от которого зависит будущее страны, и не преминул высказаться по этому поводу; к его яростной филиппике против проекта Чемберлена добавились все более и более резкие выпады в адрес премьер-министра и правительства.

Нельзя не признать, что во всех отношениях тень лорда Рэндолфа довлела над поведением сына. Уинстон, занявший в палате общин скамью своего отца, унаследовал и его метания, симпатии и, естественно, антипатии: его главные мишени – Бродрик и Чемберлен – были врагами еще его отца, а большинство близких друзей – Майкл Хикс-Бич, Джон Горст, Эрнест Кассел, Фрэнсис Моватт или лорд Розбери – были также друзьями отца. А кружок «Хулиганов», образовавшийся в среде депутатов, разве не был прямым подражанием «четвертой партии»? И борьба за сокращение военного бюджета не стала ли продолжением кампании Рэндолфа?[49 - Парируя критику военного бюджета Уинстоном, Бродрик удачно заметил ему: «Черчилль пришел в палату общин для того, чтобы проповедовать империализм, но он не готов нести бремя расходов, налагаемых проведением империалистической политики… Это наследственное желание вести дешевую империалистическую политику». Уинстон не смог ничего вразумительного ответить на это замечание. – Прим. переводчика.] Мечта Уинстона о великой «национальной партии» не стала ли прямым и явным выражением «демократического торизма», приверженцем которого был его отец? В маленькой квартирке Уинстона на Маунт-стрит все стены были увешаны фотографиями лорда Рэндолфа, биографию которого он написал два года назад. Наверное, нет смысла говорить, что его нападки на Чемберлена или Бальфура были выдержаны совершенно в отцовском стиле, саркастичном и резком: «Уверения, что протекционизм приведет к накоплению богатств, экономический абсурд. Ну а заявление, что он способствует более равномерному распределению этих богатств, – и вовсе жалкая ложь».

Те же
Страница 27 из 47

причины, те же и последствия. Уинстон оказывается в растущей изоляции в парламенте и теряет поддержку избирательного комитета своего округа Олдхэм. И хотя Бальфур не вызывал большой симпатии (чтобы удержать власть, он убрал из своего правительства как протекционистов, так и сторонников свободной торговли), но министры, депутаты и активисты Консервативной партии сплотились вокруг него из чувства солидарности. Только самые убежденные сторонники свободы торговли из партии тори остались верны Черчиллю, все же остальные его избегали. 29 марта 1904 г. среди бела дня разразился скандал: когда Уинстон поднялся, чтобы взять слово, Артур Бальфур демонстративно покинул зал, за ним последовали члены правительства и большинство депутатов-консерваторов. Ясно, что Черчилль не ожидал такой пощечины от собственной партии и был глубоко задет демаршем. А три недели спустя случилась настоящая драма: посреди тщательно подготовленной и, как всегда, выученной наизусть речи у него неожиданно произошел провал в памяти; раньше с ним никогда такого не было, он не мог продолжать, машинально пытался искать в карманах свои записи, которых там не было, бормотал какие-то слова, затем сел на место, сжав голову руками. Все вокруг были потрясены; у многих депутатов еще были живы в памяти душераздирающие картины угасания лорда Рэндолфа, проходившие у них на глазах десять лет назад в том же самом зале на той же самой скамье. На следующий день на первой полосе «Дейли мейл» можно было прочитать броский заголовок «Черчилль провалился. Трагическая сцена в палате общин».

История, конечно, может выкинуть коленце, но никогда не повторяется. Наш молодой депутат, безусловно, переутомился и был морально подавлен постоянным напряжением борьбы, которую он вел в течение трех лет внутри своей же партии, но все страхи друзей и его собственные опасения были безосновательны: Уинстон на здоровье не жаловался и уже через три дня снова находился на своем посту, готовый к новому наступлению, только теперь он всегда брал с собой записи, с которыми, впрочем, практически никогда не сверялся… 16 мая он был в настолько прекрасной форме, что даже смог предсказать падение правительства консерваторов: «В первых строках его обвинительного акта будет указано экстравагантное финансовое управление, которое будет также выбито и в первых строках его эпитафии на могильном камне». Война с бурами была «огромным народным бедствием», а «новый империализм» Чемберлена – не более чем большой политический мыльный пузырь: «Этот нахрапистый империализм, опирающийся на партийный аппарат, был очень удобен, чтобы привести к власти определенную группу господ».

Одним Уинстон все же отличался от отца: если он явно унаследовал от Рэндолфа дар создавать себе врагов, то у него был еще больший и недоступный родителю талант заводить друзей… В рядах консерваторов последних остались единицы, но зато среди оппозиции их был легион. Его выпады против империализма, протекционизма и чрезмерных военных бюджетов импонировали либералам, резкая критика бурской войны пришлась по душе ирландским националистам, а нападки на социальную политику правительства завоевали симпатии радикалов и лейбористов. Уже на протяжении многих месяцев речи Черчилля встречались свистом тори и громом аплодисментов вигов. У столпов либералов, будь то Розбери, Асквит, Морли, Грей, Ллойд Джордж, Герберт Гладстон или дядюшка лорд Твидсмут, Уинстон находил больше понимания, чем внутри собственной партии. Ввиду нереальности перехода всей партии тори на платформу свободной торговли, он даже предложил им заключить что-то вроде избирательного пакта, который позволил бы отдельным депутатам-консерваторам, приверженцам свободы торговли, баллотироваться в ряде округов при поддержке либералов. Их взгляды настолько совпадали, что Уинстон сам стал считать себя скорее либералом, чем консерватором. И он был не единственным, кто заметил метаморфозу. 11 ноября 1903 г. во время одного из его выступлений в Бирмингеме кто-то из присутствовавших воскликнул: «Да этот человек не больший консерватор, чем я сам!» Вот почему на следующих всеобщих выборах ему последовательно предложили выставить свою кандидатуру от Либеральной партии в Бирмингеме и Сандерленде, а также еще в Манчестере, где бы он мог баллотироваться от консерваторов как фритрейдер[50 - Сторонник фритрейдерства (свободной торговли). – Прим. редактора.] при поддержке либералов…

Уинстону, усевшемуся меж двух стульев, эти предложения казались привлекательными. Не умея притворяться, он посчитал недостойным продолжать выставлять свою кандидатуру от партии, с чьими идеями борется и чьих руководителей обличает. Не лучше ли будет открыто примкнуть к тем, кто разделяет его убеждения? И вот снова возникла дилемма, с которой два десятка лет назад столкнулся его отец… Для лорда Рэндолфа гомруль оказался непреодолимой преградой, но более гибкий сын сумел сделать шаг вперед, провозгласив себя сторонником «административного гомруля», предоставлявшего ирландцам ограниченное самоуправление. Для человека, столь преданного наследию отца, в двадцать девять лет такой шаг знаменовал начало духовного освобождения. 18 апреля 1904 г. он преодолел еще один этап, согласившись во время всеобщих выборов выставить свою кандидатуру в Манчестере под лозунгом свободной торговли при поддержке либералов; в палате общин он снова будет много раз голосовать вместе с оппозицией. Все это не могло улучшить отношений с консерваторами, и в его адрес часто бросали слово «предатель»… Жребий был брошен: 31 мая Уинстон Черчилль демонстративно перешел проход, отделявший в палате общин скамьи оппозиции, и сел среди либералов рядом с Ллойд Джорджем. Политически сын лорда Рэндолфа завершил свое освобождение, вернее, почти завершил: он выбрал себе кресло, на котором двадцать лет назад сидел его отец, когда консерваторы были в оппозиции…

Многие меняют принципы из любви к своей партии, а Уинстон сменил партию из любви к своим принципам. Он теперь был своим среди либеральной фракции, руководителей которой уважал и, что еще лучше, руководители которой им восхищались! Теперь можно было критиковать лидеров своей бывшей партии без малейшего стеснения, чем Уинстон не замедлил заняться: «Одна из притягательных черт Бальфура состоит в некоторой женственности, исходящей от его персоны. Несомненно, именно она заставляет его цепляться за власть, чтобы удержаться у кормила как можно дольше». «Нет такого принципа, которым бы это правительство не поступилось, нет друга или коллеги, которого бы оно не было готово предать, и нет границ тому морю грязи и мерзостей, которое оно бы не согласилось проглотить, лишь бы остаться у власти хотя бы еще на несколько недель или несколько месяцев». Старый «Джо» Чемберлен, естественно, оставался излюбленной мишенью. Про премьер-министра новоиспеченный оппозиционер заявил, что тот «попрал парламентские традиции и обесчестил служение Короне».

Уинстон обстреливал бывших коллег снарядами крупного калибра, так что скоро друзья, новые политические союзники, члены семьи и даже сам король попросили его умерить пыл. Тори пытались ответить ударом на удар, но у них имелись три
Страница 28 из 47

уязвимых места. Во-первых, в правительстве Бальфура не было единства, и его глава мог удержаться у руля, только избегая хоть сколько-нибудь значимой политической и экономической инициативы; протекционизм, военный бюджет и закон об иностранцах по очереди подвергались жесточайшей критике со стороны оппозиции и очень вяло защищались консервативным большинством. Во-вторых, с великолепным саркастичным красноречием депутата из Олдхэма было крайне тяжело бороться: у консерваторов только один депутат, молодой адвокат Ф. Э. Смит, обладавший оперным басом, великолепным чувством языка и красноречием, намного более естественным, чем черчиллевское, мог успешно контратаковать Уинстона. Он добился успеха в первой же речи, высмеяв перебежчика. Но тори не смогли им воспользоваться, так как Уинстон пришел в такой восторг от этого выступления, что скоро сумел включить Ф. Э. Смита в число своих лучших друзей! Наконец, в-третьих, надо признать, что лидеры консерваторов оставались джентльменами, они знали бунтаря с детства и не могли перестать им восхищаться. Так, на рауте в один из уик-эндов, где собрались видные консерваторы со своими супругами, все ожидали, что депутата-ренегата сожрут с потрохами, но лорд Бальфур принялся расхваливать его достоинства, предрекая замечательную карьеру… Никто после этого не посмел слова плохого сказать о Черчилле! И еще удивительнее: Уинстон при работе над биографией отца контактировал со всеми, кто мог хранить связанные с ним воспоминания или документы. С просто поразительной бесцеремонностью он обратился… к своему главному парламентскому мальчику для битья, старому империалисту и протекционисту Джозефу Чемберлену. Тот ответил… приглашением поужинать и переночевать в его доме! Это был памятный ужин с изрядным количеством спиртного; «Джо» многое вспомнил, предоставил все имевшиеся у него документы и между делом похвалил Уинстона, что тот совершенно правильно сделал, перейдя в лагерь либералов ради своих убеждений. Когда Черчилль заболел, министр обороны Арнольд Фостер – чей план военной реформы был безжалостно раскритикован тем же самым Черчиллем – написал ему: «Поправляйтесь. Вы знаете, что я не разделяю ваших политических взглядов, но я полагаю, что вы – единственный человек во всей вашей парламентской фракции, кто понимает проблемы армии. Вот почему, из министерского эгоизма, я желаю вам скорейшего выздоровления. Могу я добавить, что желаю вам этого и от меня лично?» Когда имеешь дело с такими противниками, ожесточение неизбежно должно было смягчиться…

Уинстон серьезно относился к роли оппозиционера. Он изучал доклады, устраивал допросы чиновникам, составлял проекты и поправки; когда он согласился баллотироваться от Манчестера на предстоящих выборах, то часто туда ездил выступать на митингах сторонников свободы торговли, собиравших внушительные толпы. Его гневные тирады в адрес правительства консерваторов часто прерывались протестами тори, обвинявших его в двурушничестве, и суфражисток миссис Пэнкхёрст, которые упрекали его в безразличии к делу женщин. Но благодаря отличавшему его причудливому сочетанию открытости, юмора и убежденности, Уинстон обычно обезоруживал самых яростных оппонентов. Впрочем, на этом этапе молодой депутат говорит намного меньше, чем пишет: садясь в поезд или отправляясь к друзьям на уикэнд, он брал с собой целые саквояжи документов: это были части рукописи биографии лорда Рэндолфа, над которой он напряженно работал последнее время.

Он принимал приглашения на светские рауты, но часто оставался погружен в свои мысли, не обращая внимания на соседей… или соседок. С молодыми женщинами он по-прежнему болезненно застенчив: ни Хэрроу, ни Сандхёрст, ни поля сражений в экзотических странах, ни заседания в палате общин не подготовили его к общению с прекрасной половиной человечества, и подвиги матери на любовном фронте, возможно, только добавили комплексов. Мисс Памела Плоуден, уставшая от цитат Платона, в конце концов вышла замуж; отношения с американской актрисой Этель Бэрримор, за которой он ухаживал по совету матери, и, позже, с богатой наследницей Мюриэл Вильсон также закончились ничем. В 1904 г. на балу в Солсбери-Холл мать представила ему очаровательную девушку, Клементину Хозьер, внучку графини Эйрли. Это был ее первый бал. Уинстон барышню взял на заметку, но не обменялся с ней и парой слов… Спустя два года на светском ужине рядом с ним довелось сидеть юной Вайолет Асквит, которая так описала свои впечатления: «Долгое время он был поглощен своими мыслями. Затем он неожиданно обнаружил мое существование. Бросил на меня мрачный взгляд и спросил о моем возрасте. Я ответила, что мне девятнадцать лет. “А мне, – он сказал это почти с отчаянием, – уже тридцать два”. И тотчас добавил, как будто для того, чтобы взбодриться: “И все же я моложе всех, вместе взятых”. Затем с чувством произнес: “Будь проклято безжалостное время! Будь проклята наша смертная натура! До чего же отпущенный нам срок так жестоко мал, если подумать обо всем, что нам предстоит совершить!” Далее последовал поток красноречия, завершившийся скромной констатацией: “Все мы насекомые, но я верю, что я – светлячок!”»

Скоро ему выпадет возможность посверкать, благо 4 декабря 1905 г., уставший от внутренних конфликтов, которые парализовали работу его правительства, Бальфур решил уйти в отставку. С этого момента в ожидании всеобщих выборов король поручил лидеру оппозиции Генри Кэмпбеллу-Баннерману сформировать новое правительство. Сэр Генри, назначив Грея в Министерство иностранных дел, Асквита – в Министерство финансов, Ллойд Джорджа – в Министерство торговли и Холдейна – в Военное министерство, предложил знаменитому перебежчику пост секретаря Казначейства. Это была прекраснейшая позиция, обладатель которой быстро бы стал членом кабинета министров, так что обычный честолюбец поспешил бы принять это предложение… Но Уинстон ответил, что предпочел бы стать заместителем министра по делам колоний. «Что ж! – воскликнул удивленный премьер-министр, – вы первый, кто просит у меня должность более скромную, чем та, что я сам предложил»… Все так, но у Черчилля были свои резоны, в которых по обыкновению переплелись трезвый расчет и сантименты. С одной стороны, этот пост в прежнем правительстве занимал его двоюродный брат Санни Мальборо, а у Уинстона привязанность к семье была развита в самой высокой степени. С другой стороны, министром по делам колоний должен был стать лорд Элджин, бывший вице-король Индии, тот самый, кто очень радушно принял корнета Черчилля в Калькутте в один декабрьский день 1897 г. Элджин, заседавший в палате лордов, не имел доступа в палату общин, так что защищать там колониальную политику правительства должен был бы Уинстон: задача, которая подходила ему превосходно. И потом, лорд постоянно находился в Шотландии и мог заниматься своим министерством только издалека, что еще лучше подходило молодому человеку, который не любил, чтобы его держали на коротком поводке…

И вот наш герой на тридцать втором году жизни впервые входит в правительство. В то время в Париже лицеист по имени Шарль де Голль начинает усердно заниматься, чтобы однажды поступить в
Страница 29 из 47

военное училище Сен-Сир. В Линце тщедушный школяр Адольф Гитлер мечтает отправиться в Вену, эту Мекку музыки, искусства и архитектуры. В Нью-Йорке студент юридического факультета Франклин Делано Рузвельт рассеянно прогуливается по амфитеатру Колумбийского университета; право его занимает мало, политика не интересует вовсе, его мыслями владеет кузина Элеонора, с которой он только что обвенчался. В финском Таммерфорсе бывший грузинский семинарист, ставший публицистом, профессиональным агитатором и борцом за справедливость, тайно участвует во Всероссийском съезде партии большевиков; он сменит много имен – Сосо, Коба, Давид, Бесошвили, Нижерадзе, Чижиков и Иванович, но по-настоящему его звали Иосиф Виссарионович Джугашвили, пока он не стал Иосифом Сталиным…

«Политика почти столь же увлекательна, как и война», – признался как-то Уинстон одному журналисту. В начале января 1906 г. для него началась новая кампания: палата общин была распущена, и новый заместитель министра колоний с головой окунулся в предвыборную борьбу под знаменами либералов и свободной торговли. Надо признать, что он выставил свою кандидатуру в весьма подходящем ему округе: разве не Манчестер, город Кобдена[51 - Ричард Кобден (03.06.1804 – 02.04.1865) – известный политический деятель, лидер фритрейдеров. – Прим. переводчика.], уже шестьдесят лет был цитаделью свободной торговли? Здесь даже бизнесмены-консерваторы были за свободную торговлю и поддерживали Черчилля против кандидата-протекциониста от их собственной партии! Рабочих привлекли его неоднократные призывы к более щедрой социальной политике. Еврейская община горой стояла за того, кто год назад защищал инородцев от антисемитского закона против иммигрантов «Alien’s Bill»[52 - Закон 1905 г., ограничивавший въезд в Великобританию иммигрантов, главным образом нищих еврейских беженцев из черносотенной России, которые заполонили трущобы Восточного Лондона. – Прим. переводчика.]. Черчилль стал знаменит, послушать его приезжали издалека, его словечки и остроты ушли в народ; к тому же поддержать сына приехала нестареющая Дженни, настоящий ветеран избирательных кампаний… Наконец, по счастливому совпадению биография лорда Рэндолфа вышла в самом начале января, то есть как раз вовремя, чтобы об авторе заговорили, тем более что критики единодушно признали книгу выдающейся. И разумеется, совершенно объективной? Все же не стоит требовать от нее слишком многого…

Вечером 13 января были оглашены результаты выборов: в северо-западном округе Манчестера Черчилль собрал 5639 голосов, на 1241 больше, чем его соперник от консерваторов. По всему Манчестеру консерваторы, занимавшие прежде восемь мест из девяти, сохранили за собой только одно… Сам Бальфур потерпел поражение! Либералы взяли верх на общенациональном уровне: 377 мест у либералов, 83 у ирландских националистов, 53 у депутатов из Ольстера. У консерваторов из 400 мест осталось всего 157. Правление тори закончилось, к власти пришли виги… Так что Уинстон Черчилль, перейдя полтора года назад в лагерь оппозиции, бесспорно, сделал превосходное вложение политического капитала! Подобно своему отцу, он всегда играл по-крупному, но карты у него на руках были получше, больше было тактической гибкости, и ему всегда просто сказочно везло…

Расчистив путь, Уинстон мог заняться своим министерством. В действительности он и не переставал им заниматься со времени своего назначения, и размах его деятельности не мог не удивлять, особенно если вспомнить, что он не обладал ни малейшим опытом административного управления. Уже в первые недели он успел подготовить множество документов, проконсультироваться с десятками специалистов, составить четыре меморандума и ответить на сотни парламентских запросов… Первой проблемой, вставшей перед его министерством, были Трансвааль и Оранжевая республика, которые по условиям мирного договора, заключенного в Вереенигинге три года назад, стали колониями Британской империи. Консерваторы подумывали предоставить им ограниченное самоуправление, но проект так и остался в подвешенном состоянии. Все, что касалось буров, Уинстон считал своим личным делом, поэтому, едва вступив в должность, он направил в кабинет министров от имени лорда Элджина два толстенных меморандума с категорическими положениями: обеим колониям должна быть предоставлена полная внутренняя автономия, причем в наискорейшие сроки. Правительство позволило себя уговорить, и заместитель министра по делам колоний принял самое активное участие в составлении конституций, предоставленных бурам Лондоном, а также приложил все силы, чтобы они были утверждены парламентом, и проявил чудеса дипломатии, добившись согласия короля… Нет никаких сомнений, что буры не смогли бы найти в Лондоне лучшего защитника своих интересов, чем их бывший противник!

