Режим чтения
Скачать книгу

9 жизней Антуана де Сент-Экзюпери читать онлайн - Тома Фрэсс

9 жизней Антуана де Сент-Экзюпери

Тома Фрэсс

Биография великого человека

Это самое необычное путешествие в мир Антуана де Сент-Экзюпери, которое когда-либо вам выпадало. Оно позволит вам вместе с автором «Маленького принца» пройти все 9 этапов его духовного перерождения – от осознания самого себя до двери в вечность, следуя двумя параллельными путями – «внешним» и «внутренним».

«Внешний» путь проведет вас след в след по всем маршрутам пилота, беззаветно влюбленного в небо и едва не лишенного этой страсти; авантюриста-первооткрывателя, человека долга и чести. Путь «внутренний» отправит во вселенную страстей и испытаний величайшего романтика-гуманиста ХХ века, философа, проверявшего все свои выкладки прежде всего на себе.

«Творчество Сент-Экзюпери не похоже на романы или истории – расплывчато-поэтические, но по сути пустые. Это эксперимент – нам предлагается жизненный опыт, боль и каждодневная борьба. Там нет места бездеятельному счастью или блаженному оптимизму, зато есть радость борьбы, а это – единственный путь, позволяющий найти свое место в жизни. Его опыт – это прежде всего боль, любовь, не вошедшая в привычку, блуждание практически на грани невозможного…»

Тома Фрэсс

9 жизней Антуана де Сент-Экзюпери

© Нечаев С.Ю., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление «Издательство «Э», 2016

* * *

Моему отцу Жерару и моему деду Чеславу.

Спасибо Жюстин Венон, а также Клэр и Марку Тардьё за то, что они приносят в этот мир.

Спасибо моим друзьям, моей матери и Анри за их постоянную поддержку.

Введение. Одинокий наблюдатель

РЕДКИ ТЕ СЛОВА, что способны вдохнуть жизнь. Слова Антуана де Сент-Экзюпери, содержащиеся в его книге «Планета людей», крутятся во мне уже в течение длительного времени: «Спасенье в том, чтобы сделать первый шаг. Еще один шаг. С него-то все и начинается заново». Я не понимал их, не принимал их. Все во мне восставало против этих слов. Я уже давно отчаялся, ведь так легко верить в судьбу. Но постепенно они устоялись во мне, и я их понял. С этого дня я постоянно думаю об этом первом шаге, которым мы без устали начинаем все заново, и это есть единственно возможная мудрость.

Творчество Сент-Экзюпери не похоже на романы или истории – расплывчато-поэтические, но по сути пустые. Это эксперимент – нам предлагаются жизненный опыт, боль и каждодневная борьба. Там нет места бездеятельному счастью или блаженному оптимизму, зато есть радость борьбы, а это – единственный путь, позволяющий найти свое место в жизни. Его опыт – это прежде всего боль, любовь, не вошедшая в привычку, блуждание практически на грани невозможного. В этом я считаю себя связанным с ним. Мне близка фраза из «Цитадели», которая применима к любому из нас: «Если дом твой разорен, продан, что тебе делать с любовью к дому? Но это значит, что наступил час преображения, а он всегда причиняет боль». Сент-Экзюпери учит нас, что любовь, не вошедшая в привычку, порождает боль, но это не окончательно, ибо в любой момент можно из этого выйти. Идя против самого себя и против наклона горы, незаметно начинаешь себя преодолевать. И он научил меня тому, что, чтобы жить с, надо жить для, надо защищать то, что стоит защищать. Он научил меня, что не нужно вести перечень своих ран, что уместно смотреть прямо перед собой, что ничего не увидишь, постоянно смотрясь в зеркало.

Путешествие, в которое приглашает нас Сент-Экзюпери, – это путь преображения, на котором мы узнаем, что боль ослабевает, давая подняться человеку внутри нас. Его плоть страдает, но не он сам. Его тело может не выдержать тяжесть обязательств, но человек, находящийся внутри, выдержит все. Сегодня я очень многим обязан ему в своей жизни, потому что он научил меня, что нет двойного счастья, что надежда тщетна, что она только усиливает тревогу, закладывая ее фундамент. Он научил меня, что не может быть будущего, если нет настоящего. Мне известно, как он написал в своем «Военном летчике», что «я не вправе буду говорить, что внезапно во мне возник кто-то другой, потому что этого другого создаю я сам». Существует только одна жизнь, и она происходит в настоящее время, принимая то, что нам предписано, – как большие радости, так и бедствия. И из этого принятия боли рождается мудрость.

Его мудрость – это ответственность и обязательства в движении мира. Без этого не будет никакого чуда, и это движение пойдет против нас: происходит медленная эрозия человека ветром и песком. Сент-Экзюпери наблюдал это, и это нашло отражение в его мыслях. Я столкнулся с чем-то подобным на своем пути, и я хотел бы поделиться этим с вами. Я хотел бы привести вас в Кап-Джуби, где он в одиночестве бродил по дюнам, чтобы постичь смысл жизни. И в небо Буэнос-Айреса, где он нашел спасение от своей боли в любви. И в пампасы, а также в Анды, где он впервые увидел продуваемый холодными ветрами человеческий архипелаг, с трудом удерживающийся на краю вселенной в окружении звезд. Я хотел бы привести вас вместе с ним в небо под Аррасом, где он стал человеком, где он наконец получил столь необходимый ему урок. Вместе с ним я пригласил бы вас потанцевать. Конечно, он учит нас, что другой человек, раненный, ослабевший, не чувствует свой костыль, если его об этом не спрашивают. Но, я уверен в этом, он приглашает нас танцевать под музыку мира. Потому что поэт понимает реальность танца[1 - У Сент-Экзюпери танец – это метафора. В «Цитадели» он пишет: «Суть танца, стихотворения, алмаза в преодолении. Незримое, оно насыщает твои труды смыслом. Любая подделка – солома для подстилки в хлеву. Танец – это поединок, совращение, убийство, раскаяние». – Прим. пер.] лучше, чем кто-либо другой. Ибо он чувствует боль, когда его из этого танца – этого мира – вырывают.

Когда я думаю о его жизни, я хочу говорить словами из «Маленького принца». Мне так и хочется воскликнуть: «Ах, Маленький принц! Понемногу я понял, как печальна и однообразна была твоя жизнь. Долгое время у тебя было лишь одно развлечение: ты любовался заходом солнца». Сент-Экзюпери приглашает нас на представление, ибо все мы ждем не закатов, а рассветов, то есть восхождения солнца, и это может родиться прямо у нас в ладонях. Конечно, путь, ведущий к этому представлению, долог. А урок, который дает нам Сент-Экзюпери, очень труден. Можно даже высмеять его, как это делают последователи абсурда, какими стали люди в наш век. Антуан де Сент-Экзюпери, он тоже знал этот абсурд, это чувство разрывающейся реальности, как личной, так и общемировой. Но он продолжал свой путь. И, чтобы заполнить пробелы и избыть свою телесную немощь, он стал строителем. Дорога к искуплению – это путь среди звезд. Туда я вас и поведу. То есть я приглашаю вас на танец и на представление, чтобы сделать из вас садовника[2 - Сент-Экзюпери отождествляет себя с садовником. Образ садовника у него – символ неустроенности жизни человека, тоски по обществу, где он был бы необходим. В «Цитадели» он пишет: «Чтобы созрел апельсин, мне нужны удобрения, навоз, лопата – чтобы выкопать яму, нож – чтобы отсечь ненужные ветки; тогда вырастет дерево, способное расцвести. Но я – садовник, я занят землей, я не забочусь ни о цветах, ни о счастье, потому что прежде цветов должно быть дерево и прежде счастья должен быть человек,
Страница 2 из 12

способный стать счастливым». – Прим. пер.]. Вроде того, кто на пороге смерти хотел бы лишь одного: копать и копать. Потому что именно так, этими простыми движениями тела, склоненного к земле, он делал из себя человека – медленно, но верно. И в то же самое время, как он сам становился больше, он получал возможность строить мир. Я хотел бы, чтобы, листая эти страницы, вы познали дороги, которые привели Антуана де Сент-Экзюпери к нему самому, потому что однажды он взял меня за плечи и сказал: «Иди и будь человеком». С тех пор я так и начинаю каждый свой день.

Главные путешествия. География Сент-Экзюпери

ПРОЧЕЕ

1. Сен-Морис-де-Реманс (1905–1914)

2. Фрибург (1914–1917)

3. Тулуза (1926–1927)

4. Джебель-Хадид (1935)

5. Лерида (1936)

6. Берлин (1936)

Жизнь, полная путешествий

Путешествовать, но не ради бегства, а в поисках самого себя – таково было кредо Антуана де Сент-Экзюпери. Прежде всего, во времена «Аэропосталь», речь шла о том, чтобы лететь к своей человеческой природе, к открытию в себе чего-то большего – в Испании, в Северной Африке, в Кап-Джуби и в Буэнос-Айресе. Затем, всегда на самом краю бездны, шло межевание завоеванной местности, этой планеты людей. Чтобы сделать себя ответственным, бороться за цивилизацию, за человека. В России, в Испании и в Германии – он свидетельствовал. Он рисковал своей жизнью ради этого – под Аррасом, в небе Франции и, наконец, над Средиземным морем.

«Был где-то парк, густо заросший темными елями и липами, и старый дом, дорогой моему сердцу. Что за важность, близок он или далек, что за важность, если он не может ни укрыть меня, ни обогреть, ибо здесь он только греза: он существует – и этого достаточно, в ночи я ощущаю его достоверность. И я уже не безымянное тело, выброшенное на берег, я обретаю себя – в этом доме я родился».

    «Планета людей» (1939)

Глава 1. Молодые годы: между «суверенной защитой» и блужданием

Сен-Морис-де-Реманс – Амберьё – Лион – Париж – Семья – Крещение небом

ЛЕТО 1910 ГОДА, и мы находимся в аллеях, окружающих пруд в парке замка на зеленых холмах Бюгэ. Там десятилетний мальчик собрал всю семью, чтобы все полюбовались на его подвиги. У него душа изобретателя. И его последняя разработка – это модель аэроплана, то есть некая плетеная рама, закрепленная на руле велосипеда, и она затянута драповым полотном. Это то, что взрослые скоро станут называть «парусным велосипедом», но, как он потом напишет в «Маленьком принце», «взрослые никогда ничего не понимают сами, а для детей очень утомительно без конца им все объяснять». Для юного Антуана де Сент-Экзюпери это совсем другое дело, одновременно обещание и вызов, это реалии, которые останутся для него навсегда связанными. Это та черно-белая мечта вроде иллюстраций, что встречались в книгах Жюля Верна, которые он буквально пожирал в семейной гостиной. В его голове уже поселился безудержный дух приключений.

* * *

Поэтому с раннего возраста юный Антуан не держался за землю и чувствовал вызов, который в едином движении тянул его в воздух и к самому себе. Его воля родилась там, на холмах Бюгэ: он будет летать!