Во время отпуска Черчилль заскочил в Трувилль, где обсудил несколько матчей поло, затем в Довилль[53 - Трувилль и Довилль – курортные городки на побережье Нормандии, сросшиеся настолько, что переходят один в другой.], чтобы поиграть в казино, после чего отправился… в Силезию, где по приглашению кайзера присутствовал на больших маневрах немецкой армии. Увиденное в Германии послужило ему материалом для нескольких рапортов в Военное министерство, что со стороны заместителя министра по колониям выглядело довольно странно, но это был не обычный заместитель министра… По возвращении из отпуска он приступил к организации колониальной конференции, которая прошла в Лондоне в 1907 г. Ему выпала деликатная миссия. Предшествующее правительство предполагало собрать большой форум, чтобы запустить программу имперского протекционизма, к которому было расположено большинство приглашенных премьер-министров, в частности главы правительств Канады, Австралии и Новой Зеландии. Новому правительству предстояло принять их по-королевски, убедить присоединиться к усилиям по укреплению флота и… заставить забыть о протекционизме. Черчилль блестяще справился с задачей. При этом он провел долгие и успешные переговоры с новым премьер-министром Трансвааля генералом Ботой. В ноябре 1899 г. тот командовал бурскими частями, взявшими в плен молодого корреспондента у разбитого бронепоезда… Эти переговоры стали также началом долгой и крепкой дружбы Уинстона с молодым министром по имени Ян Кристиан Смэтс – тем самым, кто его допрашивал при пленении![54 - Версия, приводимая здесь автором, оспаривается другими исследователями биографии У. Черчилля. Когда Смэтс сказал Черчиллю: «Так ведь это я брал тебя в плен», он имел в виду, что командовал подразделением, захватившим незадачливую команду бронепоезда. А романтик Черчилль поспешил уверовать в то, что Смэтс лично его взял в плен и допрашивал. В репортажах и книге о бурской войне, написанных по горячим следам тех событий, Черчилль нигде не упоминает имя Смэтса, хотя сцена пленения приведена во всех деталях. Наделяя бурского офицера, проводившего допрос, именем Смэтса, Франсуа Керсоди просто следует мемуарам Черчилля, не относясь к ним критически. – Прим. переводчика.]

Решительно, Уинстон был в Министерстве по делам колоний на своем месте. Он курировал добрых шестьдесят стран, читал все доклады,
Страница 30 из 47

писал к ним пространнейшие комментарии и составлял бесконечные меморандумы. У него была ярко выраженная тенденция превращать самые незначительные вопросы в дела государственной важности, будь то помощь племенам зулусов в Натале, ограничение прав на натурализацию, финансовая поддержка киприотов или арест ботсванского вождя в Бечуаналенде. «Черчилль, – как сдержанно напишет Роналд Хайям, – преувеличивал значение всего, с чем соприкасался». Лорд Элджин иногда ставил это своему заму на вид, но поскольку тот, кого он называл «странное и импульсивное создание», выполнял огромную массу дел как в министерстве, так и в парламенте, то министр вмешивался лишь изредка, когда уже настоятельно требовалось умерить пыл подчиненного. Однажды Черчилль направил ему длиннющий меморандум, заканчивавшийся словами: «Вот какова моя точка зрения». Лорд Элджин вернул ему бумагу с краткой резолюцией: «Но не моя». Точно так же и в парламенте эпический стиль Черчилля, производивший большое впечатление при обсуждении важных вопросов, совершенно не срабатывал, когда речь шла о повседневной рутине или партийных дрязгах…

Слегка испуганные этой безудержной деятельностью, министры убедили нашего передовика трудового фронта, что он заслужил продолжительный отпуск. В сентябре 1907 г. он отбыл из Англии в длительное путешествие через всю Европу и Африку. Во Франции он присутствует на маневрах (какой удачный отпуск без маневров?), затем колесит на автомобиле по Италии и Моравии с кузеном Санни и своим новым другом Ф. Э. Смитом. В начале октября он посетил Вену, потом Сиракузы и, наконец, прибыл на Мальту, где его дожидались личный секретарь Эдди Марш, лакей Джордж Скрайвингс и полковник Гордон Вильсон, муж его тетушки Сары. На Мальте он осмотрел все, от береговых укреплений до учебных заведений с заходом в тюрьму, и все свои наблюдения немедленно описал в увесистом рапорте. Предоставленный Адмиралтейством крейсер «Венера» доставил отпускников на Кипр, откуда телеграммой последовал новый рапорт об улучшениях, которые следовало сделать в управлении островом. Крейсер взял курс на Порт-Саид, потом пересек Суэцкий канал и Красное море и сделал остановку в Адене, потом в Бербере в Сомалиленде, поскольку заместителю министра захотелось выяснить, почему семьдесят шесть тысяч фунтов, потраченные правительством на этот протекторат, дали так мало результатов… Уинстон был очень доволен комфортным житьем на крейсере, тогда как его секретарю Эдди Маршу круиз нравился намного меньше: несмотря на ужасную жару, ему приходилось работать по четырнадцать часов в сутки над шестью толстыми докладами, которые вызовут легкий шок в Министерстве по делам колоний, где все считали, что Уинстон в отпуске…

В конце октября четверо путешественников прибыли в Кению. Как и повсюду, их по-королевски принял губернатор, после чего вся компания отправилась на сафари… на поезде. Удобно расположившись на небольшой платформе перед локомотивом, они стреляли в любую дичь, которая попадалась на глаза. Спортивный аспект подобной охоты в наше время уже непонятен, но дело происходило в 1907-м, когда и слова «экология» не знали, а WWF[55 - World Wildlife Fund – Всемирный фонд дикой природы. – Прим. редактора.] даже в проекте не было… Неужели Уинстон наконец-то проводил время в праздности? Конечно нет: он писал путевые заметки для журнала «Стрэнд мэгэзин» за семьсот пятьдесят фунтов… Но больше-то он ничего не писал? Конечно, писал: между Кенией и Суданом он диктовал новые меморандумы, в которых перемешались в одну кучу наблюдения, критические замечания, похвалы, проекты и предложения всякого рода. Так, секретарь Казначейства получил планы строительства железной дороги, которая должна была бы соединить озеро Виктория с озером Альберта (с приложением детальных расчетов затрат); министру по делам колоний помимо прочих достался проект гидроэлектростанции у истоков Нила на уровне водопадов Рипон[56 - Она будет построена сорок шесть лет спустя и торжественно открыта королевой Елизаветой.]; министру торговли достался план социальной реформы, охватывающей все Соединенное Королевство, которая предусматривала страховку от безработицы, минимальную зарплату и пенсии (все это было позаимствовано из немецкой системы); что до военного министра, то ему был адресован длинный меморандум, содержащий описание французских маневров и выводы из увиденного…

Все это наскоро надиктовывалось несчастному мистеру Маршу, пока путешественники переплывали озеро Виктория или поднимались вверх по течению Нила на комфортабельных пароходах. И, как всегда, опасность всегда витала рядом с Черчиллем: в Уганде они пересекали район, где от сонной болезни[57 - Заболевание, вызываемое паразитом трипаносом, переносчиком которого является муха цеце.] умерло двести тысяч человек. Когда 23 декабря они добрались до Хартума, лакея Скрайвингса пришлось госпитализировать; он умер на следующий день от холерного поноса. Для его хозяина эта утрата была трагична вдвойне: он был очень привязан к Скрайвингсу, который служил еще его отцу. И потом, Уинстон за всю свою жизнь так и не научился обходиться без слуги…

17 января 1908 г. молодой заместитель министра вернулся в Лондон. На следующий день на банкете в Национальном либеральном клубе он смог заявить: «Я возвращаюсь на линию огня в здравии настолько добром, насколько это возможно, и расположен вести бой настолько ближний, насколько это возможно». Впрочем, некоторые бои выглядели безнадежными: два месяца спустя на ужине у своей доброй феи леди Джейн он снова встретил грациозную Клементину Хозьер[58 - Племянница леди Джейн, ставшей леди Сент-Хелье.]. В этот раз он с ней заговорил (что для него дело просто исключительное) и пообещал подарить экземпляр своей книги о лорде Рэндолфе… Но тут же позабыл о своем обещании, так что впечатление, которое он произвел на девушку, оказалось не лучше, чем в первый раз!

Подобная рассеянность была следствием чрезмерной загруженности, поскольку Уинстон вернулся в Лондон на новом боевом коне – с планом социальных реформ, над которым усердно трудился во время своего отпуска. Реформатор Чарлз Мастерман, повстречавший его в то время, отметил в дневнике, что Черчилля «преследуют мысли о бедноте, чье существование он только что для себя открыл. Он верит, что само Провидение призывает его сделать что-нибудь для этих людей. “Для чего я всегда чудом избегал смерти, – вопрошал он, – если не для чего-либо в этом роде?”» Хороший вопрос: Уинстон несомненно жаждал славы, чтобы оставить след в истории, как герои его молодости, и реализовать заветную мечту стать премьер-министром, потому что им не смог стать его отец, да чтоб побыстрее, ибо до фатального угасания ему оставалось, по его расчетам, всего тринадцать лет. Но этого было мало: молодой человек чувствовал себя по-настоящему самим собой, только когда сражался за правое дело, будь то на поле брани или в зале парламента. Многочисленные и обширные очаги отчаянной бедности в зажиточной Англии казались этому щедрому сердцу чудовищной аномалией, которую нужно немедленно излечить. И поскольку при всей сентиментальности он все-таки был политиком до мозга костей, он рассчитывал использовать
Страница 31 из 47

благородное дело, чтобы подорвать позиции консерваторов на следующих выборах… и вырвать почву из-под ног лейбористов!

Нам возразят, что заместитель министра по делам колоний, который и членом правительства-то не был, выходил за рамки своей компетенции. Пора к этому привыкнуть: Уинстон никогда не мог удержаться в рамках… Мастерман ошибался, полагая, что Черчилль «только что открыл для себя бедных». На самом деле он открыл их на шесть лет раньше, когда прочитал книгу Раунтри о городе Йорке; и даже смог их увидеть воочию в начале 1906 г. во время избирательной кампании в Манчестере… Сыну лорда Рэндолфа, проводившему время вне стен парламента лишь в лондонских клубах или в роскоши Бленхеймского дворца, привычный комфорт стал не в радость, как только он осознал, сколько вокруг нищеты. Перейдя в Либеральную партию, он подпал под влияние радикального депутата Ллойд Джорджа; этот валлийский адвокат очень скромного происхождения отдавал все силы борьбе с бедностью, с которой был знаком не понаслышке. Он охотно открыл мир отверженных своему новому союзнику и другу. В начале февраля 1908 г. Уинстон, жадно поглощавший документы и новые идеи, попросил встречи со знаменитой Беатрисой Вебб. Эта социалистка, одна из мыслящих голов Фабианского общества, уже встречалась с ним четыре года назад и нашла его «совершенным невеждой в сфере социальных вопросов». На этот раз перед ней был внимательный собеседник: «Он был очень любезен и поспешил заверить меня, что готов впитать все планы, которые мы могли бы ему предоставить». Лучше и не скажешь: после встречи с Беатрисой Вебб и ее протеже Уильямом Бевериджем он синтезировал их предложения с идеями Ллойд Джорджа и своими германскими наблюдениями и изложил получившуюся концепцию в статье «Неизведанная область политики». Наш скромный малый искренне считал область неисследованной, поскольку сам ее только что для себя открыл… Но если идеи и не были новаторскими, то выражены они были с бесспорным талантом: не может быть полной политической свободы без минимальной социальной и экономической защищенности; государство обязано помогать гражданам посредством профессионального обучения, управления занятостью, контроля за отдельными секторами экономики, в частности за железными дорогами, каналами и лесами, и, наконец, путем установления «норм прожиточного минимума и труда».

«Никогда не знаешь, – напишет его друг Ф. Э. Смит, – какие формы приобретет впоследствии высказанная вами мысль, Уинстон». Но в данном случае форма окажется очень удачной, ибо в конце марта старый, измученный болезнью премьер-министр Кэмпбелл-Баннерман подал в отставку, и король поручил канцлеру Министерства финансов Асквиту сформировать новое правительство. В тот период, начиная с 1907 г., экономическая ситуация резко ухудшилась, безработица выросла вдвое всего за год; за снижением заработной платы и ростом розничных цен последовало обнищание масс, и власти надо было как-то реагировать. В этой связи Асквит под влиянием Ллойд Джорджа намеревался запустить смелую программу социальных реформ; ему казалось, что Черчилль мыслит в правильном направлении, тем более что инициативы последнего демонстрировали наличие у него необходимой энергии для перевода своих идей из теоретической области в практическую. И вот 9 апреля 1908 г. Черчиллю предлагают пост министра торговли, чья компетенция распространялась на трудовое и социальное законодательство. В тридцать три года он наконец стал настоящим министром, и, что еще лучше, теперь он входил в кабинет министров, который был наивысшим уровнем принятия решений в правительстве.

В те времена обычай требовал, чтобы депутат, которому предстояло войти в кабинет министров, подтвердил свои полномочия у избирателей. И вот наш кандидат в министры снова в северо-западном округе Манчестера, только положение по сравнению с 1906 г. было существенно сложнее: экономическая ситуация ухудшилась, и в своих бедах народ винил правительство; протекционизм в создавшихся условиях уже не считали угрозой; к тому же консерваторы выставляли Уинстона ренегатом, предавшим империю и скатившимся в социализм, и обвиняли в намерении нанести удар по школе либеральной экономики… Всего этого оказалось слишком много: 23 апреля Уинстон потерпел поражение, потеряв свое место. «И кому нужен W.C. без сиденья?» – грубовато острили консерваторы. Но хорошо организованная партия умеет преодолевать превратности демократии: в шотландском городе Данди имелось вакантное место, традиционно достававшееся либералам; у новых избирателей, большую часть которых составляли рабочие, радикальная риторика Черчилля нашла живой отклик: по его словам, палата лордов «полна дряхлых, трясущихся пэров, ловких финансовых воротил, умельцев дергать за веревочки, и толстых пивоваров с лиловыми носами». И так как на это же место претендовал кандидат-лейборист, он добавил: «Социализм стремится уничтожить богатых, тогда как цель либерализма – повышение благосостояния бедных; социализм хочет убить предпринимательство, тогда как либерализм призван избавить его от оков привилегий и протекционизма»[59 - Известен афоризм Черчилля: «Главный недостаток капитализма – неравное распределение благ; главное преимущество социализма – равное распределение лишений».]. Все лозунги попали точно в цель, и 9 мая Уинстон был выбран большинством голосов.

Замечательное правительство сформировал себе Герберт Асквит: за внешнюю политику отвечал Грей, за финансы – Ллойд Джордж, армией управлял Холдейн, флотом – МакКенна, Черчилль развивал торговлю, Бирелл встал во главе Ирландии, а Бёрнс налаживал административное управление. «Оркестр из одних первых скрипок, которые иногда играли на разные лады», – напишет впоследствии Вайолет Асквит. Но по крайней мере двое из этих министров умели заставить звучать свои инструменты в унисон, причем до такой степени слаженно, что их даже прозвали «божественные близнецы социальной реформы». Ими были Ллойд Джордж и Уинстон Черчилль. Управляя близкими министерствами, они за два года сумели осуществить настоящую революцию в трудовом законодательстве: восьмичасовой рабочий день для шахтеров; искоренение потогонной системы эксплуатации рабочей силы; проведение акта о торговых советах («Trade Boards Act»), которым вводилась минимальная заработная плата; создание бирж труда; подготовка законов о пенсиях, пособиях по болезни и по безработице… Все эти нововведения Черчиллю приходилось отстаивать в парламенте и на местах, что он выполнял с неизменным энтузиазмом: «А ради чего тогда следует жить, если не для благородных устремлений и сотворения из хаоса нового, лучшего мира на благо тех, кто будет жить, когда мы его покинем?» Или еще: «Пока наш авангард наслаждается всеми удовольствиями, наш арьергард вынужден мириться с условиями более жестокими, чем в самых варварских краях». В обязанности министра торговли входил и арбитраж в трудовых конфликтах, в чем Черчилль сумел добиться определенных успехов, в частности на корабельных верфях и предприятиях по обработке хлопка. Но этот изобретательный мозг пошел еще дальше, предложив коллегам создать постоянно действующие арбитражные суды, которые бы
Страница 32 из 47

состояли из двух представителей работников, двух представителей предпринимателя и председателя, назначаемого Министерством торговли. Мысль показалась настолько хорошей, что была реализована уже в 1909-м, причем с превосходными результатами. При всем при этом Черчилль еще находил время вмешиваться в дела коллег… Так, он предлагает первому лорду Адмиралтейства ускорить программы строительства на корабельных верфях, чтобы труженики Тайна и Клайда не страдали от безработицы в долгие зимние месяцы; рекомендация была тотчас принята к исполнению.

Но деятельность нашего министра этим далеко не ограничивалась. Летом 1908 г. Адмиралтейство, обеспокоенное перевооружением германского флота, заказало постройку шести броненосцев типа «дредноут». В самом правительстве мнения разделились; канцлер Министерства финансов Ллойд Джордж считал, что четырех будет достаточно, рассчитывая использовать сэкономленные средства на финансирование программы социальных реформ, и Черчилль поддержал его со всем своим красноречием: «Мне кажется достойным порицания, – заявил он на собрании валлийских шахтеров 14 августа, – что многие способствуют распространению у нас в стране мысли, что война между Англией и Германией неизбежна. Это абсурд». В действительности, по его словам, у обеих стран нет ни малейшего повода для конфликта, «даже если в газетах или лондонских клубах порой слышатся ворчание или воинственные призывы»[60 - Черчилль долгое время выступал против подготовки Англии к войне и занимал прогерманскую позицию. Занимаясь проектами социальных реформ, он отклонил предложенное морским министром МакКенной довооружение морского флота и его доклад, содержавший «пугающие данные» о возрастающих темпах строительства в Германии. 17 июля 1905 г. он заявил в Эдинбурге, что «между Великобританией и Германией ни в чем нет противоречий. Между ними нет предмета спора ни в чем; не существует также пространства, которое стало бы предметом спора между нами». «Германия, – писал он Асквиту в 1908 г., – готова не только к войне, но и к миру. Мы же не готовы ни к чему, кроме как к распрям в парламенте». В апреле 1908 г. Черчилль бурно отреагировал на предложение военного министра лорда Холдейна, выступившего с инициативой организовать на континенте экспедиционный военный корпус; Черчилль высказал отрицательное мнение в меморандуме на 14 страницах, смысл которого сводился к тому, что «ни одна нация не решится на такое опасное и провокационное мероприятие». – Прим. переводчика.]. В конечном итоге угрожающий рост мощи германского флота вынудил правительство выделить средства Адмиралтейству, и вместо шести дредноутов будет построено восемь! Черчилль заявил, что даже рад, что проиграл дебаты, но это признание последовало уже после того, как приближение мировой войны стало очевидным. Ну а тогда, летом 1909 г., он отправляется на очередные маневры германской армии по личному приглашению кайзера и считает своим долгом составить подробный отчет для Военного министерства. Война не могла не интересовать Уинстона, и наш министр торговли стал одним из самых усердных членов имперского Комитета обороны; он также был майором Оксфордского гусарского собственного Ее Величества Королевы полка, входившего в состав сил территориальной обороны, и участвовал во всех учениях, которые проходили… в парке замка Бленхейм. Наконец, Уинстон, к слову сказать, неважный конспиратор, был в совершенном восторге от тайных операций, поэтому всеми силами поддержал проект создания Бюро секретной службы с его знаменитыми отделами – контрразведки (MI5) и внешней разведки (MI6).

Посреди этой бурной деятельности Уинстон все-таки нашел время жениться. После новой встречи и потока писем Клементина Хозьер поддалась наконец шарму галантного неординарного джентльмена. Прием в Бленхейме 7 августа, советы Дженни и своевременное вмешательство кузена Санни, исправившего все неловкости претендента, позволили в конечном итоге Уинстону сделать предложение… Девушка ответила согласием, и жених поспешил назначить день свадьбы на 12 сентября – меньше трех недель со времени официальной помолвки. Быть может, он боялся, что невеста одумается?[61 - У него были причины для опасений, ведь в прошлом Клементина уже дважды расторгала помолвки.] Клементину действительно посещали подобные мысли, но она не решилась… Так что церемония состоялась в назначенное время в церкви Святой Маргариты в Лондоне. Но совсем без сюрпризов не обошлось: у алтаря, сразу после церемонии венчания, Уинстон принялся говорить о политике с Ллойд Джорджем, совершенно позабыв, что ему полагается выйти под руку с молодой женой! В Бленхейме, первом этапе свадебного путешествия, счастливый молодожен корректирует рукопись своей книги об Африке; во время второй остановки, на озере Мажор, он поглощен чтением докладов о переговорах по размерам заработной платы в хлопковой индустрии Ланкашира; в Венеции, конечном пункте путешествия, занимается планом повышения производительности корабельных верфей, которым он решил осчастливить Адмиралтейство; новобрачным все же удалось совершить несколько прогулок в гондоле, но в целом Клементина была не против вернуться в Лондон. Наверное, будет не лишним добавить, что этот брак окажется счастливым…

По возвращении Уинстон снова оказался в гуще событий. Правительство согласилось профинансировать и реформы, и строительство дополнительных верфей. Надо было только найти дополнительные ресурсы; так возник «Народный бюджет», творцами которого стали Ллойд Джордж и Черчилль. Для того времени это была настоящая революция: увеличение налога на доходы, ввод дополнительного налога на высокие доходы, оценка больших земельных владений с точки зрения налогообложения, налоги на добавочную стоимость, повышение пошлин на права наследования, увеличение налогов на табак, алкоголь и добавочную стоимость, ввод налога на топливо. Проект, представленный в палате общин в апреле 1909 г., в течение последующих семи месяцев был предметом жесточайших дебатов. В нижней палате либеральное большинство ратифицировало его окончательно в середине октября, но консервативное большинство палаты лордов пригрозило наложить вето, что и произошло 30 ноября, когда бюджет был отклонен большинством голосов – неслыханное дело за последние двести пятьдесят лет. Чтобы выйти из тупика, Асквит решает распустить парламент и провести новые выборы.

Став президентом «Бюджетной лиги», Черчилль, естественно, оказался в авангарде сил либералов в компании с Ллойд Джорджем. В бесконечных речах как в парламенте, так и по всей стране он энергично защищает проект и яростно нападает на палату лордов – «надменную фракцию консерваторов», которая «полагает себя единственной силой, способной служить Короне» и члены которой «считают правительство своим феодальным поместьем, а политическую власть – придатком к их капиталам и титулам», и голосуют, только чтобы защитить «интересы их партии, интересы их класса и их личные интересы». Все, что они могут сделать, «когда теряют голову», – «выкатить камень на путь, чтобы пустить под откос поезд государства». Все это лишь подогрело ненависть консерваторов к красноречивому
Страница 33 из 47

обличителю аристократии, который сам был сыном лорда и внуком герцога[62 - Черчилль зашел в своем радикализме до предела. 15 февраля 1910 г. он заявил: «Пришло время упразднить верхнюю палату». Нет ничего удивительного в том, что возмущение консерваторов было направлено главным образом на Черчилля, «предателя собственного класса». – Прим. переводчика.]…

На всеобщих выборах в январе 1910 г. либералы потеряли сто двадцать пять мест, но сохранили достаточное большинство, чтобы сформировать при поддержке своих союзников лейбористов и ирландцев новое правительство, которое возобновит борьбу с ретроградством палаты лордов. Сам Черчилль легко добился переизбрания в Данди, и его заметный вклад в общенациональную кампанию Либеральной партии заслужил благодарность Асквита, который рискнул даже предсказать по этому случаю: «Ваши речи войдут в историю». Что еще лучше, он предложил новому Демосфену ключевую позицию в формирующемся правительстве – пост министра внутренних дел.

Прекрасное повышение, и впервые Уинстон мог получать зарплату министра[63 - Пять тысяч фунтов. Любопытно, что в то время министр торговли получал только половину министерского оклада.]. Это было справедливо, поскольку новые обязанности были немалыми. Министр внутренних дел отвечал за поддержание порядка, содержание тюрем и исправительных домов, организацию судов, подготовку законопроектов в части уголовного права, надзор за Корпусом пожарной охраны, контроль за использованием детского труда, контроль за иммигрантами, натурализацию иностранцев, соблюдение безопасности на шахтах, охрану складов взрывчатки, контроль за распространением алкоголя и азартными играми, надзор за захоронениями и кремациями… не считая того, что ему надлежало консультировать Корону в части применения права помилования и что премьер-министр поручил ему по просьбе Его Величества ежевечерне составлять подробный отчет о парламентских дебатах!

Уинстон приступил к своим обязанностям с обхода тюрем. Незашоренный взгляд, здравый смысл и воспоминания о собственном заключении в Претории десятилетней давности помогли ему сразу выявить слабые места пенитенциарной системы: треть заключенных попали за решетку за пьянство, а половина – за неуплату долгов. Заменив тюремное заключение для пьяниц на штрафы и предоставив должникам отсрочки, он за два года сократил количество узников со ста восьмидесяти четырех тысяч до тридцати двух тысяч пятисот… Те, кто остался, содержались в более гуманных условиях: телесные наказания, колодки и прочие оскорбительные наказания были запрещены; в тюрьмах была учреждена сеть библиотек, а суфражисткам был придан статус политических заключенных. «Раз в неделю, или даже чаще, – вспоминает сэр Эдуард Труп, постоянный секретарь Министерства внутренних дел, – министр Черчилль приходил в кабинет с каким-нибудь проектом, столь же смелым, сколь и нереализуемым. Но через полчаса обсуждений мы вырабатывали вместе нечто, что оставалось смелым, но уже не было нереализуемым».

Перейдя из Министерства торговли в Министерство внутренних дел, Уинстон сменил роль посредника на ответственного за поддержание порядка в тот самый момент, когда во всех портах, на всех шахтах и железных дорогах страны начались забастовки. В ноябре 1910 г. во время волнений шахтеров в маленьком валлийском городке Тонипэнди начальник местной полиции, отчаявшись, позвал на помощь войска. Узнав об этом, Черчилль предпочел направить в авангарде 300 лондонских полисменов, а войска оставить в резерве. Порядок в конце концов был восстановлен без кровопролития, и генерал Макреди, который командовал войсками, направленными в этот сектор, признал в «Мемуарах», что «только благодаря предвидению мистера Черчилля, отправившего крупные силы муниципальной полиции, удалось избежать кровопролития». Но у политики свои требования, и консерваторы обвинят Черчилля в мягкотелости, тогда как лейбористы обзовут его «мясником из Тонипэнди». История с его кривым зеркалом увековечит совершенно незаслуженное прозвище[64 - Было убито два бастующих шахтера, так что совсем без кровопролития не обошлось. – Прим. переводчика.].

Впрочем, самым известным эпизодом, связанным с деятельностью Черчилля в Министерстве внутренних дел, возможно, останется осада дома на Сидней-стрит. Утром 3 января 1911 г. наш министр узнал, буквально вылезая из ванны, что латышские анархисты из банды Пьеро Художника окружены в доме № 100 на Сидней-стрит в Уайт-Чепеле после того, как убили троих полицейских. У Черчилля просили разрешения привлечь войска, чтобы поддержать полицейских, которым предстояло брать штурмом засевших в доме бандитов. Черчилль согласился и сам лично отправился на место, где принял участие в операции; прежде всего он порекомендовал вести штурм, прикрываясь большим металлическим щитом, но от этой идеи пришлось отказаться, когда дом загорелся. Пожарные хотели потушить огонь, но Черчилль запретил: «Мне показалось, что будет лучше позволить дому сгореть, – объяснит он, – чем жертвовать жизнями добрых британцев ради спасения отъявленных мерзавцев». Пожар сделал свое дело, и силу применять не пришлось. На месте происшествия была сделана фотография с Черчиллем, в цилиндре и пальто с каракулевым воротником, приближающимся к линии огня, которая облетела всю Англию. Его противники немедленно воспользовались этим, чтобы выставить Уинстона авантюристом, позером и каждой бочке затычкой; в палате общин Бальфур не без злорадства заметил: «Что там делал фотограф, я еще могу понять, но вот что на ней делал достопочтенный джентльмен [Черчилль]?» Тот с трудом мог это объяснить, но мы уже хорошо знаем этого человека, поэтому можем ответить за него: Уинстона Черчилля непреодолимо влекли события, выбивающиеся из разряда обыкновенных, борьба… и опасность[65 - Критика и насмешки вызваны несоразмерностью происшествия и задействованных сил. Ради задержания трех уголовников Черчилль привлек не только полицию и пожарных, но и подразделения Шотландской гвардии с легкой артиллерией. Создавалось впечатление, что он намеренно раздувал шумиху, создавая себе рекламу, и фотография только подтверждала это предположение. – Прим. переводчика.].

Летом 1911 г. всего этого у него будет предостаточно. «Никогда еще на памяти современников, – писал Дж. А. Спендер, – правительству не приходилось сталкиваться со столькими серьезными опасностями, как правительству Асквита в то время». Это верно, и каждый раз Уинстон оказывался в эпицентре бури. Жаркое лето началось с драматического противостояния либерального правительства и палаты лордов по вопросу «Народного бюджета». За смертью Эдуарда VII в мае 1910 г. последовала попытка примирения; когда она не удалась, прошли новые всеобщие выборы, которые подтвердили результаты первых. Впрочем, это не заставило палату лордов покориться. После долгих колебаний король Георг V уступил требованиям своего премьер-министра, пригрозив лордам «напечь полный судок пэров», чтобы упрямцы оказались в меньшинстве в их же собственной палате. 10 августа палата лордов признала главенство палаты общин в вопросах бюджета, утратив в одночасье большую часть своей власти. В течение этих двух
Страница 34 из 47

лет безжалостной борьбы Черчилль, несмотря на бесчисленные обязанности, присутствовал на всех дебатах в палате общин, председательствовал в «Бюджетной лиге», составлял многочисленные документы и произнес бесчетное количество речей. Неоднократно он выступал в палате вместо премьер-министра, когда тот срывал голос или был не в форме после злоупотребления алкоголем. Как среди радикалов, так и в рядах консервативной оппозиции все понимали, что победа Асквита и Ллойд Джорджа была победой Уинстона Черчилля.

Однако у него не будет времени порадоваться этому, поскольку агитация среди рабочих в течение последних двух месяцев вылилась в серию забастовок и волнений, охвативших сразу доки, угольные шахты, железные дороги. Начались переговоры, но в городах запасы продовольствия подходили к концу, а в Ливерпуле произошли столкновения между рабочими и полицейскими. Сознавая, что забастовщики лишены средств и обречены на голод, Черчилль проявил большую сдержанность и сделал ставку на вмешательство арбитражных комиссий. Волнения усиливались, страсти накалялись, и силы охраны порядка уже не могли справиться с ситуацией, тем более что международное положение вызывало серьезную озабоченность и сам король начинал терять терпение. Поскольку в задачи министра внутренних дел входили обеспечение продовольствием, безопасность и свободное движение поездов, Уинстон отдал приказ о вводе войск, чтобы оказать помощь полиции[66 - На усмирение безоружной толпы Черчилль отправил пятьдесят тысяч солдат. Для сравнения: в суданской кампании 1898 г. весь англо-египетский корпус насчитывал двадцать пять тысяч человек. – Прим. переводчика.]. 19 августа в Ллонелли на юге Уэльса бунтовщики взяли штурмом и разграбили поезд, избив машиниста. Солдаты были вынуждены вмешаться и в конце концов открыли огонь, в результате четыре человека были убиты. Тем не менее ввод войск охладил пыл бунтовщиков и облегчил миссию примирения Ллойд Джорджа; ему в тот же день удалось найти компромисс и положить конец конфликту. За время этих событий Черчилль вызвал ненависть большинства лейбористов, завоевал симпатии многих консерваторов и заслужил признание всех своих коллег из правительства. Он даже получил телеграмму от короля Георга V: «Убежден, что ваши скорые меры позволили избежать человеческих жертв во многих районах страны»[67 - Однако есть свидетельства прямо противоположной картины. Чарлз Мастерман, друг Черчилля, писал: «Уинстон находится в очень возбужденном состоянии ума. Он настроен решать дела залпом картечи, безумно наслаждается, прокладывая на карте маршруты движения войск, выпускает исступленные бюллетени и жаждет крови». Когда 20 августа Ллойд Джорджу удалось достичь соглашения с рабочими, Черчилль сказал ему в телефонном разговоре: «Я с большим сожалением узнал об этом. Было бы лучше продолжить и задать им хорошую трепку». Симпатий у коллег, даже из консерваторов, эта акция ему не принесла. Лорд Лорбёрн, глава палаты лордов, публично назвал действия Черчилля «безответственными и опрометчивыми». – Прим. переводчика.].

Два месяца забастовок и волнений, кульминация конституционного кризиса, бесчисленные выступления, статьи и доклады и ежедневный отчет королю о парламентских дебатах помимо его прямых министерских обязанностей, которые, как мы знаем, были немалыми… Можно было бы подумать, что всего этого было более чем достаточно, чтобы занять Уинстона тем летом, особенно после рождения его первенца (естественно, названного Рэндолфом) двумя месяцами ранее; но это было бы ошибкой: был еще и проект ирландского гомруля, который правительство собиралось снова отправить на обсуждение в парламент и который Черчиллю снова предстояло защищать как в палате общин, так и в прессе. Однако его больше занимал совсем другой вопрос, которому этот неугомонный человек умудрялся посвящать весь остаток сил и времени, хотя совершенно непонятно, как у него они вообще могли оставаться!