* * *

Детство навсегда сохранит для него вкус некоей замечательной предварительности. От этого он и будет идти в жизни. Это, как он напишет потом в «Планете людей», «образует в сердце, в самой его глубине, неведомые пласты, где, точно воды родника, рождаются грезы». Иногда это будет тянуть его за собой, словно тайные паруса, иногда нагружать всем весом убегающего счастья. Однажды он доверится своей матери и напишет: «Я не уверен, что жил после детства». О своем детстве он будет вспоминать в самые серьезные моменты своей жизни, например, во время выполнения задания под Аррасом в 1940 году, где к нему явилось понимание своей мужской прочности, что потом будет отражено в «Военном летчике». Его детство – это то, что «словно корень, теряется во тьме». И его можно понять, ведь корни его семьи теряются где-то в отдаленных извилинах истории Франции. Например, в Сезарии де Сент-Экзюпери, принимавшей участие в американской войне за независимость и в битве при Йорктауне, бок о бок с Лафайеттом. Антуан принадлежал детству, но и этой истории тоже.

* * *

Между тем, сам он родился далеко от Северной и Южной Америки, в Лионе, 29 июня 1900 года, в семье Жана и Марии де Сент-Экзюпери, урожденной Фонколомб. Произошло это в двух шагах от лионского дома тетушки Марии, графини де Трико, выходившего на площадь Белькур. Все обещало мирное счастье, сдобренное беззаботностью родителей, которые в те времена смогли позволить себе роскошь брака по любви, а также рождение двух старших сестер Антуана, Мари-Мадлен и Симоны, младшего брата Франсуа и младшенькой Габриэль.

Но в 1904 году все рухнуло. Во время поездки с женой в ее фамильный замок Ля-Моль Жан умер от кровоизлияния в мозг. Мария осталась одна, без доходов и с пятью детьми на руках. Так смерть впервые вошла в жизнь Антуана де Сент-Экзюпери. И память об этой потере, усиленная возникшей пустотой, не покидала его больше никогда. В тот самый момент, кстати, и началась борьба с этой пустотой, ставшая его личной потребностью и имевшая целью объединение людей.

* * *

С этого момента жизнь строилась между домом на площади Белькур и замками Ля-Моль и Сен-Морис-де-Реманс. Последний был совершенно очаровательным местом для проведения летних каникул, и он останется единственным символом детства. В его коридорах он следовал за матерью и вытягивал из нее истории, к которым он потом прикладывал все свое детское воображение и в которых находил все богатство человека. Мама звала его «Король-Солнце», и он, как настоящий король, царствовал над своим братом и сестрами, навязывая им свои игры, в том числе в рыцаря Аклена.

Из шалостей рождалось воображение, которое потом раскрасит в романтические цвета всю его жизнь, всю его историю. Таким образом, как он потом напишет в «Военном летчике», он будет родом из своего детства, которое есть «огромный край, откуда приходит каждый», будет членом «закрытой цивилизации, где шаги имели вкус, а вещи – смысл, что не было позволено где-либо еще». Начиная с этой вполне защищенной жизни, уже начали строиться его мысли о цивилизации в целом. На этом зижделись его размышления об оппозиции между вечностью и временностью. Иногда двух родителей достаточно, чтобы дать ощущение вечности. Именно это он и говорил: «Я был навеки прикован к своему столику – тайный свидетель торжественного совещания, на котором оба мои дяди, знавшие решительно все, вместе творили мир. Дом мог простоять еще тысячу лет, и, тысячу лет расхаживая по передней с медлительностью маятника, оба дяди все так же создавали бы в нем ощущение вечности» («Военный летчик»). Можно было бы описать страну детства, приютившую его воображение, словами, которые он использовал потом для описания закрытых садов риад[3 - Риада (от арабского «сад») – это традиционный марокканский дом или дворец. Риады обычно имеют внутренний дворик с садом, откуда естественный свет проникает во все комнаты дома. – Прим. пер.], организации жилищ в оазисах, которые в его глазах придавали человеческое измерение метафизическому молчанию песков. Сен-Морис, таким образом, стал прообразом единственного настоящего места, вне которого все – лишь блуждание.
Страница 3 из 12

За пределами Сен-Мориса, в самом деле, он будет нигде, будет вечным странником. Он будет бежать отовсюду, нигде не обоснуется. Будет аскетом. И эта прямая конфронтация с его воспоминаниями приведет его к тому, что он начнет критиковать общество и те новые формы взаимоотношений, что складывались в его время. Вот что он писал своей матери: «Это место – единственный освежающий родник […] Сейчас в душе пустыня, где умираешь от жажды». Его память породит в нем критическое отношение к миру без связей и без мест, к миру, где все делается растворимым. Но, возможно, он сохранит о Сен-Морисе, месте из своего детского воображения, память, которую человек может трансформировать, чтобы преобразить мир, пробить его. А это – именно то, что он и будет делать не покладая рук.

* * *

Летние месяцы в Сен-Морисе были особо отмечены его знакомством с авиацией, которая в то время находилась еще в самом зачаточном состоянии. Братья Райт испытают свой самолет лишь за семь лет до этого, в дюнах долины Китти-Хоук, в штате Северная Каролина[4 - Братья Райт совершили первый полет в Китти-Хоук – длиной 39 метров за 12 секунд – 17 декабря 1903 года. – Прим. пер.]. Почти ежедневно Сент-Экзюпери убегал от семейных ограничений и направлялся на заброшенный участок в Амберьё, что в шести километрах от замка. Лионские промышленники оборудовали там аэродром и испытывали новейшие модели того, что сейчас называется «аэропланом», в том числе «Берто-Вроблевски» – первый полностью металлический аппарат.

Там 7 июля 1912 года он получил свое воздушное крещение, заявив Габриэлю Вроблевски, что у него имеется согласие матери на совершение круга на самолете. И он не пожалел об этом незамысловатом обмане. С этого момента, по сути, жизнь, авиация и писательство стали для него единым целым. Его первое стихотворение было посвящено этому опыту. Хоть и весьма скромно, но он передает в нем свое восхищение: «Крылья дрожали в дыхании вечера/Мотор своим пением убаюкивал душу/Солнце касалось нас своим бледным светом» И он никогда больше не замолчит, благосклонно взирая на людей и на вещи.

* * *

К этому времени семейство Сент-Экзюпери больше не жило в Лионе. Антуан ходил в коллеж Нотр-Дам-де-Сент-Круа в Мансе, где он прослыл учеником непослушным и рассеянным. Зато, возможно, более мечтательным, чем кто-либо другой, за что, равно как и за его вздернутый нос, ему дали прозвище «Достань-ка Луну». Эта часть его детства тоже находилась под «суверенной защитой», как в Бюгэ. Он написал потом в «Военном летчике»: «Я радуюсь этому солнцу и упиваюсь запахами детства: запахом парты, мела, черной классной доски. Как хорошо, что я могу укрыться в этом надежно защищенном детстве». На самом деле, он был «странным учеником», ребенком, «который счастлив тем, что он школьник, и не слишком торопится вступать в жизнь». В эти годы он попробовал свои силы в журналистике. Как настоящий босс прессы, он оставил за собой первую полосу и страницу «поэзия» в газете, которая, впрочем, не пришлась по нраву отцам-префектам, и это стало одновременно его первой и последней публикацией.

* * *

Однако 2 августа 1914 года война сломала тот кокон, в котором ему так нравилось прятаться. В первые же дни его дядя Роже, который пытался занять место отца, был убит. Для обеих сторон это были судьбоносные часы сокрушительных ударов и штурмов, в одинаковой степени убийственных и безрезультатных.

Мария де Сент-Экзюпери, поступившая работать в лазарет на станции Амберьё, решила удалить детей подальше от конфликта и записала их в коллеж Вилла-Сен-Жан во Фрибурге. Там Антуан был настолько занят книгами, что забывал подготовить домашние задания. В это время он обнаружил особый интерес к поэзии, в которой, как он понимал, важно не только стилистическое мастерство, но и то, как человек относится к вопросам, имеющим самое важное значение. Тем не менее, самолеты продолжали оставаться – и останутся навсегда – в его мечтах. Однажды, когда он обедал в столовой с Шарлем Саллесом, он воскликнул: «Ты знаешь? Я садился в самолет. Это великолепно»[5 - Charles Sall?s. Souvenirs d’une amitiе//Icare, № 69, еtе-automne 1974. P.81.]. В таких вот детских увлечениях и рождалось его призвание.

Однако в 1917 году смерть прошла еще ближе к нему, отобрав еще одну частичку души. Как он напишет позднее, она ударила его в неотъемлемую часть его естества. В январе, когда он возвращался во Фрибург после окончания новогодних праздников вместе со своим младшим братом Франсуа, последний потерял пальто. Стыдясь своей халатности, он не пожаловался на холод, несмотря на валивший снег и ледяной ветер. Когда работники коллежа заметили это, было слишком поздно, и Франсуа был госпитализирован с приступом ревмокардита. На Пасху, когда его перевели в Лион, врачи поняли, что затронуто сердце. Таким образом, это уже был вопрос каких-то дней или месяцев. Франсуа умер 10 июля почти на руках брата, ошеломленного смертью, которую он увидел так близко, и удивленного важностью для себя младшего брата, завещавшего ему все, что успел нажить в своей короткой жизни. Писатель вернется к этому гораздо позже, когда в «Военном летчике» напишет: «Если бы он был отцом, он завещал бы мне воспитание своих сыновей. Если бы он был военным летчиком, он завещал бы мне бортовые документы. Но он – всего лишь ребенок. Он завещал мне паровой двигатель, велосипед и ружье». Встретившись со смертью лицом к лицу, Сент-Экзюпери больше не будет ее бояться. Теперь он будет знать, что смерть – это присоединение к чему-то такому, чего до сих пор никто не видит, и именно к этому он будет стремиться всю свою жизнь. И этому он с огромным трудом будет подбирать слова.

* * *

Он теперь будет нести эту память, но не о чем-то, что ушло, закрылось, а о том, что на самом деле раскрылось еще более широко. Этот разрыв откроет ему пространство для поисков, сделает для него необходимым жизненное упрямство.

Понятно, что, когда он приехал в Париж на подготовительные курсы при лицее Сен-Луи для поступления в военно-морское училище, голова его не была занята учебой и правилами. В результате он оказался хорошим среди последних. Обучению он предпочитал шалости в городе в компании своего одноклассника Анри де Сегоня, с которым они, например, ходили поднимать литой люк на улице Кюжас, после того как Антуан изучил там условия стока воды. Это приключение, конечно же, имело одну цель – свидание с «милашками», как он их называл, с которыми каждый раз что-то не складывалось, как, например, в тот день, когда на выходе из своей пещеры он оказался лицом к лицу с директором лицея. Это были зачатки поисков любви, которые так никогда и не закончатся, маскируя то, что было в нем непоправимо изранено.

Он не сомневался в том, что из-за войны нечто ломалось в людях и в цивилизации. Действительно, располагаясь на крышах во время бомбежек Парижа, он умел видеть в этом лишь «феерическое» шоу.