1 июля 1911 г. император Вильгельм II направил канонерку в марокканский порт Агадир[68 - Германия и Франция оспаривали друг у друга Марокко. Воспользовавшись восстанием местных жителей, французы под предлогом восстановления порядка и защиты французских подданных в мае 1911 г. заняли марокканскую столицу Фес. В противовес французам 1 июля 1911 г. в Агадир прибыла германская канонерская лодка «Пантера», за которой скоро последовал легкий крейсер «Берлин». Конфликт мог перерасти в войну, но под давлением Великобритании немцы пошли на уступки. В ноябре 1911 г. было подписано франко-германское соглашение. Германия безоговорочно признавала Марокко находящимся под протекторатом Франции; в обмен она получала лишь часть Французского Конго. Вместо большой и ценной колонии Германии пришлось удовольствоваться некоторым пространством тропических топей – «клочком болот», по пренебрежительному выражению французского премьера Кайо. – Прим. переводчика.], но, желая оказать давление на Францию, он взбудоражил все правительства в Европе. В Лондоне этот шаг был расценен как угроза миру, с противостоянием внутри правительства было разом покончено; радикалы, традиционно враждебные всем дипломатическим, колониальным и военным обязательствам, развернулись на 180 градусов, и Ллойд Джордж не стал исключением: 21 июля он публично заявил, что Великобритания никогда не купит мир ценой унижения[69 - «Я готов на величайшие жертвы, чтобы сохранить мир… Но если нам будет навязана ситуация, при которой мир может быть сохранен только путем отказа от той значительной и благотворной роли, которую Великобритания завоевала себе столетиями героизма и успехов; если Великобританию в вопросах, затрагивающих ее жизненные интересы, будут третировать так, точно она больше не имеет никакого значения в семье народов, тогда – я подчеркиваю это – мир, купленный такой ценой, явился бы унижением, невыносимым для такой великой страны, как наша».]. Спустя четыре дня Берлин выразил неудовольствие по этому поводу сухим коммюнике. Черчилль, встречавшийся с кайзером во время маневров в 1906 и 1909 гг., был убежден, что Германия не угрожает миру, и даже пытался убедить в этом других; но и для него самого Агадир тоже стал прозрением: не получается ли так, что Германская империя, создавшая сильную армию и значительно усилившая военный флот, сознательно ищет повода для войны с Францией и с остальной Европой? Реакция Берлина на речь Ллойд Джорджа, по-видимому, стала для него ответом на этот вопрос[70 - Речь Ллойд Джорджа вызвала вопли ярости в немецкой шовинистической печати. Правительство обвиняли в трусости и неспособности отстоять интересы Германии. В рейхстаге сообщение канцлера о договоре с Францией было встречено гробовым молчанием.]. «С того момента, – напишет он, – я стал с некоторой подозрительностью читать дипломатическую почту».

Но этим он не ограничится, ибо так уж был создан наш герой, что, когда опасность приобретала отчетливые формы, его уже было не остановить. 25 июля Черчилль направляет министру иностранных дел сэру Эдуарду Грею предложения о сближении с Испанией, которое гарантировало бы безопасность Франции. Два дня спустя, случайно узнав, что два арсенала с запасами взрывчатых веществ для
Страница 35 из 47

флота охраняются полицией, он убеждает военного министра отправить туда две роты солдат для усиления. Он беспокоится обо всех объектах, уязвимых для саботажа, диверсий и шпионажа, и отдает распоряжение о перехвате почты любого лица, подозреваемого в связях с германской разведкой. Но министр внутренних дел Его Величества на этом не останавливается и начинает комплексно изучать военное положение в Европе. Верный своим привычкам, он собирает внушительное количество документов и проводит консультации со множеством специалистов, на которых обрушивается шквал вопросов. После того как военный министр лорд Холдейн распорядился предоставлять своему неугомонному коллеге любые запрошенные им сведения, Черчилль смог воспользоваться услугами начальника оперативного отдела генерала Генри Уилсона и начальника Генерального штаба сэра Уильяма Николсона, который был его старым знакомым: четырнадцать лет назад они вместе служили в штабе у генерала Локхарта во время экспедиции в долину Тира и позже встретились у Блумфонтейна на бурской войне…

Собрав материалы, Уинстон подготовит 13 августа (в самый разгар забастовок железнодорожников и гражданских волнений!) один из тех меморандумов, которые умел составлять только он. Предназначенный вниманию Комитета обороны, этот удивительный документ основывался на предположении, уже тогда вовсе не выглядевшем неправдоподобным, что Германия и Австрия откроют военные действия против альянса Великобритании, Франции и России; он полагал, что главный удар будет нанесен немецкой армией на севере Франции, и считал целесообразным при таком развитии событий отправить туда от четырех до шести британских дивизий, оказать решающее стратегическое и психологическое воздействие на ход сражения; он предсказывал, что на двадцатый день немецкого наступления французские армии будут вынуждены оставить «линию Мезы» и отступать к Парижу. Но он также предполагал, что к сороковому дню немецкие коммуникации окажутся растянутыми до предела и, при условии удара русской армии с востока, французское контрнаступление будет иметь все шансы на успех.

Если вспомнить, как разворачивались бои во Франции три года спустя, то предсказания Черчилля оказываются настолько провидчески точны, что остается только замереть, раскрыв рот. Да, Черчилль гадал по картам, предоставленным офицерами Генерального штаба, исходные данные были предоставлены военным ведомством, однако ни один из старших офицеров британской армии, осторожных и сдержанных, не рискнул бы строить подобные предположения. И лишь один бывший поручик, авантюрист и романтик в душе, обладавший выдающимися аналитическими способностями, стратегическим мышлением и полным отсутствием страха перед запретами, посмел зайти так далеко…[71 - Черчилль «пророчествовал» строго по плану Альфреда фон Шлифена от 1905 г., с которым мог ознакомиться еще при посещении маневров германской армии в 1907-м или из донесений разведки. Согласно этому плану, главный удар наносился через территорию Бельгии и Люксембурга по Франции с целью ее разгрома до того, как Россия успеет провести мобилизацию и сосредоточение своих войск, на что, по немецким расчетам, ей потребовалось бы не менее 40 дней. 4–6 британских дивизий не могли помочь французам остановить 80 немецких, обладавших подавляющим превосходством в огневой мощи благодаря насыщенности тяжелой полевой артиллерией, так что отступление становилось неизбежным; французам требовалось продержаться 40 дней, когда последует удар с востока и немцам придется перебросить часть сил с Западного фронта. То, что события разворачивались по этому сценарию, вполне закономерно, так как германское командование не отказалось от плана Шлифена. – Прим. переводчика.] Но на тот момент Асквит назовет меморандум «силовым приемом» [для продавливания идей], добавив: «Хотел бы я, чтобы его устная речь была столь же лаконична, как и письменная».

Премьер слишком многого хотел, но после заседания Комитета обороны 23 августа (в конце него вдрызг разругались Военное министерство и Адмиралтейство, разойдясь во взглядах на стратегию[72 - В Военном министерстве собирались отправить британские дивизии во Францию уже в первые дни конфликта, тогда как в Адмиралтействе хотели придержать их в резерве, чтобы высадить в тылу противника.], которой следует придерживаться в случае войны) министр внутренних дел снова взялся за перо. 30 августа он написал министру иностранных дел, что в случае провала франко-немецких переговоров по Марокко следует заключить тройственный союз с Францией и Россией, который гарантировал бы независимость Бельгии; в начале сентября он советует премьер-министру сосредоточить флот в Северном море (что в принципе вполне устраивало Адмиралтейство); 13 сентября предлагает ряд мер по организации снабжения в случае войны, каковые вообще-то относились к компетенции министра торговли; и в тот же день пишет премьер-министру запрос, принимает ли Адмиралтейство ситуацию всерьез: он только что заметил, что все разъехались в отпуска… за исключением первого лорда Адмиралтейства, который собирался уехать на следующий день!

Можно представить себе реакцию получателей этого потока советов и непрошеных наставлений. «Я не мог думать ни о чем другом, как об угрозе войны, – объяснит Уинстон. – Я по мере сил выполнял работу, которую должен был выполнять в силу моих обязанностей, но мои мысли были властно подчинены единственному центру интересов». Надо понять, что ввиду приближающейся опасности Черчилль настолько серьезно отнесся к своей роли члена кабинета министров и Комитета обороны, что решительно вторгался в сферы компетенции всех своих коллег… Единственным, кто не пытался загнать его обратно в официальные рамки, был сам премьер-министр. Хотя Уинстон действительно всюду совал свой нос, что порой сильно раздражало, он умел убеждать и отличался огромной трудоспособностью и энергией, без которых его правительство не могло обойтись, когда на страну надвигалась беда. Кроме всего прочего, Ллойд Джордж поделился с ним своими опасениями: первый лорд МакКенна, похоже, сидит не на своем месте, Адмиралтейство должно быть полностью реорганизовано, чтобы гармонично сотрудничать с Военным министерством в случае войны; при этом Уинстон явно выходит за рамки своих функций министра внутренних дел… 1 октября 1911 г. Асквит решился: он предложил Уинстону Черчиллю пост первого лорда Адмиралтейства…

Для Черчилля это назначение стало одновременно и облегчением, и самовыражением. Достаточно вспомнить, что в юности его привлекла военная карьера перспективой встать однажды во главе армии; позже он осознал, что этого придется очень и очень долго дожидаться на маленьких и плохо оплачиваемых должностях, но даже после выхода в отставку его не переставали манить армия, тактика и стратегия. И вот спустя одиннадцать лет ему выпадает такой шанс: он будет командовать не только одной из армий, но всеми-всеми кораблями и подразделениями Королевского военно-морского флота! Другими словами, в его руках окажется безопасность Британских островов и всей империи, и это в тот момент, когда в Европе начинали сгущаться тучи. Для человека, мечтавшего о
Страница 36 из 47

чрезвычайных событиях, в которых, по его собственным ощущениям, он обязательно должен был сыграть решающую роль, это была самая желанная работа. Тем более что последние месяца три он ее уже выполнял, равно как и много других. Но теперь-то, когда ему досталось ключевое министерство и появилась возможность раскрыть свои таланты в полной мере, он уже, наверное, не так часто вмешивался в дела своих коллег? Думать так значит не знать Уинстона Спенсера Черчилля…

О времени, проведенном во главе Адмиралтейства, Уинстон напишет: «Это были самые запоминающиеся четыре года в моей жизни». Эти слова относятся к 1923 г., так что у Черчилля будут впереди еще более памятные годы; но усердие и энтузиазм, с какими он взялся за дело, создали совершенно иную атмосферу в британском флоте: теперь офицеры несли службу в Адмиралтействе день и ночь, всю неделю, по выходным и праздникам, так как в любой момент могла быть объявлена тревога; в здании постоянно дежурил один из лордов, чтобы необходимые меры принимались незамедлительно. Сам же первый лорд, Уинстон Черчилль, работал по пятнадцать часов в сутки и ожидал от своих сотрудников того же. Задача перед ними стояла действительно не из легких: подготовить Королевский флот к отражению нападения Германии, как если бы оно ожидалось со дня на день; модернизировать флот и довести его мощь до максимума; создать Главный штаб флота на период войны; установить тесное сотрудничество с Военным министерством для подготовки будущей транспортировки британской армии во Францию и конечно же отстоять в парламенте очень и очень большие бюджетные расходы на обеспечение этих мер…

Вначале Черчилль стремился собрать информацию: «Я постоянно старался проверять и подправлять те представления, что я вынес об Адмиралтействе, сопоставляя их с данными специалистов, которых теперь в моем распоряжении было множество во всех областях». По своему обыкновению, он без устали расспрашивает всех, чей опыт мог оказаться полезен, начиная с лорда Фишера, бывшего первого морского лорда и отца современного британского флота, который обязан ему помимо многого другого появлением броненосца «дредноут», корабельного орудия калибра 13,5 дюйма и даже подводной лодки. Черчилль познакомился с этим незаурядным человеком в Биаррице в 1907 г. В течение двух недель тот читал Уинстону настоящий учебный курс о флоте, его вооружении, офицерском корпусе, стратегии и реформах. Черчилль, тогда заместитель министра по делам колоний, слушал его с восторгом и с того времени не забыл ни слова; с приходом в Адмиралтейство он восстановил контакт со знаменитым моряком, который жил на покое на берегу Люцернского озера и предложил ему вернуться в Лондон. Старый морской волк был рад узнать, что о нем помнят[73 - Джон Арбетнот Фишер был вынужден покинуть пост первого морского лорда 25 января 1910 г. Со времени его отставки прошло менее двух лет, и помнили его еще слишком хорошо, что, собственно, и помешало У. Черчиллю вернуть его обратно осенью 1911 г. – Прим. переводчика.], и охотно принял приглашение. «В Фишере я нашел настоящий вулкан науки и вдохновения, – напишет Черчилль. – Как только он постиг суть моего замысла, он пришел в сильное волнение. Стоило его увлечь, и он становился неиссякаемым источником идей. Я засыпал его вопросами, а он заваливал меня проектами». За годы своей службы этот колоритный персонаж нажил бессчетное количество врагов, и Черчилль должен был, к своему огромному сожалению, отказаться от мысли вернуть его на должность первого морского лорда, но этот сложный человек с невозможным характером и острым умом станет его советником, к чьим рекомендациям всегда будут прислушиваться.

Чтобы иметь возможность беспрепятственно проводить свою политику, Уинстону предстояло прежде всего провести кадровые перестановки в высших сферах Адмиралтейства: первый морской лорд сэр Артур Уилсон был настроен категорически против создания Главного штаба флота и отправки во Францию экспедиционного корпуса в самом начале войны; по совету Фишера он был заменен сэром Фрэнсисом Бриджманом, а вторым морским лордом стал князь Людвиг Баттенберг[74 - Князь (принц) Людвиг фон Баттенберг известен также как Луис Александр Маунтбеттен, 1-й маркиз Милфорд-Хейвен.]. Секретарем первого лорда Адмиралтейства стал адмирал Битти, старый знакомый со времен суданской кампании[75 - Королевским флотом Великобритании управлял Комитет Адмиралтейства, председателем которого был первый лорд Адмиралтейства. Комитет состоял из морских лордов и секретарей. За лордами закреплялись различные обязанности, так что номер лорда отражал направление, за которое он отвечал. Как правило, первый морской лорд планировал боевые операции, второй отвечал за кадры, третий – за строительство флота и вооружение, четвертый – за снабжение. Для кворума достаточно было двух лордов и секретаря.]. Наконец, сохранив на своем посту адмирала Кэллагана, главнокомандующего внутренним флотом, он назначает его заместителем сэра Джона Джеллико. Очень удачные назначения: скоро мир узнает эти имена…

Сотрудничество с военным министром началось практически сразу. «Вчера мы ужинали вместе с Уинстоном и Ллойдом, – напишет лорд Холдейн матери, – и имели весьма полезный разговор. Странно подумать, что три года назад я должен был бороться с ними за каждый грош на мои военные реформы. Уинстон полон энтузиазма в отношении Адмиралтейства и не меньше меня поддерживает идею о морском главном штабе. Работать с ним одно удовольствие». Многие этого бы не сказали, благо новый морской министр держал своих подчиненных в черном теле. Не довольствуясь работой в Адмиралтействе от зари до полуночи, он проводил все выходные и праздничные дни, посещая боевые корабли, порты, арсеналы, верфи и береговые укрепления; адмиралтейская яхта «Энчантресс» стала плавучим кабинетом первого лорда. «Его жизнь была в работе, – напишет Вайолет Асквит, – тогда как бездействие или отдых были для него наказанием». Никто, от адмиралов до кочегаров и от интендантов до артиллеристов, не был застрахован от внезапного визита Черчилля, который осыпал всех градом вопросов и требовал точных ответов. «Так я постигал местонахождение, взаимосвязи и аспекты всего и вся, чтобы немедленно взять под контроль то, что следовало, и чтобы не осталось ничего, чего бы я не знал о состоянии нашего флота».