* * *

Драма, которая связывает, интимна. Его выходки, хоть порой и развлекали компанию, регулярно перемежались с необъяснимой недоступностью. Он словно находился одновременно и рядом с друзьями, и где-то далеко, в один миг переходя от вспышки эйфории к меланхолии.

Он поступил в Академию изящных искусств, имея в виду стать архитектором. И его можно было увидеть неловко несущим свои папки для
Страница 4 из 12

эскизов, в основном полные чистых листов, чья белизна не нарушалась из-за частых и более усердных посещений кафе, а не мастерских. Это были зачатки «прекрасной эпохи набережных Сены и неверных подружек», как сообщает нам его тогдашний сообщник Бернар Лямотт, с которым он разделял «одно молоко с сильным привкусом Перно»[6 - Dеdicaces et autres textes de circonstance//Cuvres, Gallimard, coll. «La Plеiade», 1994, vol. II. P.1055.]. Он позволял себе под давлением семьи познать мирское. И он ходил в слишком коротких брюках, в слишком широком пиджаке и в бабочке, которая смотрелась так, будто вот-вот упадет, в салоны мадам де Ментон, герцогини Вандомской, но особенно – к Ивонне де Лестранж. Он жил в ее особняке № 9 по набережной Малаке, и ему было достаточно лишь спуститься на этаж, чтобы переместиться из хаоса набросков и незаконченных стихов, заполнявших его комнату, к бурным спорам между авторами «Нового французского обозрения». Там он имел возможность следить за наметками редакционной политики и за духом своей эпохи. Будучи хорошим наблюдателем, он подкармливал свои устремления словами Андре Жида, Гастона Галлимара и Жака Копо. Это позволило ему установить твердые духовные ориентиры во времена великих потрясений. Совсем недавно Ницше поставил под сомнение принципы философии, а большевистская революция нарушила равновесие в западной политике. Искусство также испытывало потрясения, в том числе в 1910 году, с появлением абстракционизма Кандинского. Именно в это время, однако, он начал подразумевать для себя иное будущее и увидел себя в качестве инженера и писателя.

* * *

В 1921 году пробил час военной службы. И он пошел по пути своих склонностей – в авиацию, в то время представлявшую собой элитный корпус, состоявший из смельчаков, рисковавших жизнью при каждом полете. В апреле он поступил во 2-й полк истребительной авиации, базировавшийся в Нойхофе, в ближайшем пригороде Страсбурга. Он был назначен в «ползучие», то есть в персонал наземного обслуживания техники, и лишь потом добился разрешения начальства на патент военного летчика. 18 июня он получил первый урок пилотирования на «Фармане F-40» с летным инструктором Робером Аэби, который остался доволен учеником: тот усваивал все очень легко, да плюс быстрота реакции сразу же уберегла его от аварии на борту самого быстрого самолета того времени, который назывался «Сопвич Кэмел»[7 - Так назывался британский одноместный истребитель. Это был биплан цельнодеревянной конструкции со смешанной обшивкой фюзеляжа (передняя часть – дюраль, борта кабины и гаргрот – фанера, остальное – полотно). Его серийное производство было начато в мае 1917 года, и он имел 9-цилиндровый двигатель «Клерже» мощностью в 130 л. с. – Прим. пер.].

В середине июля он получил возможность погрузиться в детали ремесла авиатора во время назначения в Марокко. Там он наслаждался, прогуливая занятия, и познавал вкус одиночества во время летных часов. Он получил обучение в пустыне, но в нем пока еще не было ничего от подвижника, и он жаловался матери на монотонность пейзажа: «Вы думаете, что мой разум питает вид тринадцати камней и десяти пучков травы? Это хорошо в романах. В действительности же это одурманивает. При этом ничего не думаешь, совершенно ничего». В самом деле, ему часто было невмоготу. Там он так скучал по зеленым полям Бюгэ, что рвал листья редких деревьев, встречавшихся у него на пути, и потом раскладывал их по всей длине стола. Тем не менее, именно в этой обстановке начали проклевываться его литературные способности, плоды еще неизвестного ему призвания. По сути, то же, что привело его к авиации (он получил патент в декабре), раскрыло и его писательские таланты.

* * *

По возвращении во Францию он попросил руки Луизы де Вильморен, с которой они познакомились в Париже. Она была красива, за ней многие ухаживали, и она пользовалась своими прелестями с некоторой даже наглостью. Но после первой серьезной аварии Сент-Экзюпери в Бурже красавица передумала, а в октябре вежливо отказала ему окончательно и бесповоротно. Таким образом, ситуация начала представляться ему еще более горькой. Для удовлетворения желаний Луизы он согласился на конторскую работу в офисе черепичного завода в Буароне. Он тяготился этой бюрократической каторгой и отмечал: «Это походит на подъем по бесконечной лестнице. Сейчас ровно 11 часов 13 минут и сколько-то секунд. Секундная стрелка – моя единственная радость. Это единственное, на что приятно смотреть» (письма друзьям). Без любви он с полной силой чувствовал свое изгнание в Сен-Морисе. И рождалось ощущение того, что это изгнание вечно и что оно не оставит его никогда, потому что, как он писал в «Цитадели», «если дом твой разорен, продан, что тебе делать с любовью к дому? Но это значит, что наступил час преображения, а это всегда больно». То есть он был обременен безысходной любовью, и в дальнейшем он будет рассыпать ее по страницам своих книг.

Кроме того, в это время он задумал записать свои авиаторские впечатления. Но пока он еще «искал себя». После ухода с черепичного завода он стал представителем фирмы «Сорэр» – производителя грузовиков. Но все это время оказалось для него потерянным. Бесконечные скитания по французским провинциям были сродни бесцельному бдению в неком «зале ожидания». С другой стороны, в поездках он учился ярче воспринимать окружающую реальность.

* * *

Писательство даст ему решение. Оно позволит ему собирать «трепет мира», даст возможность открыть самого себя, и он осознает, что есть лишь одна реальность, которая имеет значение для человека: дух, сознание. Вместе с самолетом это станет инструментом его строительства. Он откроется матери: «Ищите меня в том, что я пишу, в том, что есть скрупулезный и вдумчивый результат того, что я думаю и что вижу. В спокойствии моей комнаты или бистро я могу встать лицом к лицу с самим собой».

Молодые годы Антуана де Сент-Экзюпери, таким образом, были отмечены первыми шагами – между «суверенной защитой» Сен-Мориса и блужданием, вызванным ощущением, что он в изгнании. А писательство стало для него первым ответом в поисках стабильности, вторым же оказалась авиация. Но он по-прежнему пока оставался летчиком без работы. Ему не хватало сильных впечатлений для создания литературной реальности.

«Мы вернулись крепкими, сильными, настоящими мужчинами. Мы боролись и страдали, из конца в конец пролетали над бескрайними землями, любили женщин, не раз играли в орлянку со смертью, – только чтобы одолеть наихудшие страхи нашего детства, не бояться больше, что оставят после уроков и дадут лишнее задание, и бестрепетно слушать по субботам оценки за неделю».

«Южный почтовый» (1929)

«МЫ ВЕРНУЛИСЬ КРЕПКИМИ, СИЛЬНЫМИ, НАСТОЯЩИМИ МУЖЧИНАМИ. МЫ БОРОЛИСЬ И СТРАДАЛИ, ИЗ КОНЦА В КОНЕЦ ПРОЛЕТАЛИ НАД БЕСКРАЙНИМИ ЗЕМЛЯМИ, ЛЮБИЛИ ЖЕНЩИН, НЕ РАЗ ИГРАЛИ В ОРЛЯНКУ СО СМЕРТЬЮ, – ТОЛЬКО ЧТОБЫ ОДОЛЕТЬ НАИХУДШИЕ СТРАХИ НАШЕГО ДЕТСТВА, НЕ БОЯТЬСЯ БОЛЬШЕ, ЧТО ОСТАВЯТ ПОСЛЕ УРОКОВ И ДАДУТ ЛИШНЕЕ ЗАДАНИЕ, И БЕСТРЕПЕТНО СЛУШАТЬ ПО СУББОТАМ ОЦЕНКИ ЗА НЕДЕЛЮ».

    Южный почтовый (1929)

Глава 2. Линия: рождение взгляда

Тулуза – Валенсия – Касабланка – Дакар – Самолет – Земля

МЫ НАХОДИМСЯ по адресу улица Одеон, дом 7, в обители друзей книги. Нужно пробираться между завсегдатаями
Страница 5 из 12

этого места, среди которых выделялись Райнер Мария Рильке, Блез Сандрар, Поль Валери и, конечно, Луи Арагон, чтобы получить доступ к тому, что происходило в задней комнате. Там секретарь журнала «Серебряный корабль», возглавляемого «монахиней с улицы Одеон» Адриенной Моннье, Жан Прево и молодой Эрнест Хемингуэй проводили товарищеский боксерский поединок. Именно в такой вот кипучей интеллектуальной атмосфере Антуан де Сент-Экзюпери готовился совершить незаметный вход в литературу. В самом деле, Жан Прево, заметивший в нем энергию и кураж, заказал ему текст о полетах, и произошло это во время разговора в гостиной Ивонны де Лестранж. С тех пор он пристрастился к писательству. То есть это дело теперь занимало его все больше и больше. И он имел дело с двумя базовыми сюжетами, с авиацией и с человеком, то есть с тем, что буквально рвалось из него.

Его первая короткая новелла «Летчик», представлявшая собой фрагмент более обширного произведения, называвшегося «Побег Жака Берни», имела большой успех после появления в номере журнала за апрель 1926 года. Новелла для него оказалась своего рода экзорцизмом – ритуальным изгнанием бесов, что он вложил в образ Женевьевы, похожей на Луизу де Вильморен, а также в образ пилота, отчаявшегося из-за невозможности летать. Другой сюжет, родившийся в то время, – это его забота о человечестве в книге под названием «Манон, танцовщица». Там речь шла о молодой танцовщице, которая, чтобы свести концы с концами, стала «женщиной легкого поведения» – без осуждения, просто от усталости. И там уже показался мотив, к которому он будет возвращаться вновь и вновь, – это мотив капитуляции. После неудачной попытки покончить жизнь самоубийством, которая привела к перелому ноги, Манон у него заканчивает вышиванием у окна: «Она снова склоняется над вышиванием, и в нем вкус вечности, оно делает возможным невозможное бегство, с ним остаются наедине, когда жизнь безысходна. Нельзя же все время плакать: смиряешься». Этот отрывок имеет явное автобиографическое содержание, говоря о том, кто хоть и не бросил оружие, но порой кажется загнанным в угол и вынужденным довольствоваться серой жизнью чиновника без призвания или летчика без самолета. В нем читается все, что играло в нем самом, в его диалоге с ночью, за маской социального приличия.

* * *

Действительно, этот период его жизни походил на блуждание. После ухода из фирмы «Сорэр» он стал временно исполняющим обязанности пилота во Французской авиакомпании. В то время он обратился к хозяйке, разгоряченный и вдохновленный авиацией, всего лишь с тремя словами: «Дайте мне летать!», но клиенты не спешили к нему, и он летал слишком мало. Он был крайне этим недоволен и старался забыться в авантюрах, лишенных не просто будущего, но даже завтрашнего дня.

Хоть писательство и занимало все более важное место в его жизни, он еще не понимал, где находятся его читатели. Об этом он говорил в 1923 году Рене де Соссин: «Нужно учиться не писать, а видеть. Писательство – это следствие», но в соотношении причины и следствия у него не хватало причины. В самом деле, что ему было видеть в его плоской жизни и, следовательно, о чем было писать? Это же очевидно, вдохновение высыхает очень быстро. Тем более что хоть его тревожность и содержала еще немало романтической чувствительности, но она уже подпитывалась и вполне реальными трагедиями. Например, в июне 1926 года, когда умерла от туберкулеза его сестра Мари-Мадлен. Тогда рухнула еще одна привязанность его юности. И его внутреннее одиночество начало разрастаться. Похоже, как говорят, без права на обжалование. Он был потрясен и, в свою очередь, сам оказался на пороге полного краха.

И вот в этот момент его бывший учитель в лицее Боссюэ, аббат Сюддур, решил действовать. Он отдавал себе отчет в том, что, несмотря на всю его задумчивость, нельзя было идти против призвания его бывшего ученика. Поэтому он подключил Беппо де Массими, генерального директора авиакомпании «Латекоэр». А потом все пошло одно за другим, и 11 октября Антуан де Сент-Экзюпери получил письмо, в котором его просили срочно прибыть в центр Тулуза-Монтодран. В 1920-е годы, хоть публика и толкалась, чтобы поаплодировать подвигам покорителей небес, такой же толкотни не наблюдалось за право занять место за штурвалом этих летающих машин, чьи кабины еще несли в себе все опасности неба. Для «Воздушных линий Латекоэра» это по-прежнему была славная эпоха пионеров, которые, рискуя жизнью, прокладывали то, чему еще только предстояло стать коммерческой сетью.

* * *

Когда Антуан де Сент-Экзюпери появился в офисе директора по эксплуатации Дидье Дора, все пошло из рук вон плохо. Для начала он прибыл на фирму с опозданием на час. Патрон, для которого задержка практически равнялась профессиональной непригодности, уже давно хмурил брови. Плюс тот, кто предстал перед ним, имел весьма тонкий дневник полетов, почти как у любителя. Дора полностью отдавался работе, и никакой блат не мог изменить его суждение, отточенное опытом и всевозможными трудностями. Он смерил кандидата холодным взглядом, как он это сделал несколько лет назад в случае с бунтарем Мермозом, мирным землянином Гийоме и парижским уличным мальчишкой, настоящим Гаврошем, Марселем Реном[8 - Жан Мермоз (1901–1936) – знаменитый французский авиатор, которому Дора едва не отказал в приеме на работу за то, что тот превратил первый испытательный полет в каскад воздушных трюков. Пропал без вести в Аргентине 7 декабря 1936 года, отправившись в почтовый рейс на полуисправном самолете. Анри Гийоме (1902–1940) – французский авиатор, друг Мермоза и Сент-Экзюпери. 27 ноября 1940 года его самолет был сбит над Средиземным морем итальянским истребителем. Тогда же погиб и Марсель Рен (1901–1940), еще один из пионеров французской авиации и близкий друг Сент-Экзюпери. – Прим. ред.]. При упоминании о поломке в Бурже установилась тишина и начала нарастать тревожность. Однако Сент-Экзюпери не лишился апломба. Сконцентрировав на нем взгляд, он собрался и произнес волшебные слова: «Я хотел бы летать, месье». Эти слова – многие другие произносили их до него. Но Дора понял, что в этом кандидате есть вера, та самая одержимость, которая была ему необходима для создания сети, что пока выглядело ставкой на невозможное. Впрочем, ответ последовал такой же, как и для всех других: «Вы хотите летать. Хорошо, вы начнете с того, что будете разбирать и чистить двигатели. А там – посмотрим». И Сент-Экзюпери вернулся в стан «ползучих», а Дора на страницах «Ночного полета» превратился в Ривьера, человека с очень сильным характером. О нем он напишет так: «Правила, – думал Ривьер, – похожи на религиозные обряды: они кажутся нелепыми, но они формируют людей». Потому что Дора формировал не пилотов, а людей ответственных, настоящих небесных рабочих, отдавая приоритет долгу перед всем остальным. Дора заставлял своих людей ежедневно превосходить самих себя. В том же «Ночном полете» Сент-Экзюпери вложит в его уста следующие слова о пилоте: «Я спасаю его от страха. Я нападаю не на него, а на то темное, цепкое, что парализует людей, столкнувшихся с неведомым». Погружая людей в ответственность и чувство долга, он укреплял в них человечность.

* * *

Итак, Антуан де Сент-Экзюпери вошел в новую
Страница 6 из 12

семью и обнаружил, что там имеются свои обряды. Он начал с того, что засучил рукава и сунулся в отработанное топливо, и это сильно отличалось от обстановки парижских салонов. В «Планете людей» он писал: «Со своей стороны, как и другие мои товарищи, я проходил стажировку, без которой новичку не доверят почту». Потом, после нескольких недель обучения сборке и разборке двигателей, пришло время испытаний в пилотаже под строгим надзором начальства. Он справился с этим без труда и стал членом команды. Уже, даже еще не начав пилотировать, он проникся духом «Аэропосталь», этой особенной цивилизации, где он чувствовал себя настоящим рыцарем. И если он говорил о «новичке» или даже «послушнике», то это потому, что он только пришел в эту религию. Религию, которую умело поддерживал Дора, и этой религией была почта. И Сент-Экзюпери быстро почувствовал преобразование, произошедшее в нем.

Он расположился в гостинице «Большой балкон», которую Мермоз переименовал в «Крылатый дом». Там он впитывал в себя истории ветеранов с загорелой кожей, как написал он потом в «Планете людей». Он познал страх полетов. Как, например, в тот вечер, когда он увидел возвращение пилота Бюри. Он спросил его, тяжел ли был рейс, и тогда «Бюри словно бы очнулся, услышал меня, поднял голову и рассмеялся. Это было чудесно – Бюри смеялся нечасто и этот внезапный смех словно озарил его усталость […] в этом товарище, чьи плечи придавила усталость, мне вдруг открылось необыкновенное благородство: из грубой оболочки на миг просквозил ангел, победивший дракона». Он узнал, что их дом не обходят стороной опасности и на них строится то братство, что объединяет этих людей. Это затронет его навсегда. Он поймет, что «величие профессии, может быть, прежде всего состоит в том, чтобы объединять людей», что это и есть «единственная настоящая роскошь», которой являются человеческие отношения.

Да, опасности на Линии не следовало упускать из виду. Он понял это через месяц после прибытия. Действительно, пилоты должны летать над землями Сахары, которые удерживали мятежные племена эр-Гибата. Иногда они шли на вынужденную посадку. Как, например, однажды, когда это сделал самолет пилотов Эрабля и Пинтадо, за которым следовал, в соответствии с правилами, вспомогательный самолет, пилотировавшийся Гурупом. Через минуту после посадки они попали под огонь нападавших. Эрабль и Пинтадо были убиты, Гуруп был ранен и взят в заложники вместе с переводчиком. В плену он страшно мучился из-за гангрены, поразившей его, и его выдали Ригеллю и Лассалю уже почти мертвым. Когда его доставили в Касабланку, четыре дня спустя, было уже слишком поздно. Он умер через несколько часов. Так практически каждый день подвергали себя риску люди из «Аэропосталь». И именно через контакт с этими опасностями Антуану де Сент-Экзюпери и предстояло возродиться.

* * *

Придя однажды на собрание в кабинет директора, он услышал священные слова: «Вы вылетаете завтра». И он повез почту на юг, и началось все с маршрута Тулуза – Перпиньян, потом – в Испанию. Тем не менее, накануне вылета к нему вернулись старые истории. Ему казалось, что он забыл все эти невидимые знаки, которые одни только могут помочь избежать аварии. И он пошел на «всенощное бдение» к своему другу Гийоме, который летал до него на том же маршруте. И тогда последовал урок особенной географии, как он потом рассказал в «Планете людей». Гийоме учил его человеческому миру, и это был обитаемый мир, а не какие-то бестелесные топографические изыскания. «Странный то был урок географии! […] Он не говорил о водных бассейнах, о численности населения и поголовье скота. Он говорил не о Гуадиксе, а о трех апельсиновых деревьях, что растут на краю поля неподалеку от Гуадикса. «Берегись, отметь их на своей карте». И с того часа три дерева занимали на моей карте больше места, чем Сьерра-Невада. Он говорил не о Лорке, но о маленькой ферме возле Лорки. О жизни этой фермы». Так Гийоме учил его читать мир, который заключал в себе все тайны, и прежде всего тайны их микроскопических жизней.

Теперь он будет знать о вихрях, бушевавших в испанских сьеррах[9 - Сьерра (исп. sierra – буквально «зубчатая пила») – горная цепь. – Прим. пер.]. Он будет знать, что почтовый курьер должен лететь во что бы то ни стало, несмотря на все то, что возвращает самолет обратно, и ничто не может вырвать пилота из его кабины. Когда он вернулся после перелета через Пиренеи, он сказал: «Это не авиация, это какая-то раскаленная сковорода». Несмотря на то что порой он был связан с самолетом лишь кожаными ремнями своего сиденья, он пристрастился к небу. И это Дора дал ему возможность стать строителем, стать скромным работником при сооружении того, что потом станет храмом.

* * *

Некоторые говорят о «метаморфозах» в это время, но это не так. Если Сент-Экзюпери и казался переменившимся до неузнаваемости, в действительности же он скорее проснулся в самом себе, чем стал жить как другой человек. В «Южном почтовом», который начал созревать в его голове примерно в это время, он потом написал: «Мы вернулись крепкими, настоящими мускулистыми мужчинами». Именно поэтому его урок и является универсальным. Он пришел к размышлениям о судьбе, которая могла бы быть и его судьбой тоже. О судьбе этих людей, которые, как шутил на эту тему Мермоз, собрались, чтобы пилотировать письменный стол. По контрасту со своим положением он понял, что за фасадом исправно, как мотор, работающего общества разыгрываются личные драмы. Он осознал, что он видит пробуждение человечества, чего были лишены его близкие. Вспоминая про автобус, который вез его на аэродром, и людей, которые там сидели, на страницах «Планеты людей» он написал: «И вдруг я увидел лик судьбы. Старый чиновник, мой сосед по автобусу, никто никогда не помог тебе спастись бегством, и не твоя в том вина. Ты построил свой тихий мирок, замуровал наглухо все выходы к свету, как делают термиты. Ты свернулся клубком, укрылся в своем обывательском благополучии, в косных привычках, в затхлом провинциальном укладе, ты воздвиг этот убогий оплот и спрятался от ветра, от морского прибоя и звезд. Ты не желаешь утруждать себя великими задачами, тебе и так немалого труда стоило забыть, что ты – человек. Ты не житель планеты, несущейся в пространстве, ты не задаешься вопросами, на которые нет ответа: ты – просто-напросто мелкий буржуа из Тулузы. Никто вовремя не схватил тебя и не удержал, а теперь уже слишком поздно». Если он отправился в небо, то для того, чтобы не позволить умереть своим детским мечтам. Предлагая их нашему вниманию, он приглашает нас поступить так же, строить наше человеческое день за днем. Все мы можем выявить это человеческое, потому что, как он пишет в «Планете людей», «человек познает себя в борьбе с препятствиями». Так что нечего бояться, нужно лишь иметь мужество созидать.