Собрав, таким образом, нужные сведения и рекомендации, Черчилль приступил к радикальной перестройке военно-морского флота, которая должна была завершиться до октября 1914 г., так как лорд Фишер, обладавший буйной фантазией, предсказывал к этой дате ни много ни мало «настоящий Армагеддон»! Реформы затронули абсолютно все области Королевского флота: увеличено жалованье и улучшены условия жизни для моряков; в целях повышения эффективности пересмотрены обучение, подготовка и система продвижения по службе личного состава; введены сеансы кригшпиля[76 - Настольная игра. Изобретена Георгом фон Рассевицем в 1812 г. для развития у офицеров прусской армии стратегического мышления. В 1899 г. Генри-Майкл Темпл разработал на ее основе шахматный вариант. Многие игры были составлены для флота Черчиллем лично.] для подготовки офицеров; сформирован
Страница 37 из 47

военно-морской штаб, и Черчилль следит за тем, чтобы он тесно взаимодействовал с Военным министерством, в частности по вопросу разработки детального плана переброски экспедиционного корпуса во Францию. Огромному флоту не хватало якорных стоянок, и Черчилль распорядился оборудовать новую базу в шотландской гавани Скапа-Флоу на Оркнейских островах, откуда можно было бы контролировать выход в море германского флота. По строящимся новым броненосцам типа «супердредноут» он принял смелое решение вооружить их пятнадцатидюймовыми орудиями, хотя такие артиллерийские системы еще не были сконструированы и испытаны. Многие специалисты считали это безумием, но другие, такие как лорд Фишер, напротив, горячо поддержали эту идею. Как обычно, Черчилль решил идти ва-банк, и, как всегда, ему сопутствовала удача: пятнадцатидюймовые пушки служили безотказно и обеспечили новым дредноутам огромный перевес по огневой мощи над германскими линкорами. По совету лорда Фишера Уинстон предпринял еще один рискованный шаг: для повышения скорости и запаса хода на всех боевых кораблях уголь в качестве топлива был заменен на мазут. Переделка машин стоила дорого, к тому же требовалось обеспечить достаточный запас топлива на случай войны; но первый лорд Адмиралтейства убедил правительство приобрести контрольный пакет в Англо-персидской нефтяной компании, который в будущем окажется крайне рентабельным капиталовложением…

Начиная с 1909 г. Черчилль между делом присматривается к авиации, чей боевой потенциал он, в отличие от коллег, сумел разглядеть сразу. Утвердившись в Адмиралтействе, он создал в нем авиационный отдел, который к 1912 г. вырастет в Военно-воздушные силы Королевского военно-морского флота. Чтобы проверить теорию на практике, он даже научился летать, чем, учитывая примитивность конструкции аэропланов той поры, доставил немало тревог как своей семье, так и инструкторам… Но он оставался все таким же везунчиком: двигатель его гидроплана вышел из строя над Северным морем, но Уинстон сумел благополучно приводниться и вместе с неисправным самолетом был отбуксирован в порт, где тут же взял себе другой. Позже, в ходе инспекционной поездки, его гидроплан разбился, похоронив под обломками всех пассажиров; но Черчилля среди них не оказалось: он не смог полететь, так как за полчаса до катастрофы его срочно вызвали в Лондон, куда Уинстон был вынужден отправиться на буксире… Этот ас выживания был настоящим провидцем, хотя современникам он скорее казался фантазером: как-то вечером за ужином в компании своих инструкторов он заговорил, как о чем-то совершенно очевидном, о вооружении самолетов, которым предстоит сражаться в грядущих войнах. Все, сидящие за столом, были удивлены, ведь еще никто тогда и не думал использовать аэропланы для иных целей, кроме разведки… Но большинство присутствовавших инструкторов так и не увидели, как свершилось это пророчество, ибо продолжительность жизни в авиации той поры была самой короткой, а везение типа черчиллевского – явлением крайне редким.

Гигантский рост военно-морского и воздушного флотов обходился казне очень и очень недешево, что не вызывало восторга в парламенте. Но первый лорд Адмиралтейства был одновременно и в котельной, и на мостике: каждый год он терпеливо втолковывал депутатам необходимость предоставления кредитов, которые только росли: в июле 1912 г. он запросил дополнительные средства на укрепление средиземноморского флота; в октябре последовала новая просьба о финансировании из государственного бюджета строительства дополнительных крейсеров и линкоров; в декабре 1913 г. он представил проект бюджета флота следующего года, перевалившего за 50 миллионов фунтов, что даже Ллойд Джордж посчитал чрезмерным. Но Черчилль был талантливым защитником и умел доходчиво объяснять самые сложные материи на конкретных примерах, поражавших воображение: «Если вы хотите получить правильное представление о морском сражении между двумя мощными современными броненосцами, то не стоит рисовать себе картину поединка двух рыцарей, закованных в латы, которые лупят друг друга тяжелыми мечами. В действительности это будет походить скорее на дуэль двух яичных скорлупок, наносящих удары тяжелыми молотками. Отсюда и вся важность вопроса, кто сумеет ударить первым, ударить сильнее и ударить снова». С такими убедительными аргументами в сочетании с поддержкой со стороны консерваторов, премьер-министра и даже самого короля Черчилль в конце концов одержал верх, и в марте 1914 г. депутаты проголосовали за самый большой военно-морской бюджет во всей британской истории…

При этом было бы ошибкой считать Черчилля разжигателем войны. Ему, конечно, нравились тактика, стратегия, опасность и слава, но война сама по себе может нравиться только тем, кто на ней не бывал, а Черчилль за четыре кампании повидал достаточно, чтобы не желать пятой. Он считал, что любого конфликта надо избегать, только не ценой бесчестья или капитуляции. А ведь вооружаясь до зубов, страна становится менее уязвимой и получает шанс отпугнуть агрессора: «Si vis pacem, para bellum»[77 - Хочешь мира, готовься к войне (лат.).]. Именно так и рассуждал Уинстон Черчилль (который часто ворчал, что римляне украли у него его лучшие афоризмы). Выступая с речью в апреле 1912 г., он предложил устроить в следующем году «морские каникулы» – своего рода перемирие, во время которого Великобритания и Германия должны были воздерживаться от закладки новых боевых кораблей. С согласия британского правительства и при посредничестве своего друга Эрнеста Касселя и директора Американо-Гамбургской пароходной компании (Hamburg-American Steamship Line) Альберта Баллина он направил кайзеру множество увещевательных писем, составленных в этом ключе. Но если Вильгельм II и мог испытывать симпатию к молодому Черчиллю, чьих родителей он когда-то знавал, от этого его амбиции не становились меньше, не оставляя места для сантиментов. Демарши не дали никакого результата, но с тем большей энергией Уинстон претворял в жизнь свое грандиозное предприятие перевооружения флота.

Так наш герой не знал неудач? Увы, нет: из-за своего нетерпения, излишнего рвения и диктаторских замашек он совершал множество ошибок, часть из которых не обошлась без последствий. Так, вынудив уйти в отставку первого морского лорда Артура Уилсона, Черчилль довольно скоро обнаружил, что не может сработаться с его преемником, сэром Фрэнсисом Бриджманом, которого сам же и назначил. Сэра Фрэнсиса также попросили уйти «по состоянию здоровья», что он сделал не по-доброму, и дело вызвало большой резонанс во флоте и в парламенте. По тем же мотивам Черчилль убрал с поста главнокомандующего флота сэра Джона Кэллагана в самом начале военных действий, заменив его адмиралом Джеллико, причем все делалось крайне нетактично. Еще более тяжелым просчетом стала ссора с Турцией прямо накануне войны из-за двух броненосцев, которые турки заказали на британских верфях и должны были получить в конце июля 1914 г., но ситуация в Европе к этому месяцу была уже такова, что первый лорд Адмиралтейства по своему почину приказал реквизировать корабли. Возмущение, вызванное в Турции мерой, которую Черчилль даже не потрудился объяснить турецким
Страница 38 из 47

властям, несомненно, имело прямое отношение к секретному договору, который они заключат через два дня с кайзеровской Германией. Вот так нейтральное государство стало враждебной державой, что имело роковые последствия для Великобритании в целом и для Уинстона Черчилля в частности[78 - Действия Черчилля были разумными и своевременными. Младотурецкое правительство не скрывало прогерманской ориентации. По словам российского посланника, каждый из двух заказанных Турцией дредноутов мог в одиночку расправиться со всем Черноморским флотом России. Германо-турецкий союзный договор действительно был подписан 2 августа, но о намерениях заключить его военный министр Энвер-паша заявил германскому послу еще 22 июля, что стало известно разведкам Антанты. Этот договор стал логическим продолжением военного сотрудничества, начатого в ноябре 1913 г., когда был заключен германо-турецкий договор о военной помощи и командующим турецкой армии на Босфоре стал генерал Отто Лиман фон Сандерс. – Прим. переводчика.].

Подобно большинству других министров, канцлер Министерства иностранных дел Ллойд Джордж жаловался, что, перейдя в Адмиралтейство, Уинстон отвернулся от программ социальных преобразований, чтобы «все больше и больше пропадать в своих котельных» и «витийствовать на протяжении всего заседания о своих чертовых кораблях». И действительно, если Черчилль был увлечен какой-то идеей, она поглощала его в ущерб другим, особенно когда речь шла о выживании нации, а если еще можно было сыграть в этой пьесе историческую роль, то… Впрочем, был один вопрос, которому первый лорд Адмиралтейства, как бы занят он ни был, всегда уделял значительную часть своего времени и своей неисчерпаемой энергии, – автономия Ирландии.

Поддержка со стороны ирландских депутатов во время борьбы с палатой лордов, равно как и их вес в правительственной коалиции на выборах 1910 г., делала неизбежным новое чтение в парламенте проекта гомруля. Там, где Гладстон потерпел неудачу, Асквит преуспел; правда, на этот раз палата лордов уже не имела достаточной власти, чтобы ему помешать. Но консерваторы от нее отнюдь не отказались, и их подстегивали юнионисты-протестанты Ольстера, которыми верховодил сэр Эдуард Карсон. Он снарядил армию из восьмидесяти тысяч добровольцев, твердо настроенных не допустить гомруль силой оружия. Как мы помним, Черчилль освободился от взглядов своего отца на Ирландию, такова была его плата за переход в лагерь либералов. Но со временем и с опытом его позиция по данному вопросу становилась только тверже: почему это ирландцам отказывают в праве управлять своими внутренними делами? Так уж созданы народы, что хорошему чужеземному правителю они скорее предпочтут плохого собственного. С тех пор Черчилль неизменно будет в первых рядах защитников гомруля, достоинства которого он – с великой храбростью и большим легкомыслием – отправится разъяснять в Белфаст!

И еще тридцать месяцев прошло в ожесточенных дебатах, где и с той, и с другой стороны звучали пламенные речи, попытки запугивания и угрозы применения силы. Проект гомруля, дважды вынесенный на голосование, был дважды отвергнут лордами. К этому моменту к точке кипения приближается раздражение юнионистов; опираясь на своих союзников в высших армейских кругах, они взяли курс на гражданскую войну: в начале марта 1914 г. кабинету министров представили донесения, свидетельствовавшие, что протестантские добровольцы готовятся захватить казармы и полицейские участки в Ольстере, получив оружие из Германии, чему британская армия оказалась не способной помешать. Черчилль, и без того преследуемый навязчивой идеей о германской угрозе, считает, что ситуация требует принятия самых решительных мер: 19 марта, без предварительных консультаций с кабинетом министров, он отправляет к ирландским берегам эскадру из восьми боевых кораблей. Три дня спустя премьер-министр отменит приказ, но эта демонстрация силы уже успеет немного остудить горячие головы: зная о прошлых подвигах Черчилля, реальных или мнимых, от Сидней-стрит до Тонипэнди, никто не допускал мысли, что он отступит в тот самый момент, когда открывается перспектива перейти к действию…

Но не в характере Черчилля было бряцать саблей, не предложив оливковую ветвь мира. Именно так, 28 апреля 1914 г. в жесткой речи, грозившей примерно наказать за бунт против законных властей, он неожиданно указывает путь к примирению: даже самые фанатичные противники гомруля, как в парламенте, так и в Ольстере, вполне способны отложить на время свое оружие и попытаться найти компромисс. Если некоторые графства Ольстера столь категорически против ирландской автономии, то почему она обязательно должна быть на них распространена? Разве их нельзя исключить? Для этого юнионистам достаточно вынести соответствующую поправку на голосование в парламенте. Это предложение по очевидным причинам было крайне негативно воспринято сторонниками гомруля; оно вызвало не менее ожесточенные дебаты в рядах юнионистов (впрочем, как и закулисные переговоры между партиями). И когда 26 мая проект гомруля был представлен в палате общин в третий раз, все споры разгорелись вокруг текста поправки, по которой из автономии исключался ряд графств Ольстера… Вопрос был лишь в том, что это будут за графства: после двух с половиной месяцев говорильни националисты и юнионисты смогли договориться по всем пунктам, кроме двух графств – Фермана и Тирон, где католиков и протестантов было поровну. Никто не желал идти на уступки, переговоры зашли в тупик, из которого их не смогло вывести даже вмешательство короля в середине июля.

На заседании кабинета министров во второй половине дня 24 июля констатировали провал переговоров и снова рассмотрели вопрос со всех сторон, не продвинувшись вперед ни на шаг, затем, когда совещание подходило к концу, лорд Эдуард Грей зачитал документ, который ему прислали из Министерства иностранных дел, – ноту, направленную Австро-Венгрией королю Сербии месяц спустя после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараеве. Черчилль, все еще находясь под впечатлением бесконечных словопрений по ирландскому вопросу, не сразу понял смысл фраз, который только постепенно стал доходить до его сознания: «Эта нота была откровенным ультиматумом, подобных которому в наше время еще не составляли. Казалось совершенно невозможным, чтобы какое-либо государство могло его принять или чтобы подчинение, каким бы униженным оно ни было, могло удовлетворить агрессора. Графства Фермана и Тирон затянуло дымкой ирландских туманов, тогда как по карте Европы распространялось странное свечение»[79 - В действительности текст ноты был довольно точно изложен на страницах «Таймс» еще 22 июля, за два дня до этого заседания. Создатель британских спецслужб У. Черчилль явно был осведомлен не хуже редакции лондонской газеты. Черчилля обвиняли (и не без оснований) в провоцировании войны, поэтому в своих мемуарах он пытается изобразить, что конфликт, к которому он готовился три года, застал его врасплох. – Прим. переводчика.].

На следующий день поступили успокаивающие новости: Сербия подчиняется, принимая практически все пункты австрийского ультиматума. Но 26 июля стало известно,
Страница 39 из 47

что Австрия не приняла ответ сербов. Для Черчилля все стало ясно; заботясь об экономии, он решил превратить традиционные морские учения в мобилизацию флота в Портленде, в проливе Ла-Манш. Маневры завершились еще 1 июля смотром боевых кораблей в присутствии короля. Теперь же первый лорд Адмиралтейства, посоветовавшись с сэром Эдуардом Греем, решает приостановить демобилизацию 1-го и 2-го флотов в Портленде и соседних портах, недвусмысленно предложив таким образом Центральной Европе умерить воинственный пыл. Министр иностранных дел Грей преследовал двойную цель[80 - В действительности демарши Э. Грея только подогревали воинственный пыл центральных держав, для которых нейтралитет Великобритании в войне был синонимом победы. Так, 9 июля во время встречи с германским послом князем Карлом Максом Лихновским английский министр заявил, что Англия, не связанная с Россией и Францией союзными обязательствами, располагает полной свободой действий. А 23 июля, в день передачи Сербии ультиматума, в беседе с австрийским послом графом Менсдорфом он говорил об ущербе, который нанесет торговле война между четырьмя великими державами: Россией, Австрией, Францией и Германией, что было воспринято в Берлине и Вене как обещание нейтралитета Великобритании. – Прим. переводчика.]: воспрепятствовать войне и сохранить союз с Францией на случай войны. Чтобы помочь с решением первой задачи, Черчилль, по своему обыкновению, умножил уговоры. 28 июля, после объявления Австро-Венгрией войны Сербии, он единолично принял решение перевести 1-й флот из Портленда в Скапа-Флоу, его военный порт. Нарушая дисциплину, Уинстон все же не хотел переходить границы приличий, поэтому все рассказал премьер-министру Асквиту, который отреагировал в своей привычной манере: «Он вперил в меня тяжелый взгляд и издал подобие рычания. С меня было довольно». Следующей ночью флот снялся с якоря и с потушенными огнями пересек Па-де-Кале; 30 июля он был уже в Скапа-Флоу, установив контроль над Северным морем.

В Европе события развиваются с пугающей быстротой: 31 июля Австрия и Россия объявляют мобилизацию; Берлин ставит русскому правительству ультиматум, требуя отозвать приказ о мобилизации. В тот день Грей телеграфировал в Париж и Берлин, требуя гарантировать нейтралитет Бельгии. Франция принимает это обязательство, Германия хранит молчание. Для Черчилля это уже декларация намерения; на следующий день он просит кабинет отдать приказ о немедленной мобилизации флота. Но многие министры были «нейтралистами»: лорд Морли, Джон Бёрнс, сэр Джон Саймон и даже Ллойд Джордж полагали, что Великобритания должна любой ценой избежать втягивания в войну на континенте, будь то во имя помощи России, Франции или даже Бельгии. «Интервенционисты», такие как сэр Эдуард Грей, лорд Холдейн, лорд Крю и, разумеется, сам Черчилль, напротив, считали, что поддержка Франции и Бельгии не только является делом чести, но и отвечает интересам империи. Но хотя их тайком поддерживал сам премьер-министр, они оказались в меньшинстве: мобилизация флота не была объявлена, так как ее могли «расценить как разжигание войны»…

Однако вечером того же дня, когда Уинстон играл в карты с друзьями из Адмиралтейства, ему доставили записку из Министерства иностранных дел, в которой было всего восемь слов: «Германия объявила войну России». Черчилль немедленно отправился на Даунинг-стрит, 10, мимо развода караула конных гвардейцев, и объявил премьер-министру, что намерен отдать приказ о всеобщей мобилизации военно-морских сил – именно то, что кабинет решил не делать… Первый лорд добавил, что завтра перед кабинетом примет всю ответственность на себя. И снова Асквит дает молчаливое согласие. «Премьер-министр, – напишет Черчилль, – чувствуя себя связанным решением кабинета, не проронил ни слова, но его взгляд ясно говорил о том, что он согласен. Я вернулся в Адмиралтейство и тотчас отдал приказ о мобилизации».

На следующий день, в воскресенье, 2 августа, кабинет министров утвердил приказ, прямо противоположный решению, принятому накануне. Еще прошлой ночью Грей уведомил французского и германского посланников, что Англия не позволит немецкому флоту выйти в Ла-Манш или Северное море для нападения на Францию; и это решение министры также должны были теперь одобрить задним числом. Тем не менее они воспротивились другим инициативам, двое из них – Морли и Бёрнс – даже подали в отставку; и еще до конца заседания Асквит заявил, что налицо кризис правительства, чего нельзя было отрицать. Черчилль, ставивший национальные интересы намного выше лояльности к партии, обратился к своему другу Ф. Э. Смиту с просьбой выяснить у лидеров консерваторов, не расположены ли они войти в коалиционное правительство? Тори отнеслись к этому демаршу «бленхеймской крысы», чье предательство еще не забылось, с превеликим недоверием; Бонар Лоу не без основания заметил, что предложения такого рода должны исходить от премьер-министра…

События продолжали стремительно развиваться: вечером того же дня получено известие о германском ультиматуме Бельгии. На следующий день, 3 августа, на очередном заседании кабинета в отставку подали еще два министра. Пока велись прения, поступило сообщение, что Бельгия отклонила ультиматум и бельгийский король требует вмешательства Великобритании. Несмотря на то что ситуация в этой связи стала совершенно иной, министры смогли договориться только о немедленной мобилизации вооруженных сил, приказ о которой был отдан накануне премьер-министром по предложению лорда Холдейна. В течение всего заседания Черчилль не прекращал попытки привлечь Ллойд Джорджа на сторону «интервенционистов», тайком передавая ему записки. Вечером, когда немецкие войска уже перешли бельгийскую границу, сэр Эдуард Грей доложил палате общин внешнеполитическую ситуацию и напомнил о юридически подтвержденных обязательствах Англии в отношении Бельгии и о моральных обязательствах в отношении Франции. Его речь была встречена овациями, ясно свидетельствовавшими о поддержке подавляющего большинства депутатов; Черчилль вспоминал впоследствии: «Ни он, ни я не могли задержаться в палате надолго. Когда мы вышли, я спросил его: “Что-то теперь будет?”, и он ответил: “Теперь мы направим им ультиматум и потребуем прекратить вторжение в Бельгию в двадцать четыре часа”».

Это было сделано утром 4 августа. Ультиматум был составлен Греем и Асквитом; у Германии оставалось время до полуночи, чтобы остановиться и не нарушать нейтралитета Бельгии. Накануне вечером Черчилль запросил у Асквита и Грея разрешение приступить к выполнению англо-французского плана обороны Ла-Манша, направив им письмо, которое завершалось очень по-черчиллевски: «Я приму для этого все меры, если только вы мне не запретите это прямо и определенно». На следующий день, когда все еще ждали истечения срока ультиматума, первый лорд требует у Асквита и Грея разрешить британским кораблям открыть огонь по немецкому линейному крейсеру «Гебен», обнаруженному у побережья Северной Африки. «Уинстон, – напишет Асквит своей приятельнице Венеции Стэнли, – уже нанес боевую раскраску, и ему не терпится потопить “Гебен”». Черчилль с жаром приводил свои доводы кабинету
Страница 40 из 47

министров, но те были непоколебимы в решении соблюсти все формальности: никаких боевых действий до истечения срока ультиматума.

Пока тянутся последние часы отпущенного времени, можем задать себе вопрос: действительно ли с такой радостью Уинстон Черчилль ждал начинающейся войны? Многие коллеги ее замечали и возмущались, но они видели лишь часть правды. В действительности провал попыток примирения был для него болезненным ударом, ведь еще 29 июля он поддержал Грея, рекомендовавшего созыв конференции великих держав, которая была бы последней возможностью разрешить споры мирным путем. И такой шаг был сделан, но кайзер не пожелал пойти навстречу[81 - 29 июля было уже поздно что-либо предпринимать. Зато еще до вручения австрийского ультиматума Сербии 23 июля, когда шансов для мирного урегулирования было на порядок больше, Грей отклонил предложение российского министра иностранных дел С. Д. Сазонова оказать на венское правительство коллективное воздействие со стороны России, Англии и Франции. – Прим. переводчика.]. На следующий день, когда к Черчиллю пришел попрощаться немецкий судовладелец Альберт Баллин, тот «чуть ли не со слезами на глазах умолял его не воевать». За два дня до этого Уинстон написал жене: «Я сделаю все возможное для сохранения мира, и ничто не заставит меня нанести удар несправедливо». Правда, к этому он добавил: «Приготовления [к войне] совершенно заворожили меня своим отвратительным очарованием».

Весь человек раскрылся в этих словах: смирившись с неотвратимостью войны, Черчилль готов ринуться в бой, используя на полную мощь свою интуицию, изобретательность и фантастическую энергию. И потом мы уже знаем, что война, огромное и ужасающее бедствие, всегда его манила. На этот раз он должен был встретиться с ней на ответственном посту, во главе Военно-морского флота, который сам тщательнейшим образом подготовил к предстоящей задаче. И наконец, Уинстон Черчилль уж родился таким, что ожидание и пассивность перед лицом опасности были ему невыносимы, тогда как активные действия были освобождением, а роль защитника отечества и короля – мечтой детства. «Уинстон Черчилль, – как проницательно напишет сэр Морис Хэнки, – от природы отличался от всех своих коллег. Если война была неотвратима, то он хотя бы мог находить в ней удовольствие».

Часы Биг-Бена отзвонили 23 часа – полночь по континентальному времени. Берлин молчал, и всем боевым кораблям и базам флота по всей Британской империи полетела телеграмма: «Начать военные действия против Германии». Из Адмиралтейства первый лорд направился на Даунинг-стрит, 10, где собрались премьер-министр Асквит и все его коллеги: царило уныние. Вайолет Асквит, приехавшая навестить отца, видела с лестничной площадки, как вошел Уинстон Черчилль и «с радостным лицом, широкими шагами направился к двустворчатой двери зала заседаний»… Через секунду его увидел Ллойд Джордж: «Уинстон ворвался вихрем, сияя, и потоком слов известил нас, что отправил телеграммы на Средиземное море, Северное море и бог знает куда еще. Было ясно, что он совершенно счастлив».

VI. Воображение без власти

Британское правительство на цыпочках входило в грандиозный водоворот войны, не имея даже своего военного министра! Его функции временно взял на себя премьер-министр, а было трудно найти человека менее воинственного, чем Герберт Асквит… Именно по этой причине 5 августа на эту ключевую должность пригласили героя Хартума лорда Китченера, человека крайне популярного в стране и способного придать правительству, состоящему сплошь из гражданских, необходимый сейчас военный вид. Отличаясь достойной восхищения стойкостью на поле боя и великолепным самообладанием перед лицом любых испытаний, прославленный маршал при этом не умел ни делегировать полномочия, ни взаимодействовать, ни работать в команде и, став министром, достиг, по всей вероятности, наивысшего уровня некомпетентности. Мог ли он поладить с другим именитым министром, не совсем гражданским и не совсем военным, каким был первый лорд Адмиралтейства? Их прошлые отношения в Судане и Южной Африке не давали повода для оптимизма… Но Черчилль никогда не был злопамятным, а Китченер, оставаясь единственным военным среди политиков, был слишком осторожен, чтобы оказаться на ножах с министром Военно-морского флота, тем более что успех его операций – и выживание Англии – самым прямым образом зависел от их взаимопонимания.

Безусловно, лорд Китченер не без содрогания относился к стилю работы своего коллеги из Адмиралтейства. Уинстон Черчилль трудился с 8 утра до 2 часов ночи с перерывом всего на один час сиесты во второй половине дня (привычка, привезенная с Кубы). Естественно, его адъютанты, помощники и секретари должны были следовать тому же графику, выматывавшему их раньше времени. С утра Черчилль диктовал потоки писем и меморандумов, лежа в кровати или в ванне, попыхивая толстой сигарой (еще одно напоминание о Кубе) и без конца потягивая виски с содовой (привычка, приобретенная в Индии). Но объем выполненной работы намного превосходил количество потребленного алкоголя: в три дня сорок километров Ла-Манша от Дувра до Кале были защищены от немецкого вторжения минными полями; менее чем за две недели сто двадцать тысяч солдат экспедиционного корпуса маршала Френча благополучно пересекли пролив; с 12 августа были надежно блокированы все немецкие порты на Северном море; в то же время британские корабли патрулировали пространство от Шотландии до Норвегии, пока во всех четырех частях света эскадры крейсеров преследовали немецкие суда, выполняя приказ Адмиралтейства топить всех, кто откажется сдаться; параллельно штурмовались и захватывались немецкие колонии в Африке и Азии; и именно Королевскому военно-морскому флоту выпала задача доставить в метрополию армейские корпуса канадцев, австралийцев, новозеландцев, а также пять индийских дивизий, отражая попытки немцев их перехватить… Кроме того, обожая все, что связано с секретными операциями и шпионажем, Уинстон Черчилль создал в «Комнате 40» Адмиралтейства службу перехвата и дешифровки сигналов германского кайзеровского флота, которая скоро покажет себя весьма эффективной.

Ежечасно первый лорд Адмиралтейства отслеживал все передвижения кораблей по огромной карте в своем кабинете, которую постоянно обновляли по последним полученным данным. Но этим он отнюдь не ограничивался, и его наступательный ум вырабатывал по несколько широкомасштабных проектов сразу: захват голландского острова Амеланд, который можно было бы использовать как морскую и воздушную базу для наступления на Германию; блокада Дарданелл с целью перехвата немецких судов, укрывшихся в территориальных водах Турции; захват датских проливов силами двухсот пятидесяти тысяч греческих солдат, «чтобы доставить и высадить на немецком побережье в максимальной близости от Берлина русские войска и завершить кампанию одним ударом». И адмиралы, и министры указывали Черчиллю, что все это приведет к войне с тремя государствами, пока еще соблюдавшими нейтралитет, но в своем воинственном воодушевлении кипучий первый лорд не обращал внимания на подобные мелочи…

Бурной деятельности вполне хватило бы, чтобы
Страница 41 из 47

занять нескольких обычных людей, но Черчилль не собирался этим удовольствоваться. Его страстное желание победить на поле брани во что бы то ни стало побуждало его заниматься сразу всем, в том числе конечно же и тем, что его не касалось: так, под личным контролем первого лорда Адмиралтейство занялось разработкой и производством мобильных гаубиц калибра 15 дюймов, и по его же инициативе был проведен набор тысяч добровольцев в Королевскую морскую дивизию, пригодную и для ведения боевых действий на суше; аэропланы из созданного им два года назад в составе флота воздушного корпуса были незамедлительно привлечены для обороны побережья и поиска немецких подводных лодок в Северном море. Аэропланы и другие нововведения, столь враждебно встреченные его коллегами в мирное время, получили самую высокую оценку в годы тяжких испытаний; сам Китченер просил Черчилля принять ответственность за воздушную оборону Соединенного Королевства, на что первый лорд Адмиралтейства, разумеется, охотно согласился. Для него речь могла идти только об обороне на дальних подступах, поэтому он без промедления отправил три эскадрильи Королевской морской воздушной службы, которым предстояло перехватывать немецкие аэропланы и цеппелины, угрожавшие английским берегам, но поскольку наилучшей обороной всегда является нападение, в их задачи входила также бомбардировка ангаров цеппелинов в Кёльне, Дюссельдорфе и Фридрихсхафене… Так как авиабазу Дюнкерка требовалось защитить от рейдов улан, разъезды которых уже рыскали по округе, Черчилль скупил все «роллс-ройсы», имевшиеся в королевстве. На машинах устанавливали импровизированные бронекорпуса и вооружали пулеметами, после чего немедленно отправляли в Дюнкерк. Там они прекрасно поработали, пока немцы не догадались перерезать дороги траншеями, исключив всякую возможность передвижения. Это обстоятельство немедленно привело в действие плодовитую фантазию первого лорда, потребовавшего от своих служб разработать транспортное средство, которое было бы способно преодолевать траншеи. Таким был изначальный импульс, полгода спустя приведший к разработке на корабельных верфях «лэндшипа» (сухопутного корабля), которому было предначертано великое будущее под именем «танк»[82 - Их кодовым обозначением первоначально были «water carriers for Russia» (контейнеры для воды, предназначенные для России), но кто-то сообразил, что аббревиатура будет неизбежно звучать как «W.C. for Russia», поэтому их предпочли переименовать в «tanks for Russia» (цистерны для России).],[83 - В действительности в фантазиях У. Черчилля уже не было никакой необходимости. Импульс к созданию английских и французских танков дал не он, а трактор «Холт». Наблюдение за его работой подсказало идею создания «сухопутного крейсера» полковнику Э. Д. Свинтону и «сухопутного броненосца» – полковнику Ж.-Б. Этьену, представившим свои проекты почти одновременно в октябре 1914 г. Еще раньше, в августе 1914 г., был разработан проект танкетки А. А. Пороховщикова. Проектом Свинтона занималось Военное министерство. Первый лорд Адмиралтейства заинтересовался «сухопутными крейсерами» только в декабре 1914 г., после доклада секретаря имперского комитета обороны капитана Хэнки. Инженеры Адмиралтейства представили первые проекты своих «крейсеров» в январе – феврале 1915 г. (проекты Хетерингтона и М. Суэтера). – Прим. переводчика.]. Параллельно Черчилль заказал американской кампании «Бетлем стил» двадцать подводных лодок. Соединенные Штаты должны соблюдать нейтралитет? Невелика беда: в разобранном виде лодки тайно доставят в Канаду, где их снова соберут и отправят через Атлантику…

Первые недели войны, бесспорно, были катастрофическими для франко-британских войск. Пока на восточной границе французы истощали силы в тщетной и дорого обошедшейся обороне Лотарингии и позже в Арденнах, миллион немцев ринулся на запад широким обходным движением через Бельгию, где одна за другой пали крепости Льеж, Намюр и Монс; сводная армия из французских, британских и бельгийских частей, в спешке брошенных удерживать фронт по Эзне и Эско, была разбита к концу августа. Для британцев, как и для их союзников, августовская кампания выглядела как одно бесконечное отступление, и тон лондонских газет был довольно мрачным: так, в «Таймс» говорили о наступлении «сильного, неумолимого и неудержимого» врага, которого «так же невозможно остановить, как нельзя обратить вспять морские волны», тогда как от британской армии остались лишь «жалкие осколки множества разбитых полков».

Большего и не требовалось, чтобы вызвать энергичную реакцию первого лорда. Зная, что армия не может победить, если ослаб тыл, Черчилль-журналист с одобрения премьер-министра снова взялся за перо и анонимно подготовил статью, более соответствовавшую требованиям момента: «Наши солдаты показали свое превосходство над немецкими, и при равном соотношении сил в результатах можно было бы не сомневаться». Поскольку коллеги из правительства также нуждались в ободрении, он распорядился распространить его меморандум от 1911 г., в котором предсказывал, что немецкая армия выдохнется уже через сорок дней. Победа на Марне была одержана на тридцать восьмой день, так что меморандум произвел очень сильное впечатление[84 - Следуя настойчивым просьбам союзников о помощи, русская армия перешла в наступление, не завершив мобилизацию. Быстрое продвижение русских войск в Восточной Пруссии вынудило германское командование перебросить часть сил на Восточный фронт, что позволило французам выстоять. – Прим. переводчика.]. Так как французам тоже требовалась моральная поддержка, коллеги упросили Черчилля лично отправиться в Дюнкерк, где он выступил с зажигательными речами на очень плохом французском, но с очень большим успехом. Его частые инспекционные поездки по французским и бельгийским портам всегда будут воодушевлять солдат и офицеров.

Но этого было явно недостаточно. С усилением немецкого давления западнее Эско Китченеру поступали отчаянные призывы союзников прикрыть бельгийские порты на Ла-Манше; поскольку у него уже не осталось резервов, он обратился в Адмиралтейство. Черчилль немедленно выделил бригаду морской пехоты, которая закрепилась в Остенде и активно проводила рейды в его окрестностях, с тем чтобы заставить немцев поверить, будто противник заходит им в тыл. Французы попросили Китченера обеспечить также оборону Дюнкерка, и маршал снова обратился к Черчиллю, который отправил еще одну бригаду морской пехоты и резервный полк оксфордширских гусар (где командиром был его кузен Санни) вместе с четырьмя десятками реквизированных лондонских автобусов, которые потом гоняли вдоль всего Па-де-Кале, чтобы убедить немцев в прибытии на континент новой британской армии. Критики из консерваторов, которые всегда были готовы лишний раз пнуть первого лорда, окрестят эту операцию «черчиллевским цирком», но стратегическая игра оказалась не такой уж бесполезной.

Увы! Это были сиюминутные решения и случайные успехи, чаша весов явно склонялась на сторону кайзеровских войск. После взятия Ипра немцы угрожали укрепленному району Антверпена, где укрылись король Альберт I и его правительство под охраной пяти дивизий
Страница 42 из 47

бельгийской армии. С 28 сентября тяжелая артиллерия немцев подвергала оборонительные сооружения порта систематическому обстрелу, и 2 октября в Лондоне узнали, что, вопреки обещанию французов прислать подкрепления, бельгийские власти приняли решения эвакуировать город и отступить к Остенде. Если бы Антверпен пал, то все порты на Ла-Манше стали бы уязвимыми, левый фланг франко-британских сил оказался бы под угрозой и можно было бы даже ожидать высадки немцев в Великобритании. Собравшись в Министерстве иностранных дел в отсутствие премьер-министра, Грей и Китченер полагали, что следует убедить бельгийское руководство остановить эвакуацию. Но кто сумел бы сделать это? Черчилль сам вызвался выполнить задачу и отбыл на место… в тот же вечер. Для Китченера и Грея это было облегчением, для Черчилля – самовыражением: добившись высоких постов, он намеревался ворваться в самую гущу боя и, быть может, лично изменить ход событий. И вот его мечта детства снова была готова стать реальностью…

На следующее утро вернувшийся в Лондон премьер Асквит был поставлен перед свершившимся фактом, но его письма говорят о том, что все действия были предприняты с его одобрения. А во второй половине того же дня в Антверпене бельгийский премьер-министр Бруквилль и король Альберт под воздействием величественной речи на языке, отдаленно напоминавшем французский, дали согласие отложить эвакуацию города. Правда, Черчилль прибыл не с пустыми руками: он обещал прибытие уже на следующий день бригады морской пехоты из Дюнкерка, а также скорую отправку двух новых морских бригад, которые еще проходили обучение; бельгийцы также должны были получить продовольственные пайки и боеприпасы в достаточном количестве для удержания фортов Антверпена. Но Уинстон не ограничился одними обещаниями, он собирался немедленно внести свой личный вклад. Осматривая укрепления Антверпена в сопровождении британских и бельгийских офицеров, он был не слишком удовлетворен состоянием обороны. «Он выдвигал идеи с жаром, – расскажет моряк, служивший у него шофером, – размахивая тростью и стуча ей по земле. Подойдя к линии траншей, он нашел их очень скверно выполненными и принялся выяснять, где строившие их “пропащие люди”. И разумеется, его не успокоил ответ, что это все, чем можно располагать в этом месте». По возвращении из инспекционной поездки он телеграфировал Китченеру, что бельгийские защитники, в большинстве своем не имеющие опыта, «измотаны и деморализованы».