Поднявшись над земной поверхностью, человек может взглянуть на нее совсем по-другому. Так подняться Сент-Экзюпери мог позволить только самолет. Об этом повествуется в той же книге. Благодаря самолету он отведал «часы, когда покидаешь пределы реального мира». Он ставил перед собой все старые вопросы и делался похожим на «крестьянина, который обходит свое поле». Ибо за пределами самолета он находил «старую
Страница 7 из 12

природу», вечную природу, «которую издавна знают садовники, мореходы и поэты». Писатель действительно рождается одновременно с таким вот новым взглядом. Как тогда, когда он повел пилота Делоне пройтись по Валенсии. Старый пилот видел только нищих, облезлые фасады и полуразрушенные укрепления. Вечером за столом он изобразил портрет города, приведенного в оцепенение солнцем, и удивлялся, как испанцы могут так тратить свое время. Противоположность их взглядов обнаружилась мгновенно. Это заставило Антуана де Сент-Экзюпери представить свое собственное видение. И оцепеневшая Валенсия вдруг предстала «дочерью Солнца […] скроенной из солнца»[10 - Henri Delaunay. Sous le charme du virtuose//Icare, № 69, еtе-automne 1974. P.152.]. Молодой пилот показал человеческие тени, ослов, загруженных апельсинами, некую географию фонтанов – то, что видел он один. Он показал всю красоту мира. Он дал нам урок удивления и восхищения.

* * *

И он не перестанет отправляться на поиски сокровищ мира, оставаясь верным урокам, извлеченным в Сен-Морис-де-Ремансе. Там он предсказал свой полет. В «Ночном полете» он потом напишет об этом так: «При каждом треске мы бросались простукивать дерево. Ведь это все была скорлупа, готовая отдать свое ядро. Скорлупа, извечная оболочка вещей, под которой наверняка что-то совсем другое. Может быть, эта звезда – маленький твердый алмаз. Когда-нибудь мы отправимся искать его – на север или на юг, или же в глубь самих себя»[11 - На самом деле это слова из книги «Южный почтовый». – Прим. пер.]. Благодаря самолету и писательству эта двойная дорога, выбранная им, одновременно на юг и в эту другую заранее предчувствованную реальность, привела его к самому себе.

В январе 1927 года, когда он получил назначение в Дакар, это движение ускорилось. Там он встретился с пустыней. И это была метафизическая встреча. Во время полетов он предавался размышлениям. Он писал Шарлю Саллесу: «Я каждый раз проделываю над Сахарой 2000 километров туда и 2000 километров обратно. Представляешь – песок, везде один песок. И я уже провел одну ночь в изолированном маленьком форте. Мне нравится эта изоляция, но я не умею сказать об этом». Пустыня с ее протяженностью песков и спокойным горизонтом мгновенно привела его к самому себе. Там он открылся, оказался между землей и звездами. Он опишет потом этот метафизический аспект пустыни и скажет: «Пустыня мне всегда напоминает огромную открытую дверь, которой я не видел нигде в другом месте. Если бы ты видел, какие тут звезды, такие оголенные, такие круглые. А этот серебристый песок»[12 - Lettre ? Charles Sall?s reproduite ? la suite du tеmoignage de «Souvenirs d’une amitiе//Icare, № 69, еtе-automne 1974. P.89.]. Пожалуй, это форт Нуакшотт вдохновил его на такую фразу. В тот момент, когда он ступил на террасу, как говорится в «Южном почтовом», он вошел в контакт с чем-то, что его превосходит. Он спросил самого себя: «Не здесь ли ты сделал свой последний шаг на земле? Здесь кончается осязаемый мир. Этот маленький форт – причал. Дальше – только призрачный мир лунного света». С тех пор он будет спрашивать эту реальность в каждой из своих книг, продвигаясь вперед шажками муравья. Это приключение поведет его от человека к самому сердцу человечества, к вопросам о цивилизации и заботам о будущем всего мира.

После перелета через Сахару на самом деле он почувствовал поэзию окружающего мира. Он также прикоснулся к его тайной реальности, неизвестной обычному смертному. Он вышел из географии деревень и вошел в мир, где человечество не имеет своего места. Самолет, таким образом, «открыл ему истинное лицо земли». И это осознание пойдет на расширение, чтобы достигнуть размышлений о судьбах людей.

* * *

В октябре 1927 года его назначили начальником аэродрома Кап-Джуби, ныне это город Тарфая[13 - Тарфая – небольшой городок на юго-западе Марокко. Ранее он был административным центром испанского анклава Сектор Тарфая, или Мыс Хуби (Cabo Juby), переданного Марокко в 1958 году. В 1927 году компания «Аэропосталь» начала использовать аэродром Мыс Хуби (благодаря творчеству Антуана де Сент-Экзюпери сейчас название это более известно в России в другом произношении – Кап-Джуби) для промежуточных посадок при доставке почты на линии Париж – Дакар. Писатель провел там 18 месяцев. – Прим. пер.], что в южной части Марокко. Там он решительным образом пристрастился к поэзии пустыни. Этот опыт стал поворотным пунктом в его существовании и основал его внутреннюю географию. Она будет с этого момента территорией завоеваний.

«Мне всегда нравилось в пустыне. Сидишь на песчаной дюне. Ничего не видно. Ничего не слышно. И все же в тишине что-то светится».

    «Маленький принц» (1943)

Глава 3. Кап-Джуби, путь к оазису: приручение пустыни

Кап-Джуби – Рио-де-Оро – Западная Сахара – Оазис

ДЕНЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ на Рио-де-Оро[14 - В соответствии с соглашениями с Францией 1904 и 1912 годов. Испания присоединила территорию Сегиет-эль-Хамра к созданной в 1904 году колонии Рио-де-Оро (Золотая река). В 1924 году она была объединена с колониями Агуэра и Мыс Хуби под названием Испанская Сахара со столицей в форте Кап-Джуби. С тех пор термин Рио-де-Оро закрепился за всей территорией Западной Сахары. – Прим. пер.]. Это то самое время, когда песок по цвету переходит от охры к розовому. Перед холодной ночью он еще излучает солнечное тепло. В Кап-Джуби песчаное пространство находится как бы в ловушке между безжизненным миром минералов и Атлантическим океаном, и там образуются густые слои тумана – результат соприкосновения ледяной воды, скал и горячего песка. Некто только что покинул хижину «Адриан», где живут французские летчики, такую примитивную, что можно было бы подумать, что она заброшена. Он останавливается рядом с глинобитными бараками и зубчатой цитаделью, которые образуют Каса-дель-Мар. Там живут испанские военные, плотно охваченные страхом перед djidj (вооруженными операциями мятежных мавров) и депрессией. Он один осмелился выйти из относительной безопасности, созданной забором из колючей проволоки, которым окружили себя люди Джуби. Он идет в сторону лагеря мавров, разбитого под стенами цитадели.

Эти пастухи никогда еще не принимали такого человека, столь великого и столь же странного, которого они называли «командиром птиц». Тем не менее, они знали этого roumi, знали, что он не принадлежит ни к ягутам, ни к воинами эр-Гибата[15 - Королевство Марокко получило независимость в 1956 году, при этом против испанского колониального господства подняли восстание сахарские племена – в основном регибат (эргибат или эр-Гибат).], что он не такой, как другие. Они еще охотнее дали прозвище тому, кто надел их традиционную синюю гандуру[16 - Гандура – национальная одежда арабских мужчин. Ее носят мужчины в Саудовской Аравии, Объединенных Арабских Эмиратах, Сирии, Палестине, а также в странах Северной Африки. Гандура представляет собой свободное длинное одеяние с рукавами и воротом. Обычно вместе с гандурой арабы носят головной платок – куфию. – Прим. пер.] и выучил язык «хозяев пустыни» для медитаций, которые он позволял себе в дюнах в наступавших сумерках. Он проводил так долгие минуты, в этих «ничьих землях», как их называли арабские географы XIV века, впитывая в себя непонятный язык, который рождался в ночное время, в объятиях песка и ветра. Так один в течение
Страница 8 из 12

долгих месяцев он слушал и исследовал трепет мира, окружавшего его.

В данный момент этот человек продолжает двигаться в толпе детей шейха, покрытых лохмотьями. И он догадывается о благородстве этих людей, бесконечно бедных, но находящихся в контакте с самым главным. Под навесом медленно варится в помятом солдатском котелке кускус из верблюжьего мяса. С другой стороны, из посудины, изготовленной из обычной глины, доносится запах перца и карри. Гости одеты в темно-синие бурнусы, нижняя часть лица у них скрыта под лентой тюрбана, и они ожидают его рядом с подпорками, на которых держится домотканое полотнище, прикрывающее вход. Внутри их слуга Барк уже начал готовить чай.

* * *

Прошло шесть месяцев, и мавры уже должны были бы привыкнуть к высокой фигуре Антуана де Сент-Экзюпери. А он уже установил особые отношения с местными жителями, выучив в одиночестве Кап-Джуби то, что составит потом главный урок его «Маленького принца». Он напишет: «Моя роль здесь – приручить. Это меня устраивает, это красивое слово»[17 - Citе par Bernard Marck dans «Antoine de Saint Exupеry, La soif d’exister» (1900–1936). L’Archipel. P.241.]. Приручал он не только хамелеонов, газелей и фенеков[18 - Фе?нек – миниатюрная лисица своеобразной внешности, которая живет в пустынях Северной Африки. Свое имя этот зверек получил от арабского слова fanak, что означает «лиса». Это самый маленький представитель семейства псовых, по размерам он меньше домашней кошки, и весит он до 1,5 кг. – Прим. пер.], составлявших зверинец Кап-Джуби. Приручал он и тех, кто считался его гостями, и себя самого. В самом деле, если тут началось движение, которое привело его к маврам Рио-де-Оро, то оно неизбежно распространилось и на него самого. Себя он приручал, борясь с ветром, песком и звездами. Эта встреча с пустыней вмиг освободила его от всех противоречий. И он стал добровольным узником этой земли контрастов, что постоянно скользила от тьмы к свету, от сущего к нематериальному, как отмечает его биограф Бернар Марк[19 - Bernard Marck dans op. cit., p. 220: «Le dеsert est bien une terre de contrastes. Saint Exupеry observe le glissement constant de l’ombre ? la lumi?re, du substantial ? l’immatеriel, du sentir au para?tre».]. Этому же движению следовал и он, идя навстречу всему, что есть скрытого в человеке.

Следовательно, на этой земле, чтобы не стать там пленником за закрытыми дверями, он ее приручал. К этому уроку он еще вернется в «Маленьком принце». Лис там дает его потерпевшему крушение. Приручение означает рост, «создание связей». Позволим ему самому дать ответ: «Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственным в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете». Урок потом углубляется: «Узнать можно только те вещи, которые приручишь, – сказал Лис. – У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют друзей». Мы можем сравнить этот урок с тем, что дан нам в «Планете людей». И сказать, что приручение – это прежде всего ответственность. «Стоит тому, кто скромно стережет под звездным небом десяток овец, осмыслить свой труд – и вот он уже не просто слуга. Он – часовой. А каждый часовой в ответе за судьбы империи». И вот что обнаружил Сент-Экзюпери: в Кап-Джуби доставка почты не была единственной задачей. Этот пункт, находившийся в одном из самых обездоленных районов мира и наиболее враждебных по отношению к Атлантическому побережью, – это ключевая станция. Там транзитом проходили «Воздушные линии Латекоэра». Таким образом, Сент-Экзюпери нес ответственность за всю «линию песков», связывавшую Танжер, Рабат, Касабланку, Агадир, затем – через Кап-Джуби – Порт-Этьенн, Сен-Луи в Сенегале и Дакар. Это был маяк, который излучал свет для трех континентов (Европы, Африки и Южной Америки), где люди Латекоэра с Полем Ваше во главе начали расчищать небо.

* * *

Сегодня в направлении Джуби вылетели Мермоз и Делоне. Эти гаранты Южного почтового отправились из Агадира рано утром. И вот белые фасады, шедшие вдоль океана, уже исчезли за зеленым забором, защищавшим их от пустыни. Закончились закрытые сады оазисов и нежных апельсиновых рощ. Вскоре они вошли в царство пассатов и полетели на низкой высоте вдоль красных скал, омывавшихся океанскими течениями. За ними постепенно стерлись из вида последние берберские деревни. Слева они могли видеть пики Высокого Атласа, пронизывавшие туман. А потом не осталось и следа человека, и они вступили в мрачное и пустынное царство. Они с натугой проникали в Тенере – так берберы называли Сахару. Их первым ориентиром тут была крепость Ифни, представлявшая собой лишь множество зеленых кактусов и белых камней. Вскоре они подлетели к пересохшему ущелью в районе мыса Нун. Свет там был такой, что они были вынуждены надеть очки с тонированными стеклами. Это был весьма утомительный маршрут, этапы которого называли так – порт Усталость, залив Отчаяния, залив Невзгод, и это только потом они получат имена пионеров прогресса, которые осмелились туда забраться – мыс Мермоз, остров Дора, бухта Сент-Экзюпери. Таким образом, уже в сумерках они добрались до Плайя-Бланка. Чувство беспокойства охватило их там. Они знали, что за ними наблюдает невидимый враг. Они прекрасно помнили об атаке, которой подверглись здесь несколько месяцев назад летчики Вилль и Розес.

Розес тогда пошел на вынужденную. Как обязывали инструкции, его сопровождающий сделал то же самое. И они занялись перегрузкой почты из одного самолета в другой. И тут раздались ружейные выстрелы мавританских мародеров. Вилль выхватил оружие и сразил нескольких самых ярых злоумышленников, что приостановило атаку и повергло нападавших в сумятицу. Затем он воспользовался хаосом и подбежал к самолету, винт которого еще вращался, где его ждал Розес. Вилль занял место пассажира в самый момент взлета, под оживленным огнем бандитов.

Мермоз, который был взят в заложники в мае 1926 года, едва избежав лезвия кинжала, слишком хорошо знал, что рискует тем же самым в любой день полета. Область становилась все более и более нестабильной. В Кап-Джуби ночью все чаще раздавались крики часовых, которым казалось, что на них нападают призраки.

В тот день им повезло – двигатель сработал отлично. В самом деле, рабочей лошадкой «Воздушных линий Латекоэра» в то время был «Бреге XIV», реликвия Первой мировой войны. На маршруте Джуби – Дакар насчитывали одну аварию на шесть перелетов. Среди авиаторов этот самолет имел репутацию аппарата, лишавшего человека энергии получше, чем ночь с красавицей в Касабланке, и двигатель «Рено» мощностью 300 л. с. нередко глох прямо в небе. Хотя скорость и не превышала 130 км/ч, технические сбои шли один за другим. Проблемы шли от поломки коленчатого вала (двигатель тогда испускал дух прямо в небе, да с таким толчком, что едва не выбрасывал пилота из его кресла) до знаменитого «салата из шатунов» – нарушения привода распределительного вала. Именно из-за этих несчастных случаев Кап-Джуби и был жизненно важным пунктом Линии – весьма слабым, но все же залогом выживания. И все
Страница 9 из 12

же благодаря этому самолету и благодаря людям, соглашавшимся на подобное существование, как говорил Мермоз, «Аэропосталь» строила новый мир. А летчики несли прогресс на три континента и принимали участие в настоящей воздушной революции.

* * *

В ожидании Мермоза и Делоне Сент-Экзюпери добрался до французских казарм. Он прошел по коридору, дошел до главной комнаты, где рядом с настенной картой мира, разрисованной маршрутами Линии, стоял усталый граммофон, который он и запустил. В этой атмосфере, почти парижской, он начал печатать отчеты за день, и все это происходило в обстановке практически спартанской. Там же он и спал – на простых досках, покрытых соломенным матрасом. У него имелась пишущая машинка, рядом с которой стояло целое нагромождение нот, рисунков и личных писем. Матери он писал: «Что за монашескую жизнь я веду! Это же полная нищета […] монастырская келья». Именно в этом кабинете и появился на свет его «Южный почтовый», о котором он никому не говорил. Там, в Кап-Джуби, он крепко привязался к судьбам Мермоза, Рена, Дюбурдье и Гийоме. Он нахватался реальных потрясений и вскормил мечты. Постепенно его рассказ начал обретать форму, а персонажи набрали мощь. В этом рассказе он предстал историком «Аэропосталь» через посредника – пилота Жака Берниса. Он вернулся и усилил сюжет своего «Летчика» и постепенно, в одиночестве в Кап-Джуби, забыл Луизу де Вильморен и свое любовное разочарование. Там рождался новый человек и начал формироваться писатель. Там, в Рио-де-Оро, перед красотами восходящего солнца, удивление порождало слова.

* * *

Когда Мермоз и Делоне прибыли, Сент-Экзюпери радостно приветствовал их. Здесь пролетал один самолет в неделю, и каждый становился праздником. И разговоры быстро сворачивались к общим воспоминаниям: от гостиницы «Большой балкон» до испанских красавиц. А еще – об успехах «Аэропосталь» в Южной Америке. Там люди вступали в противостояние с джунглями и горами. В 1928 году родились три новые авиапочтовые компании: аргентинская, уругвайская и бразильская. 1 марта 1928 года появилась первая почтовая служба на маршруте Франция – Южная Америка. Сент-Экзюпери поражал всех своими карточными фокусами. Если он находился в хорошем настроении, каждая из встреч с ним становилась дружеским праздником. Пилоты «Аэропосталь» больше всего ценили братство, царившее между ними. Они ждали эти транзитные встречи и пили шампанское посреди дюн Рио-де-Оро, опасаясь не увидеться больше никогда.

* * *

Именно в этой атмосфере ослепительно яркого света, одиночества и опасностей Антуан де Сент-Экзюпери провел десять месяцев жизни в период с октября 1927 года по март 1929 года. Если первоначально его отделяла от товарищей пропасть, позволившая Рену сказать, что он – немножко их английская королева, то потом каждодневный риск расставил все по своим местам. Ему никогда не изменяла отвага, например, когда пилоты Рен и Серр попали в плен. Он тогда без колебаний летал в течение пяти дней, покрыл 8000 километров над песками, три раза садился на вражеской территории и провел ночь в поисках и в попытках спасти их. Ведь ни за что на свете нельзя бросать товарищей.

Его опыт в пустыне – на самом деле это было посвящение. Он научился в Кап-Джуби лексике, которая потом будет отличать его творчество, и он использовал ее уже в книге «Южный почтовый». Этот скудный мир подталкивал к созерцанию и размышлению, и все это было абсолютно естественно. Там, как потом будет сказано, он провел «лучшие дни в своей жизни». Но был ли подобный опыт доступным для всех? Жозеф Кессель, который провел там несколько дней, оставил нам совершенно другое описание. Он констатировал: «Это одно из самых пустынных и проклятых мест на земле»[20 - Joseph Kessel. Le Messager du bled//Le Journal, 15 fеvrier 1929 (citе par Bernard Marck, op.cit. P.283).]. В самом деле, создается впечатление, что восприятие Сент-Экзюпери вознеслось куда выше того места, которое преподало ему его первые уроки.

Что особенно привлекало его внимание, так это неумолимое движение ветра и моря. Он писал Марии де Сент-Экзюпери: «Если облокотиться ночью у моего окна с тюремной решеткой, море будет прямо подо мной, так близко, словно ты в лодке. И оно всю ночь бьется мне в стену». Благодаря такой вот близости моря и эрозии, им вызванной, он получил самый важный практический урок, который показал нестабильность, хрупкость человеческой жизни. И это породило метафизическое чувство страха. Он писал своей матери: «У меня странное чувство. Нет ни расстояния, ни изолированности, но есть какая-то игра в беглеца». Это жизнь сама по себе представлялась ему «игрой в беглеца», та жизнь, которую он будет потом защищать. И именно в этом месте он научился пробивать кажущуюся безопасность мира. И вся видимость рушилась, в том числе и человеческая.

Человек более чем когда-либо занимал все его мысли. Не недооцененный, а в своем полном достоинстве. В отличие от своих предшественников, он видел среди дочерей шейха не девочек в лохмотьях, а девушек с осанкой индийских принцесс. То же, что указывало ему на хрупкость и непоправимое одиночество людей, демонстрировало и их благородство, а также необходимость человеческого сообщества. Он разработал целый пласт рассуждений, он желал освобождения человека. Его мысль следовала за тем же самым побуждением, что заставило его вместе с Абгралем и Маршалем участвовать в освобождении раба Барка. И он его освободил со словами, повторяющимися потом в «Планете людей», и эти слова и были самым главным: «Ну вот, старина Барк, отправляйся и будь человеком». Обнаружилось, как он пишет в «Цитадели», что человек – это лишь узел отношений, узел того, что приручил и за что становишься ответственным. Он узнал от Барка, что его следует звать по имени Мохаммед бен-Лауссин и что он испытывает «жгучее, точно голод, желание быть человеком среди людей, ощутить свою связь с людьми». Это он использует потом в своих сочинениях: стать человеком. В эмоциях Кап-Джуби вырисовывался главный урок «Цитадели» и его будущего гуманизма. Ведь он теперь знал, что «нужно неусыпно следить, чтобы в человеке бодрствовало великое, нужно его понуждать служить только значимому в себе».