Очевидно, что всеми этими полезными мелочами Уинстону Черчиллю заниматься не подобало. Будто все это было в порядке вещей, он лично занялся обороной Антверпена, прислал для усиления морпехов, поменял диспозицию бельгийских войск, расставил орудия и улучшил укрепления; он также телеграфировал в Лондон, чтобы заказать дирижабли для воздушных заграждений, шрапнель, колючую проволоку, полевые телефоны и пулеметы системы «Максим»… Утром 5 октября, находясь в состоянии своей спортивной горячки, он даже направил премьер-министру телеграмму, в которой объявил, что готов оставить Адмиралтейство и «принять командование силами, обороняющими Антверпен» при условии, что ему предоставят «соответствующее воинское звание и все полномочия для командования частями полевой армии».

Склонность спонтанно бросать управление целым ради личного участия в частном была одной из слабых сторон Уинстона Черчилля как стратега. Когда Асквит зачитал это предложение на Совете министров, оно «было встречено взрывом гомерического хохота». Все это выглядело мальчишеством в глазах министров Его Величества, которые, в отличие от Черчилля, уже давно снесли на чердак приключенческие романы своего детства. Занятно, но единственным министром, не разделившим всеобщего веселья, был военный… Маршал Китченер, которого никогда нельзя было упрекнуть в излишней симпатии к гусарскому корнету Уинстону Черчиллю, нашел мысль первого лорда вполне здравой и заявил, что готов присвоить тому звание генерал-лейтенанта! Единственный военный среди министерских штафирок, он прекрасно понимал все жизненно важное стратегическое значение продолжения обороны Антверпена; он также убедился, что Черчилль был гениальным организатором и пропагандистом и что его присутствие там, на месте, могло стать козырным тузом. Но остальные члены правительства не рассматривали вопрос под таким углом: все чувствовали себя увереннее, когда Черчилль был под боком, в Лондоне, и в первую очередь сам премьер-министр, который в его отсутствие по мере сил занимался делами Адмиралтейства… Вот почему во второй половине дня первому лорду сообщили, что в Лондоне без его услуг никак не могут обойтись и что командование обороной Антверпена доверено генералу Генри Сеймуру Роулинсону, который прибудет из Дюнкерка вместе со своей дивизией.

Но Роулинсон застрял по дороге, его дивизия еще даже не выгрузилась, и Черчилль дал знать, что намерен сохранить за собой командование в Антверпене, пока его не сменит компетентное лицо. В тот момент немцы неожиданно перешли в наступление на город, которое с трудом отразили британские морские пехотинцы и бельгийские войска. Первый лорд был на самой настоящей линии фронта, где в тот день довелось побывать корреспонденту итальянской газеты «Джорнале д’Италиа» Джино Кальца Бедоло. Вечером того же дня Бедоло посетил позиции в районе Льерра, юго-восточнее Антверпена, и заметил необычного человека в центре группы офицеров: «Это был еще молодой человек в плаще и кепи яхтсмена на голове. Он курил толстую сигару и следил за ходом сражения под дождем шрапнели, который, должен сказать, был страшен. Он улыбался и казался совершенно довольным». Это, конечно, была показная улыбка, так как положение оставалось крайне тяжелым: убийственный огонь немецкой артиллерии косил ряды защитников, бельгийские войска были измотаны до крайности, и единственными резервами были шесть тысяч «салаг» из двух морских бригад, которые только что прибыли. Не желая бросать в пекло новичков, Черчилль расположил их в глубине обороны, между передним краем и городом. И все это время бельгийские министры находились под чарами магии черчиллевских речей: было решено сражаться до конца, что бы ни случилось…

Генерал Роулинсон сумел добраться до Антверпена только 6 октября к 17 часам. Увы! Он был один, его дивизия еще выгружалась в Остенде. Для бельгийского руководства, ожидавшего, что подкрепления прибудут с минуты на минуту, исход уже не оставлял сомнений: их войска деморализованы, немецкие снаряды рвались в центре города, французы обещанной помощи не оказали, и всего восемь тысяч британских солдат явно были не в состоянии остановить неприятеля. В таких условиях Совет министров и король решили оставить Антверпен. Со стратегической точки зрения иного выхода не оставалось, и Черчиллю пришлось смириться; британцы должны были прикрыть отход, удерживая город до последней возможности. Этим вечером первый лорд в последний раз обошел «свои» три бригады и отбыл в Дувр, передав командование генералу Роулинсону – старому знакомому (тот служил в штабе у Китченера в Омдурмане).

По возвращении в Лондон, утром 7 октября, Черчилль узнал сразу несколько
Страница 43 из 47

новостей, а именно, что Роулинсон эвакуировал свой штаб в Брюгге, что морские бригады ведут бои на переднем крае и… что у него родилась вторая дочь, Сара. На следующий день на заседании Совета министров его встретили как героя; Асквит вспоминал, что Черчилль находился в отличной форме и был в восторге от своего приключения. А между тем Антверпен погибал под градом тяжелых снарядов, морские бригады оставили свои траншеи, и утром 10 октября бельгийцы сдались, тогда как британцы, избежавшие плена, отступали на юг вдоль побережья. «Бедняга Уинстон очень подавлен, – заметил в тот день премьер-министр, – он полагает, что его миссия ни к чему не привела».

Это не совсем так: задержав немцев у Антверпена еще на семь дней, воодушевленные Черчиллем бельгийцы позволили союзникам перегруппироваться южнее и укрепить всю линию обороны от Кале до Ньюпорта. Благодаря этому северо-запад Франции и даже юго-восток Бельгии кайзеровские войска так и не смогли захватить до самого конца войны, и в результате многие события изменили свой ход. Но консервативная британская пресса смотрела на все другими глазами; получая только самый минимум стратегических сведений и по-прежнему испытывая лютую ненависть к ренегату Черчиллю, газеты исчерпали запас уничижительных слов, ругая на все лады его «частные экскурсии» в Дюнкерк и Антверпен. Так, «Морнинг пост» говорила о «дорого обошедшейся антверпенской ошибке», ответственность за которую лежит на Черчилле; а «Дейли мейл» обличала «показательный пример вопиющей неорганизованности, за которую заплатили многими жизнями». Такие оценки были далеки от истины: «экскурсии» первого лорда всегда предпринимались с согласия правительства и зачастую по просьбе правительства; делать Черчилля ответственным за падение Антверпена значит грешить против истины; а что до «многих жизней», которые унесла эта операция, то потери британцев составили пятьдесят семь человек, что явно не так много в сравнении с шестьюдесятью тысячами убитых на главном фронте, проходившем южнее, не говоря уже о двухстах тысячах погибших у французов… И потом, обе противоборствующие армии еще рыли траншеи, зарываясь в землю от побережья Северного моря до швейцарской границы, мясорубка только начиналась.

Но общественному мнению об этом ничего не могло быть известно, и многие министры потихоньку отдалялись от героя вчерашнего дня: у победы много родителей, зато поражение всегда сирота. Да и разве не понес Королевский флот чувствительные потери за эти два месяца? Три крейсера потоплены у голландских берегов, еще один уничтожен у Лох-Ив, два дредноута пошли на дно у Скапа-Флоу; а за этим последовал еще и обстрел германским флотом Хартлепула, Уитби и Скарборо на восточном побережье Англии. В связи с ростом нападок на него Черчилль подумывает об отставке, считая свое положение пошатнувшимся.

Однако его энергия отнюдь не ослабла: с 8 октября он организует авиационный налет на железнодорожный узел Кёльна и ангар цеппелинов в Дюссельдорфе. Неделю спустя по просьбе французов он распорядился подвергнуть жесточайшей бомбардировке с моря колонны немецких войск, наступавших вдоль побережья, задействовав также морскую пехоту для укрепления обороны Остенде. Эта комбинированная операция была весьма успешной, но престиж Черчилля так и не восстановился. В Великобритании ругали неизлечимую беспомощность правительства и убожество его военной политики. Старый политический лис Асквит прекрасно знал, что надо бросить кого-нибудь на съедение прессе и обществу, но в разгар войны обойтись без Черчилля было решительно невозможно. Оставался только князь Людвиг фон Баттенберг, первый морской лорд, чьи немецкие корни заочно вызывали к нему ненависть в народе… Несмотря на сильный акцент, князь Людвиг, член королевской семьи, был настоящим патриотом, удостоенным многих наград, и Военно-морской флот был страстью его жизни. Но по государственным соображениям или, скорее всего, из политической предосторожности его нужно было убрать, и принц подчинился, подав в отставку 28 октября.

В этой ситуации Черчилль занял двойственную позицию. С одной стороны, он возмущался охотой на ведьм, жертвой которой стал его первый лорд, чьи лояльность и преданность были вне всяких подозрений; с другой – он не мог не заметить отсутствия у принца Людовика того наступательного духа, которого он от него ожидал, и нападки на него могли только усилить его нерешительность и осторожность. Отставка адмирала, таким образом, становилась даже желательной, и очевидно, что первый лорд Адмиралтейства помог ему решиться…[85 - В действительности У. Черчилль просто не смог защитить своего подчиненного от травли, и отсутствие наступательного духа здесь ни при чем. При Людвиге фон Баттенберге всего на 24-й день войны, 28 августа 1914 г., британский флот одержал победу в Гельголандской бухте. Через два месяца Баттенберг ушел в отставку, но большей активности британский флот после него не проявил. До конца войны произойдет всего четыре морских сражения (Коронель, Фолкленды, Доггер-банка, Ютландия), и в двух англичане потерпят тактические поражения. – Прим. переводчика.] С выбором преемника Черчилль не колебался ни секунды: им станет адмирал Фишер или никто! Старому морскому волку было уже семьдесят четыре года, он все еще оставался крайне непопулярен на флоте; король Георг V, считавший его слишком старым и слишком непредсказуемым, дал понять, что не одобряет этого назначения. Но Черчилль решил настоять на своем: лорд Фишер с самого начала войны был при нем серым кардиналом; каждый день, и часто по несколько раз, он бомбардировал его докладными записками, столь же напористыми, сколь и увесистыми, на всевозможные темы, и множество раз навещал первого лорда а Адмиралтействе. «Достаточно хорошо изучив его, чтобы судить о его физической форме и живости ума, – напишет Черчилль, – у меня сложилось впечатление, что имею дело с превосходным двигателем, обладавшим большой физической и умственной силой, который бился в этой старой оболочке». Решено: лорд Фишер станет морским лордом, как к лучшему, так и к худшему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/fransua-kersodi/uinston-cherchill-vlast-voobrazheniya/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Manchester, W. Winston Spencer Churchill, Visions of Glory. London: M. Joseph, 1984.

2

Родоначальник американской ветви Джеромов, французский эмигрант-гугенот Тимотэ Жером, прибыл в Америку в 1717 г.

3

Рэндолф не был наследником, но Уинстон не терял права стать наследником титула и родового поместья Мальборо в течение более 20 лет, пока у его двоюродного брата Санни, 9-го герцога Мальборо, не родился ребенок мужского пола. В 1895 г., после свадьбы молодого Мальборо, старая герцогиня – бабушка Санни и Уинстона Черчилля – наставляла невестку Консуэлу Вандербильт: «Вашим главным долгом является рождение ребенка. И это должен быть сын,
Страница 44 из 47

ибо было бы невыносимо, если бы этот недоносок Уинстон унаследовал титул герцога». – Прим. переводчика.

4

Приданое Дженни составило 50 000 фунтов стерлингов, приносившие 2000 фунтов годового дохода. И капитал, и рента делились между молодоженами поровну. Отец Рэндолфа, герцог Мальборо, оплатил долги сына, подарил небольшой особняк в Лондоне и выделил еще 1100 фунтов годового дохода. – Прим. переводчика.

5

В России широко распространен миф, что дед Уинстона Черчилля погиб под Балаклавой в самоубийственной атаке знаменитой бригады легкой кавалерии, хотя 7-й герцог вообще не служил в армии и в годы Крымской войны 1853–1856 гг. вел баталии исключительно в парламенте, а прадед, 6-й герцог, тоже не отличался воинственностью и умер в своей постели. Тем не менее это заблуждение и сегодня эксплуатируется в рекламных статьях о крымских достопримечательностях, хотя оно основано на одном лишь факте посещения Черчиллем в 1945-м (и позже – его потомками) поля сражения, где сложил головы цвет английской армии. – Прим. переводчика.

6

Наиприятнейшая особа (итал.). – Прим. переводчика.

7

Наполеоном III.

8

Он назвал свою дочь в честь Дженни Линд, «шведского соловья». Приписываемый ему роман с ней весьма спорен, так как певица отличалась высокоморальной личной жизнью, и нет никаких свидетельств о том, что они с Леонардом вообще были знакомы.

9

Фении – члены тайных организаций «Ирландского революционного братства» (ИРБ), основанного в 1858 г. и боровшегося за независимость Ирландии. Действовали в самой Ирландии, в Великобритании, а также в США, Канаде, странах Южной Америки (среди ирландских эмигрантов). – Прим. переводчика.

10

La Petite Residence, дословно – «малая резиденция». – Прим. переводчика.

11

На самом деле – Джон, но в кругу домашних его звали Джек.

12

После либералов, консерваторов и ирландских националистов.

13

«Лига первоцвета» – крайне консервативный клуб, созданный в 1883 г. Рэндолф Спенсер Черчилль стал одним из его основателей. В то же время его жена и мать открыли дамский политический салон с тем же названием и теми же взглядами. В тексте обе «лиги» рассматриваются как единое целое. – Прим. переводчика.

14

Эдуард Марджорибанкс, 2-й барон Твидмут, – видный государственный деятель и лидер Либеральной партии, женился в 1873 г. на леди Фанни Октавии Луизе, дочери Джона Спенсера Черчилля, 7-го герцога Мальборо, и таким образом приходился зятем лорду Рэндолфу Черчиллю и дядей Уинстону Черчиллю. – Прим. переводчика.

15

В действительности – шесть; сын Уинстона Черчилля указал на неточность в мемуарах отца: «Когда папе исполнилось пятьдесят пять, его память была по-прежнему цепкой и точной, хотя и не всегда безупречной. Так, например, она подвела его с первым воспоминанием, которое произошло не в 1878 г., когда ему только исполнилось четыре года, а в феврале 1880 г., всего за несколько недель до возвращения из Ирландии». – Прим. переводчика.

16

На первом этапе войны, начавшейся в январе 1879 г., англичане потерпели тяжелые поражения. При Изандлване были полностью уничтожены шесть рот 24-го полка, и британцам пришлось временно отступить на исходные, довоенные позиции; позже у Хлобане англичане были разбиты снова. Потери зулусов в обоих сражениях были существенно меньше. На втором этапе войны ситуация стала обратной. – Прим. переводчика.

17

Наполеон Эжен Луи Жан Жозеф Бонапарт, принц Империи и сын Франции, – единственный ребенок Наполеона III и императрицы Евгении Монтихо. Последний наследник французского престола. Служил в британской армии в чине лейтенанта, добровольцем отправился на войну и был прикомандирован к Главному штабу британской армии в Зулуленде. Убит при проведении рекогносцировки в окрестностях Улунди 1 июня 1879 г., за месяц до окончания войны. На теле двадцатичетырехлетнего принца обнаружили 31 рану от зулусских ассегаев (копий с широкими наконечниками), его опознали только по шраму на бедре. – Прим. переводчика.

18

Мусульманский лидер Махди объявил в Судане священную войну против неверных. Генерала Чарлза Джорджа Гордона направили в Хартум для эвакуации в Египет живших в Судане европейцев, но генерал был противником сдачи Судана и вместо бегства организовал оборону. Его отряд защищал осажденный город 317 дней, но в ночь с 25 на 26 января 1885 г., за два дня до прибытия подкреплений, Хартум пал. Генерал Гордон был убит на ступенях своего дворца. – Прим. переводчика.

19

Последним широкомасштабным конфликтом на тот момент в действительности была русско-турецкая война 1877–1878 гг. за освобождение Болгарии, которая едва не переросла в новую войну России и Великобритании, видевшей в усилении русских угрозу Индии, и спровоцировала англо-афганскую войну. Для британца Уинстона Черчилля недавнее поражение Константинополя имело несоизмеримо большее значение, чем падение Парижа девять лет назад. – Прим. переводчика.

20

1861–1865 гг.

21

Джон Артур Генри Мур-Брэйбазон был в чине подполковника. Он участвовал во второй, победоносной, англо-афганской войне 1878–1880 гг. – Прим. переводчика.

22

Гомруль (англ. Home Rule, буквально – самоуправление, автономия) – программа автономии Ирландии, предусматривавшая создание ирландского парламента и национальных органов управления при сохранении над Ирландией верховной власти Великобритании.

23

До 1990-х гг. версии смерти лорда Рэндолфа Черчилля от сифилиса придерживалось большинство историков, и сам Уинстон Черчилль разделял это мнение. Но по результатам продолжительных и тщательных исследований архивных материалов и записей лечащих врачей, проведенных американским доктором Джоном Мазером, было установлено, что наиболее вероятной причиной смерти отца Уинстона была левосторонняя опухоль головного мозга. – Прим. переводчика.

24

Чин Уинстона Черчилля часто указывают как «младший лейтенант», но правильнее использовать звания той исторической эпохи: в пехоте – подпоручик, в кавалерии – корнет. В сочетании с «гусарский» или «уланский» звание «младший лейтенант» звучит просто нелепо. – Прим. переводчика.

25

Со времени Крымской войны шанс понюхать пороха выпадал английским офицерам все же чаще, чем полагает автор: англо-иранская война 1856–1857 гг., вторая «опиумная война» в Китае 1856–1860 гг., восстание сипаев в Индии в 1857–1858 гг., участие в Мексиканской экспедиции 1862 г., подавление тайпинского восстания в Китае в 1862 г., англо-абиссинская война 1866–1868 гг., пятая и шестая войны с Ашанти (Ганой) в 1863 и 1873–1874 гг., англо-зулусская война 1878–1879 гг., вторая англо-афганская война 1878–1880 гг., первая Англо-бурская война 1880–1881 гг., англо-египетская война 1882 г., англо-суданская война с Буньоро на стороне Буганды (королевства в Уганде) 1894 г. – Прим. переводчика.