Его размышления об оазисе, «благословенной земле, рождающей родники», не просто родились, но и углубились. И не потому, что он его нашел таким, как ему представлялось, а потому, что, как он пишет об этом в своей «Цитадели», люди, завоевав оазис, остаются в живых, «если не превращают его в нору, куда забиваются и обо всем забывают». Для него это прообраз места, где возможна жизнь. И он считает, что оазис питает сама пустыня. Его лейтмотивом станет кедр в «Цитадели», который «не отвергает, не ненавидит все то, что не кедр, но питается каменистой почвой и превращает ее в кедр». Таким образом, оазис, сначала придуманный в детстве, а потом действительно встреченный, в его мыслях станет идеальным образом, корнем той цивилизации, которую он создаст и будет защищать.

* * *

Этот благословенный период закончился в марте 1929 года с его назначением jefe de trafico ae?reo (директором отделения авиакомпании) в Буэнос-Айресе. Он прибыл туда 12 октября 1929 года. И там, вместе с Мермозом и Гийоме, вместе с другими из второй волны пионеров неба Патагонии, они будут пытаться реализовать великую мечту
Страница 10 из 12

Пьера-Жоржа Латекоэра. Он сменил Поля Ваше, который несколькими месяцами ранее провел первые летные испытания на Линии Патагонии, между Буэнос-Айресом и Комодоро-Ривадавия.

«И теперь, неся в самом сердце ночи свою сторожевую вахту, он обнаружил, что в ночи раскрывается перед ним человек: его призывы, огни, тревоги. Та простая звездочка во мраке – это дом, и в нем – одиночество. А та, что погасла, – это дом, приютивший любовь. Или тоску. Дом, который не шлет больше сигналов всему остальному миру».

«Ночной полет» (1931)

«И ТЕПЕРЬ, НЕСЯ В САМОМ СЕРДЦЕ НОЧИ СВОЮ СТОРОЖЕВУЮ ВАХТУ, ОН ОБНАРУЖИЛ, ЧТО В НОЧИ РАСКРЫВАЕТСЯ ПЕРЕД НИМ ЧЕЛОВЕК: ЕГО ПРИЗЫВЫ, ОГНИ, ТРЕВОГИ. ТА ПРОСТАЯ ЗВЕЗДОЧКА ВО МРАКЕ – ЭТО ДОМ, И В НЕМ – ОДИНОЧЕСТВО. А ТА, ЧТО ПОГАСЛА, – ЭТО ДОМ, ПРИЮТИВШИЙ ЛЮБОВЬ. ИЛИ ТОСКУ. ДОМ, КОТОРЫЙ НЕ ШЛЕТ БОЛЬШЕ СИГНАЛОВ ВСЕМУ ОСТАЛЬНОМУ МИРУ».

    Ночной полет (1931)

Глава 4. Страна летающих камней: «Аэропосталь» и американский героизм

Буэнос-Айрес – Трелью – Рио-Гальегос – Лагуна-Диаманте – Ангел Кордильер – Консуэло – «экзотическая птичка»

С ОКТЯБРЯ 1929 ГОДА Сент-Экзюпери присоединился в Южной Америке к Жану Мермозу, прибывшему в Буэнос-Айрес годом ранее. Офис «Аэропосталь» находился в самом центре, на авеню Реконкиста. Он поселился между авеню Флорида и Сан-Мартин. У него было время открыть для себя город: квартал Ла-Бока, где кучковались итальянские иммигранты, потом Пласа-Лаваль, средоточие интеллектуальной силы, расположенное в пышной зелени деревьев, и так до Авенида де Майо, соединявшей Каса Росада[21 - Каса Росада (Розовый дом) – официальная резиденция президента Аргентины, расположенная в центре Буэнос-Айреса на восточной стороне площади Пласа-де-Майо. – Прим. пер.], где заседало правительство, и здание Конгресса. Он не должен был чувствовать себя чужим в стране своих соотечественников – Исидора Дюкасса, известного под псевдонимом «граф де Лотреамон», Жюля Лафорга и Жюля Сюпервьеля. В богатом французскими достопримечательностями городе можно было не тосковать по дому. И это – не говоря о разработках архитекторов Малле и Дюрана, а также о многих памятниках и статуях Бурделля и Родена. Тем не менее, в отличие от его товарищей, он не вкусил прелести этого «города одиозного и без очарования», и он там изнемогал. Своей матери он писал: «Это выглядит как плохо испеченный пирог. Это огромный город из цемента».

* * *

Он ожил, лишь когда смог летать. При взлете, рано утром, облака низко стояли в Буэнос-Айресе, и море в Рио-де-ла-Плата было совершенно серое. Но день обычно бывал хорошим. Однако нередко море начинало покрываться барашками, и это было признаком того, что приближается шторм или циклон, который регулярно опустошал все на своем пути. По мере того как он удалялся от города, он заметил Анды, блестевшие вдали. Он покинул Рио-де-ла-Плата, направляясь к своей первой остановке – к Байя-Бланка. Он соперничал в небе с ястребами, коршунами и кондорами. Он шел со скоростью 200 км/ч над тучными пампасами. Внизу, под самолетом, паслись огромные стада овец, разбегавшихся в стороны, как вода под фортштевнем судна. Он не мог видеть дома с фасадами из окрашенных металлических листов, единственного, что было способно противостоять сильному ветру. Они стояли на равнине, в полном одиночестве. Когда он летел ночью, она казалась ему покрытой маяками, затерянными в открытом море. «Всю землю обволокла сеть манящих огней, – напишет он потом в «Ночном полете», – каждый дом, обратясь лицом к бескрайней ночи, зажигал свою звезду; так маяк посылает свой луч во тьму моря». Он не мог не вспоминать свой первый ночной полет. В своих размышлениях затем он думал о потребности в человеческом обществе. Потому что эти фермы, цеплявшиеся за долину или скалу, в борьбе с враждебной средой – это был урок для всего человечества. В «Планете людей» он писал: «Но среди этих живых звезд, сколько еще там закрытых окон, сколько погасших звезд – сколько уснувших людей. Подать бы друг другу весть. Позвать бы вас, огоньки, разбросанные в полях, – быть может, иные и отзовутся».

По мере того как он удалялся от Буэнос-Айреса, буковые леса, которые росли практически в уровень к земле, пригнутые ветром, уступили место ландшафту, покрытому папоротниками, и влажным зонам, где разрастались мхи. После Байя-Бланка он отправился к Трелью, своей следующей остановке. Если редкие признаки человеческого присутствия казались ему маяками, затерянными в море, то он сам, пилот «Аэропосталь», был пастухом. Он служил связью между людьми, он был тем, кто собирает стадо. Оживленный «верой строителей», как он определил это в «Ночном полете», он строил новую цивилизацию. Когда он оказался после наступления темноты в «тени миров», ему пришла в голову мысль: «Послание шло сквозь ночь, как сторожевой огонь, зажигаемый от вышки к вышке». Да, пилот оживлял мир. Он делал землю живой. И, как считал Сент-Экзюпери, рождалось новое сообщество.

В Трелью скалы округлых форм уходили прямо в черные воды. Растительность состояла лишь из пятен коротких трав и лесов, цеплявшихся за камни. Через несколько минут остановки он отправился к Комодоро-Ривадавия, что в заливе Сан-Хорхе, затем – к южной остановке на маршруте – к Рио-Гальегос. Там, в запустении южных земель, он почувствовал близость Огненной Земли. Цепь Анд там превратилась в хаотичную россыпь островов, заливов, проливов и полуостровов. Ледники сходили прямо в море. Все там играло, как в самом начале мира, под присмотром индейцев Ягана – племени, все еще жившего в хижинах и мало изменившегося с доисторических времен. Пахло дикой силой природы. В Рио-Гальегос он остановился на единственной станции, разбитой посреди грустного пейзажа, покрытого туманом. Сажая свой самолет, он не мог не думать о Мермозе. «Лате-25»[22 - «Лате-25» – транспортный самолет, разработанный французской фирмой «Латекоэр». Самолет был создан на базе транспортного самолета «Лате-17». Первый полет этого самолета, оборудованного одним двигателем «Рено» мощностью 450 л. с., состоялся в 1926 году. – Прим. пер.] № 603, на котором он с Коллено пересек Кордильеры, теперь стоял на месте, в ангаре в конце взлетной полосы. Во время перелета у них случилась поломка. И Мермоз сумел выкрутиться лишь благодаря акробатическому взлету в сторону пропасти, пустив самолет по ледяному склону. Сент-Экзюпери думал о маршруте друга, о его мужестве, и он потом вернется к этому в «Планете людей». Он напишет: «Одолев пески, Мермоз вызвал на поединок горы, устремленные в небо вершины, на которых развеваются по ветру снежные покрывала; и предгрозовую мглу, что гасит все земные краски; и воздушные потоки, рвущиеся навстречу меж двух отвесных каменных стен с такой яростью, словно вступаешь в драку на ножах».

Занимаясь редактированием «Ночного полета», он размышлял о преодолении самого себя, о том, что такое мужество, что такое каждый день делать себя человеком. Результатом его размышлений в законченной работе будет Ривьер, литературное воплощение Дидье Дора. Именно по его правилам и благодаря им все люди на Линии получили толчок, чтобы стать больше и лучше. Когда он видел человека, он отличал в нем все, что было еще скрыто. Он думал: «В любой толпе есть люди, которые ничем из нее не выделяются.
Страница 11 из 12

Но они вестники Чудесного и сами того не знают». И это – именно то, что он искал. У Сент-Экзюпери читаем: «Своей суровостью он хотел не поработить людей, а помочь им превзойти самих себя». Он заставлял их стать другими. Он давал им человеческую судьбу. Он создавал мужчин, способных «своими широкими плечами отодвинуть прочь Неведомое». Он толкал их к противостоянию «тени миров», чтобы они потом говорили, что ничего там не встретили, так как бояться нечего, кроме самих себя. Он заставлял их понять, что, что бы ни случилось, они могут рассчитывать только на собственные силы, в противном случае «они никогда не избавятся от страха перед ночью».

Сент-Экзюпери вспоминал об этом в первое время. Мужество никогда не оставляло его, что некоторые принимали за опрометчивость. Это особенно проявилось в ходе полета в Бразилию с механиком Суласом. В тот день, едва его тяжело загруженный «Лате-26» взлетел, он вдруг резко потерял высоту, а заклепки кабины вдруг стали вылетать одна за другой. Как самолет приземлился без поломок, это осталось загадкой для механика, равно как и для многих его коллег, которые, приземляясь таким образом, начинали верить в чудеса или благодарить первое божество, что приходило им на ум. Тем не менее, самолет оказался на земле. Пилот бросился искать в этой глухомани кузнеца, чтобы заменить выпавшие заклепки и отремонтировать левый лонжерон фюзеляжа. После ремонта аппарат мог наконец снова взлетать. Но Сулас с ужасом обнаружил, что фюзеляж разрывается все больше и больше по мере движения самолета. Да, они избежали худшего и успели сесть в Пачеко. Но механик не поверил своим ушам, когда пилот повернулся и спросил: «Это же работа, разве нет?»

Теперь он был уверен, что летел с сумасшедшим. Для Сент-Экзюпери же, беззаботного и спокойного, все это было лишь фактором RAS[23 - Reliability, Availability, Serviceability (надежность, готовность, удобство обслуживания) – международный термин из области надежности систем. – Прим. пер.], как он отметил это вечером в бортовом журнале.

Если он сделал так, то это не потому, что был сумасшедшим, а потому, что в нем уже жил дух Линии. Поэтому он не боялся мира, ибо знал, как он отметит это в «Ночном полете», что «рок – как внешняя сила – не существует», а существует только «некий внутренний рок». Он знал, что достаточно того, чтобы человек шел вперед, и решения придут сами, что реальность каким-то таинственным образом преобразуется, уступая силе воли. И он скажет устами Ривьера, размышлениями которого наполнены страницы законченной им книги, что «в жизни нет готовых решений», что в жизни есть только «силы, которые движутся: их нужно создавать, и тогда придут решения». Он преподнесет нам урок, который действителен для каждого из нас, и он учит нас, что человек, который не боится, борется и идет вперед, может сделать все. Или почти все.

Гийоме также усвоил этот урок. 13 июня 1930 года он попытался совершить аварийную посадку рядом с Лагуна-Диаманте, но его самолет разбился. Он оказался узником Анд, в своеобразной воронке, один фланг которой составлял вулкан Маипу, возвышавшийся на 6900 метров. Местные жители, все без исключения, думали, что он не переживет ночь, что гора не возвращает людей, которых берет в плен, разве что потом, весной, когда тающий снег обычно выдает тех, кто оказался в ловушке. В течение пяти дней самолеты пилотов Деле, Мендосы и Сент-Экзюпери обшаривали Анды. Антуан за штурвалом своего «Потеза 25»[24 - «Потез 25» (Potez 25) – французский двухместный многоцелевой биплан, созданный в 1920-х годах авиастроительной компанией «Потез». Модель использовалась как бомбардировщик, истребитель и самолет-разведчик. В начале 1930-х годов этот самолет стоял на вооружении Франции, Польши, СССР и США. – Прим. пер.] подвергал себя страшному риску. Он летал очень низко над острыми горными вершинами, влетал в горловины, где крылья его самолета могли в любой миг задеть каменные стены. Это был риск ради дружбы, и он был готов поставить свою жизнь на карту. Он узнал один из главных уроков «Маленького принца»: «Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». Это был единственный источник его отваги. А в это время Гийоме боролся с Андами – без пистолета, без веревки, без еды. Он взбирался на вершины в 4500 метров или двигался вдоль вертикальных стен, у него кровоточили ноги и колени, температура доходила до –40 °C, но он все шел вперед с упорством муравья. Он это делал в первую очередь ради жены, чтобы его пенсию не задержали на четыре года, как это происходило в случае, если пилот пропал без вести. Поэтому он должен был погибнуть в месте, где его смогли бы увидеть. За пять дней он не видел ничего, кроме самого себя и камней. Наконец, на пятый день, он добрался до фермы, сотворив чудо. Крестьянка не поверила своим глазам, когда наткнулась на того, кого с тех пор стали называть «Кордильерским ангелом».

Когда Сент-Экзюпери подошел к его постели, его друг рассказал ему эту историю и дал урок возвращения из мертвых. И в «Планете людей» он уверяет нас: «Спасение в том, чтобы сделать первый шаг. Еще один шаг. С него-то все и начинается заново». Он отдает ему должное, и мы видим, как складывается образ человека, которого он защищает. Люди «Аэропосталь», и Гийоме в первую очередь, стали архетипическими фигурами. Автор пишет: «Его величие – в сознании ответственности. Он в ответе за самого себя, за почту, за товарищей, которые надеются на его возвращение. Их горе или радость у него в руках. Он в ответе за все новое, что создается там, внизу, у живых, он должен участвовать в созидании. Он в ответе за судьбы человечества – ведь они зависят и от его труда. Он из тех больших людей, что подобны большим оазисам, которые могут многое вместить и укрыть в своей тени. Быть человеком – это и значит чувствовать, что ты за все в ответе. Сгорать от стыда за нищету, хоть она как будто существует и не по твоей вине. Гордиться победой, которую одержали товарищи. И знать, что, укладывая камень, помогаешь строить мир». И это становится понятно, ибо все выходит за пределы частного случая Гийоме. Однако автор спрашивает себя, как мы это видим в «Ночном полете»: «Может быть, существует что-то иное, более прочное, и именно оно нуждается в спасении? Может быть, во имя этой стороны человеческой жизни и трудится Ривьер?» Сам он в любом случае старался изо всех сил, борясь с демагогами и лжепророками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/toma-fress/9-zhizney-antuana-de-sent-ekzuperi/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

У Сент-Экзюпери танец – это метафора. В «Цитадели» он пишет: «Суть танца, стихотворения, алмаза в преодолении. Незримое, оно насыщает твои труды смыслом. Любая подделка – солома для подстилки в хлеву. Танец – это поединок, совращение, убийство, раскаяние». – Прим. пер.

2

Сент-Экзюпери отождествляет себя с садовником. Образ садовника у него – символ неустроенности жизни
Страница 12 из 12

человека, тоски по обществу, где он был бы необходим. В «Цитадели» он пишет: «Чтобы созрел апельсин, мне нужны удобрения, навоз, лопата – чтобы выкопать яму, нож – чтобы отсечь ненужные ветки; тогда вырастет дерево, способное расцвести. Но я – садовник, я занят землей, я не забочусь ни о цветах, ни о счастье, потому что прежде цветов должно быть дерево и прежде счастья должен быть человек, способный стать счастливым». – Прим. пер.

3

Риада (от арабского «сад») – это традиционный марокканский дом или дворец. Риады обычно имеют внутренний дворик с садом, откуда естественный свет проникает во все комнаты дома. – Прим. пер.

4

Братья Райт совершили первый полет в Китти-Хоук – длиной 39 метров за 12 секунд – 17 декабря 1903 года. – Прим. пер.

5

Charles Sall?s. Souvenirs d’une amitiе//Icare, № 69, еtе-automne 1974. P.81.

6

Dеdicaces et autres textes de circonstance//Cuvres, Gallimard, coll. «La Plеiade», 1994, vol. II. P.1055.

7

Так назывался британский одноместный истребитель. Это был биплан цельнодеревянной конструкции со смешанной обшивкой фюзеляжа (передняя часть – дюраль, борта кабины и гаргрот – фанера, остальное – полотно). Его серийное производство было начато в мае 1917 года, и он имел 9-цилиндровый двигатель «Клерже» мощностью в 130 л. с. – Прим. пер.

8

Жан Мермоз (1901–1936) – знаменитый французский авиатор, которому Дора едва не отказал в приеме на работу за то, что тот превратил первый испытательный полет в каскад воздушных трюков. Пропал без вести в Аргентине 7 декабря 1936 года, отправившись в почтовый рейс на полуисправном самолете. Анри Гийоме (1902–1940) – французский авиатор, друг Мермоза и Сент-Экзюпери. 27 ноября 1940 года его самолет был сбит над Средиземным морем итальянским истребителем. Тогда же погиб и Марсель Рен (1901–1940), еще один из пионеров французской авиации и близкий друг Сент-Экзюпери. – Прим. ред.

9

Сьерра (исп. sierra – буквально «зубчатая пила») – горная цепь. – Прим. пер.

10

Henri Delaunay. Sous le charme du virtuose//Icare, № 69, еtе-automne 1974. P.152.

11

На самом деле это слова из книги «Южный почтовый». – Прим. пер.

12

Lettre ? Charles Sall?s reproduite ? la suite du tеmoignage de «Souvenirs d’une amitiе//Icare, № 69, еtе-automne 1974. P.89.

13

Тарфая – небольшой городок на юго-западе Марокко. Ранее он был административным центром испанского анклава Сектор Тарфая, или Мыс Хуби (Cabo Juby), переданного Марокко в 1958 году. В 1927 году компания «Аэропосталь» начала использовать аэродром Мыс Хуби (благодаря творчеству Антуана де Сент-Экзюпери сейчас название это более известно в России в другом произношении – Кап-Джуби) для промежуточных посадок при доставке почты на линии Париж – Дакар. Писатель провел там 18 месяцев. – Прим. пер.

14

В соответствии с соглашениями с Францией 1904 и 1912 годов. Испания присоединила территорию Сегиет-эль-Хамра к созданной в 1904 году колонии Рио-де-Оро (Золотая река). В 1924 году она была объединена с колониями Агуэра и Мыс Хуби под названием Испанская Сахара со столицей в форте Кап-Джуби. С тех пор термин Рио-де-Оро закрепился за всей территорией Западной Сахары. – Прим. пер.

15

Королевство Марокко получило независимость в 1956 году, при этом против испанского колониального господства подняли восстание сахарские племена – в основном регибат (эргибат или эр-Гибат).

16

Гандура – национальная одежда арабских мужчин. Ее носят мужчины в Саудовской Аравии, Объединенных Арабских Эмиратах, Сирии, Палестине, а также в странах Северной Африки. Гандура представляет собой свободное длинное одеяние с рукавами и воротом. Обычно вместе с гандурой арабы носят головной платок – куфию. – Прим. пер.

17

Citе par Bernard Marck dans «Antoine de Saint Exupеry, La soif d’exister» (1900–1936). L’Archipel. P.241.

18

Фе?нек – миниатюрная лисица своеобразной внешности, которая живет в пустынях Северной Африки. Свое имя этот зверек получил от арабского слова fanak, что означает «лиса». Это самый маленький представитель семейства псовых, по размерам он меньше домашней кошки, и весит он до 1,5 кг. – Прим. пер.

19

Bernard Marck dans op. cit., p. 220: «Le dеsert est bien une terre de contrastes. Saint Exupеry observe le glissement constant de l’ombre ? la lumi?re, du substantial ? l’immatеriel, du sentir au para?tre».

20

Joseph Kessel. Le Messager du bled//Le Journal, 15 fеvrier 1929 (citе par Bernard Marck, op.cit. P.283).

21

Каса Росада (Розовый дом) – официальная резиденция президента Аргентины, расположенная в центре Буэнос-Айреса на восточной стороне площади Пласа-де-Майо. – Прим. пер.

22

«Лате-25» – транспортный самолет, разработанный французской фирмой «Латекоэр». Самолет был создан на базе транспортного самолета «Лате-17». Первый полет этого самолета, оборудованного одним двигателем «Рено» мощностью 450 л. с., состоялся в 1926 году. – Прим. пер.

23

Reliability, Availability, Serviceability (надежность, готовность, удобство обслуживания) – международный термин из области надежности систем. – Прим. пер.

24

«Потез 25» (Potez 25) – французский двухместный многоцелевой биплан, созданный в 1920-х годах авиастроительной компанией «Потез». Модель использовалась как бомбардировщик, истребитель и самолет-разведчик. В начале 1930-х годов этот самолет стоял на вооружении Франции, Польши, СССР и США. – Прим. пер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.