26

В 1890–1899 гг. в мире произошел двадцать один военный конфликт. С 1896 г. за оставшиеся до конца столетия четыре года англичанам пришлось воевать еще пять раз. – Прим. переводчика.

27

Так в тексте. В действительности испанцы не могли быть захватчиками для испанских колонистов Кубы (коренное население истреблено за триста лет до этого конфликта). Причиной гражданской войны стало чрезмерное повышение
Страница 45 из 47

метрополией пошлин на экспорт. – Прим. переводчика.

28

Свой 21-й день рождения Уинстон отмечал в испанской маршевой роте в кубинских джунглях. В разгар устроенной по такому случаю небольшой пирушки кубинская пуля выбила кусочек цыпленка прямо из руки именинника. – Прим. переводчика.

29

«Critical and historical essays» изданы в 1843 г. и переизданы в год смерти автора, в 1859 г. – Прим. редактора.

30

Первые два тома «Истории Англии» изданы в 1848 г., третий и четвертый – в 1855 г., пятый (незаконченный) – в 1861 г. В восьми томах сестрой Маколея собраны все его сочинения. – Прим. редактора.

31

5 апреля 1897 г. Крит был оккупирован войсками Австро-Венгрии, России, Франции, Италии, Германии и Великобритании, а греко-турецкая война официально закончилась 20 декабря 1897 г. – Прим. переводчика.

32

В битве с союзом индейцев сиу и шайенов у реки Литтл-Бигхорн 25–26 июня 1876 г. генерал Джордж Кастер разделил свой 7-й кавалерийский полк на три части, позволив атаковать их по отдельности, что закончилось разгромом полка и гибелью самого Кастера. – Прим. переводчика.

33

Литота – художественный прием преуменьшения, противоположен гиперболе.

34

«Однажды, – вспоминал Черчилль, – я проскакал на своей серой лошадке по самой линии огня, тогда как все спрятались в укрытие. Может быть, это глупо, но ставки в моей игре велики, тем более, когда у тебя есть зрители, дерзости нет предела. Ведь, ясное дело, когда на тебя никто не смотрит, то и проявлять чудеса храбрости совсем ни к чему».

35

Современная Колката. – Прим. редактора.

36

Так в тексте. Конечно же этот бой 21-го уланского полка не стал последней атакой крупной кавалерийской части в конном строю не только в истории вообще, но даже в истории Великобритании в частности. – Прим. переводчика.

37

Уэд – долина, созданная временными потоками во время ливней или древними водотоками. – Прим. редактора.

38

Мавзолей Махди Суданского (ок. 1848–1885) построен в 1886 г. – Прим. редактора.

39

Так в тексте. В действительности военные не были так уж несправедливы к У. Черчиллю: 10 декабря 1898 г. он был награжден индийской медалью с планкой «Punjab Frontier 1897–98», а в 1899 г. получил Суданскую медаль хедива с планкой «Khartoum» от правительства Египта. – Прим. переводчика.

40

Англо-бурская война продолжалась с 11 октября 1899 г. до 31 мая 2 г. – Прим. редактора.

41

По законам того времени за участие в боевых действиях на стороне противника в гражданской одежде полагалась смертная казнь, как за шпионаж. Черчилля спасло происхождение: не будь он сыном лорда и потомком Мальборо, его бы расстреляли на месте без долгих разговоров.

42

В 1976 г. город переименован в Мапуто. – Прим. редактора.

43

По другим данным, поддавшись на уговоры мужа (капитана шотландской гвардии Джорджа Корнуоллиса-Уэста), она не поехала в Африку и ограничилась сбором средств на сооружение корабля-госпиталя для раненых. – Прим. переводчика.

44

Искаженное изречение Вергилия «Pаrcere s?bject?s et dеbellаre supеrbos» – «Поверженных щадить и усмирять горделивых». – Прим. переводчика.

45

Прозвище они получили по имени Хью Сесила – «Хьюлиганс», позже оно превратилось в обычное «хулиганс». – Прим. переводчика.

46

Картрайт был журналистом из газеты «Саут африкэн ньюс». Ему отказали во въезде в Великобританию из-за опасения, что он «будет вести здесь антибританскую пропаганду». По этому случаю Черчилль обрушился с критикой на Военное министерство, гневно вопрошая: «И где же еще ведение антибританской пропаганды может причинить меньше зла, чем в самой Великобритании?»

47

Так, например, главной причиной Крымской войны стали протекционистские таможенные тарифы, установленные Николаем I.

48

Официальные названия соответственно: Лига за свободу снабжения и Лига за реформу таможенного тарифа.

49

Парируя критику военного бюджета Уинстоном, Бродрик удачно заметил ему: «Черчилль пришел в палату общин для того, чтобы проповедовать империализм, но он не готов нести бремя расходов, налагаемых проведением империалистической политики… Это наследственное желание вести дешевую империалистическую политику». Уинстон не смог ничего вразумительного ответить на это замечание. – Прим. переводчика.

50

Сторонник фритрейдерства (свободной торговли). – Прим. редактора.

51

Ричард Кобден (03.06.1804 – 02.04.1865) – известный политический деятель, лидер фритрейдеров. – Прим. переводчика.

52

Закон 1905 г., ограничивавший въезд в Великобританию иммигрантов, главным образом нищих еврейских беженцев из черносотенной России, которые заполонили трущобы Восточного Лондона. – Прим. переводчика.

53

Трувилль и Довилль – курортные городки на побережье Нормандии, сросшиеся настолько, что переходят один в другой.

54

Версия, приводимая здесь автором, оспаривается другими исследователями биографии У. Черчилля. Когда Смэтс сказал Черчиллю: «Так ведь это я брал тебя в плен», он имел в виду, что командовал подразделением, захватившим незадачливую команду бронепоезда. А романтик Черчилль поспешил уверовать в то, что Смэтс лично его взял в плен и допрашивал. В репортажах и книге о бурской войне, написанных по горячим следам тех событий, Черчилль нигде не упоминает имя Смэтса, хотя сцена пленения приведена во всех деталях. Наделяя бурского офицера, проводившего допрос, именем Смэтса, Франсуа Керсоди просто следует мемуарам Черчилля, не относясь к ним критически. – Прим. переводчика.

55

World Wildlife Fund – Всемирный фонд дикой природы. – Прим. редактора.

56

Она будет построена сорок шесть лет спустя и торжественно открыта королевой Елизаветой.

57

Заболевание, вызываемое паразитом трипаносом, переносчиком которого является муха цеце.

58

Племянница леди Джейн, ставшей леди Сент-Хелье.

59

Известен афоризм Черчилля: «Главный недостаток капитализма – неравное распределение благ; главное преимущество социализма – равное распределение лишений».

60

Черчилль долгое время выступал против подготовки Англии к войне и занимал прогерманскую позицию. Занимаясь проектами социальных реформ, он отклонил предложенное морским министром МакКенной довооружение морского флота и его доклад, содержавший «пугающие данные» о возрастающих темпах строительства в Германии. 17 июля 1905 г. он заявил в Эдинбурге, что «между Великобританией и Германией ни в чем нет противоречий. Между ними нет предмета спора ни в чем; не существует также пространства, которое стало бы предметом спора между нами». «Германия, – писал он Асквиту в 1908 г., – готова не только к войне, но и к миру. Мы же не готовы ни к чему, кроме как к распрям в парламенте». В апреле 1908 г. Черчилль бурно отреагировал на предложение военного министра лорда Холдейна, выступившего с инициативой организовать на континенте экспедиционный военный корпус; Черчилль высказал отрицательное мнение в меморандуме на 14 страницах, смысл которого сводился к тому, что «ни одна нация не решится на такое опасное и провокационное мероприятие». – Прим. переводчика.

61

У него были причины для опасений, ведь в прошлом Клементина уже дважды расторгала помолвки.

62

Черчилль зашел в своем радикализме
Страница 46 из 47

до предела. 15 февраля 1910 г. он заявил: «Пришло время упразднить верхнюю палату». Нет ничего удивительного в том, что возмущение консерваторов было направлено главным образом на Черчилля, «предателя собственного класса». – Прим. переводчика.

63

Пять тысяч фунтов. Любопытно, что в то время министр торговли получал только половину министерского оклада.

64

Было убито два бастующих шахтера, так что совсем без кровопролития не обошлось. – Прим. переводчика.

65

Критика и насмешки вызваны несоразмерностью происшествия и задействованных сил. Ради задержания трех уголовников Черчилль привлек не только полицию и пожарных, но и подразделения Шотландской гвардии с легкой артиллерией. Создавалось впечатление, что он намеренно раздувал шумиху, создавая себе рекламу, и фотография только подтверждала это предположение. – Прим. переводчика.

66

На усмирение безоружной толпы Черчилль отправил пятьдесят тысяч солдат. Для сравнения: в суданской кампании 1898 г. весь англо-египетский корпус насчитывал двадцать пять тысяч человек. – Прим. переводчика.

67

Однако есть свидетельства прямо противоположной картины. Чарлз Мастерман, друг Черчилля, писал: «Уинстон находится в очень возбужденном состоянии ума. Он настроен решать дела залпом картечи, безумно наслаждается, прокладывая на карте маршруты движения войск, выпускает исступленные бюллетени и жаждет крови». Когда 20 августа Ллойд Джорджу удалось достичь соглашения с рабочими, Черчилль сказал ему в телефонном разговоре: «Я с большим сожалением узнал об этом. Было бы лучше продолжить и задать им хорошую трепку». Симпатий у коллег, даже из консерваторов, эта акция ему не принесла. Лорд Лорбёрн, глава палаты лордов, публично назвал действия Черчилля «безответственными и опрометчивыми». – Прим. переводчика.

68

Германия и Франция оспаривали друг у друга Марокко. Воспользовавшись восстанием местных жителей, французы под предлогом восстановления порядка и защиты французских подданных в мае 1911 г. заняли марокканскую столицу Фес. В противовес французам 1 июля 1911 г. в Агадир прибыла германская канонерская лодка «Пантера», за которой скоро последовал легкий крейсер «Берлин». Конфликт мог перерасти в войну, но под давлением Великобритании немцы пошли на уступки. В ноябре 1911 г. было подписано франко-германское соглашение. Германия безоговорочно признавала Марокко находящимся под протекторатом Франции; в обмен она получала лишь часть Французского Конго. Вместо большой и ценной колонии Германии пришлось удовольствоваться некоторым пространством тропических топей – «клочком болот», по пренебрежительному выражению французского премьера Кайо. – Прим. переводчика.

69

«Я готов на величайшие жертвы, чтобы сохранить мир… Но если нам будет навязана ситуация, при которой мир может быть сохранен только путем отказа от той значительной и благотворной роли, которую Великобритания завоевала себе столетиями героизма и успехов; если Великобританию в вопросах, затрагивающих ее жизненные интересы, будут третировать так, точно она больше не имеет никакого значения в семье народов, тогда – я подчеркиваю это – мир, купленный такой ценой, явился бы унижением, невыносимым для такой великой страны, как наша».

70

Речь Ллойд Джорджа вызвала вопли ярости в немецкой шовинистической печати. Правительство обвиняли в трусости и неспособности отстоять интересы Германии. В рейхстаге сообщение канцлера о договоре с Францией было встречено гробовым молчанием.

71

Черчилль «пророчествовал» строго по плану Альфреда фон Шлифена от 1905 г., с которым мог ознакомиться еще при посещении маневров германской армии в 1907-м или из донесений разведки. Согласно этому плану, главный удар наносился через территорию Бельгии и Люксембурга по Франции с целью ее разгрома до того, как Россия успеет провести мобилизацию и сосредоточение своих войск, на что, по немецким расчетам, ей потребовалось бы не менее 40 дней. 4–6 британских дивизий не могли помочь французам остановить 80 немецких, обладавших подавляющим превосходством в огневой мощи благодаря насыщенности тяжелой полевой артиллерией, так что отступление становилось неизбежным; французам требовалось продержаться 40 дней, когда последует удар с востока и немцам придется перебросить часть сил с Западного фронта. То, что события разворачивались по этому сценарию, вполне закономерно, так как германское командование не отказалось от плана Шлифена. – Прим. переводчика.

72

В Военном министерстве собирались отправить британские дивизии во Францию уже в первые дни конфликта, тогда как в Адмиралтействе хотели придержать их в резерве, чтобы высадить в тылу противника.

73

Джон Арбетнот Фишер был вынужден покинуть пост первого морского лорда 25 января 1910 г. Со времени его отставки прошло менее двух лет, и помнили его еще слишком хорошо, что, собственно, и помешало У. Черчиллю вернуть его обратно осенью 1911 г. – Прим. переводчика.

74

Князь (принц) Людвиг фон Баттенберг известен также как Луис Александр Маунтбеттен, 1-й маркиз Милфорд-Хейвен.

75

Королевским флотом Великобритании управлял Комитет Адмиралтейства, председателем которого был первый лорд Адмиралтейства. Комитет состоял из морских лордов и секретарей. За лордами закреплялись различные обязанности, так что номер лорда отражал направление, за которое он отвечал. Как правило, первый морской лорд планировал боевые операции, второй отвечал за кадры, третий – за строительство флота и вооружение, четвертый – за снабжение. Для кворума достаточно было двух лордов и секретаря.

76

Настольная игра. Изобретена Георгом фон Рассевицем в 1812 г. для развития у офицеров прусской армии стратегического мышления. В 1899 г. Генри-Майкл Темпл разработал на ее основе шахматный вариант. Многие игры были составлены для флота Черчиллем лично.

77

Хочешь мира, готовься к войне (лат.).

78

Действия Черчилля были разумными и своевременными. Младотурецкое правительство не скрывало прогерманской ориентации. По словам российского посланника, каждый из двух заказанных Турцией дредноутов мог в одиночку расправиться со всем Черноморским флотом России. Германо-турецкий союзный договор действительно был подписан 2 августа, но о намерениях заключить его военный министр Энвер-паша заявил германскому послу еще 22 июля, что стало известно разведкам Антанты. Этот договор стал логическим продолжением военного сотрудничества, начатого в ноябре 1913 г., когда был заключен германо-турецкий договор о военной помощи и командующим турецкой армии на Босфоре стал генерал Отто Лиман фон Сандерс. – Прим. переводчика.

79

В действительности текст ноты был довольно точно изложен на страницах «Таймс» еще 22 июля, за два дня до этого заседания. Создатель британских спецслужб У. Черчилль явно был осведомлен не хуже редакции лондонской газеты. Черчилля обвиняли (и не без оснований) в провоцировании войны, поэтому в своих мемуарах он пытается изобразить, что конфликт, к которому он готовился три года, застал его врасплох. – Прим. переводчика.

80

В действительности демарши Э. Грея только подогревали воинственный пыл центральных держав,
Страница 47 из 47

для которых нейтралитет Великобритании в войне был синонимом победы. Так, 9 июля во время встречи с германским послом князем Карлом Максом Лихновским английский министр заявил, что Англия, не связанная с Россией и Францией союзными обязательствами, располагает полной свободой действий. А 23 июля, в день передачи Сербии ультиматума, в беседе с австрийским послом графом Менсдорфом он говорил об ущербе, который нанесет торговле война между четырьмя великими державами: Россией, Австрией, Францией и Германией, что было воспринято в Берлине и Вене как обещание нейтралитета Великобритании. – Прим. переводчика.

81

29 июля было уже поздно что-либо предпринимать. Зато еще до вручения австрийского ультиматума Сербии 23 июля, когда шансов для мирного урегулирования было на порядок больше, Грей отклонил предложение российского министра иностранных дел С. Д. Сазонова оказать на венское правительство коллективное воздействие со стороны России, Англии и Франции. – Прим. переводчика.

82

Их кодовым обозначением первоначально были «water carriers for Russia» (контейнеры для воды, предназначенные для России), но кто-то сообразил, что аббревиатура будет неизбежно звучать как «W.C. for Russia», поэтому их предпочли переименовать в «tanks for Russia» (цистерны для России).

83

В действительности в фантазиях У. Черчилля уже не было никакой необходимости. Импульс к созданию английских и французских танков дал не он, а трактор «Холт». Наблюдение за его работой подсказало идею создания «сухопутного крейсера» полковнику Э. Д. Свинтону и «сухопутного броненосца» – полковнику Ж.-Б. Этьену, представившим свои проекты почти одновременно в октябре 1914 г. Еще раньше, в августе 1914 г., был разработан проект танкетки А. А. Пороховщикова. Проектом Свинтона занималось Военное министерство. Первый лорд Адмиралтейства заинтересовался «сухопутными крейсерами» только в декабре 1914 г., после доклада секретаря имперского комитета обороны капитана Хэнки. Инженеры Адмиралтейства представили первые проекты своих «крейсеров» в январе – феврале 1915 г. (проекты Хетерингтона и М. Суэтера). – Прим. переводчика.

84

Следуя настойчивым просьбам союзников о помощи, русская армия перешла в наступление, не завершив мобилизацию. Быстрое продвижение русских войск в Восточной Пруссии вынудило германское командование перебросить часть сил на Восточный фронт, что позволило французам выстоять. – Прим. переводчика.

85

В действительности У. Черчилль просто не смог защитить своего подчиненного от травли, и отсутствие наступательного духа здесь ни при чем. При Людвиге фон Баттенберге всего на 24-й день войны, 28 августа 1914 г., британский флот одержал победу в Гельголандской бухте. Через два месяца Баттенберг ушел в отставку, но большей активности британский флот после него не проявил. До конца войны произойдет всего четыре морских сражения (Коронель, Фолкленды, Доггер-банка, Ютландия), и в двух англичане потерпят тактические поражения. – Прим. переводчика.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.