Режим чтения
Скачать книгу

«Посмотрим, кто кого переупрямит…» читать онлайн - Павел Нерлер

«Посмотрим, кто кого переупрямит…»

Павел Нерлер

Надежда Яковлевна Мандельштам (1899–1980) – вдова поэта Осипа Мандельштама, писатель, автор знаменитых на весь мир мемуаров, без которых сейчас невозможно говорить о России XX века, о сталинском времени. Судьба посылала ей одно испытание за другим: арест мужа, ссылка, его смерть в лагере, бездомность, война, судьба стопятницы, бесконечные кочевые годы… И через все беды – отчаянные попытки спасти архив поэта, спасти СТИХИ, донести их до читателя. И ей это удалось.

Книга составлена из переписки Н. Я., воспоминаний о ней, свидетельств, архивных находок. И все вместе – попытка портрета удивительной личности, женщины, которой удалось «переупрямить время».

«Посмотрим, кто кого переупрямит…». Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах

© Авторы

© П. М. Нерлер

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

От составителя

31 октября 2014 года исполнилось 115 лет со дня рождения Надежды Яковлевны Мандельштам. К этой дате в екатеринбургском издательстве “Гонзо” вышло новое двухтомное собрание сочинений, в которое входят практически все ее мемуарные и литературоведческие произведения (редакторы-составители: С. В. Василенко, П. М. Нерлер и Ю. Л. Фрейдин).

Настоящий сборник, названный нами “«Посмотрим, кто кого переупрямит…»: Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах”, до известной степени продолжает линию сборника “Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников”, составленного О. С. и М. В. Фигурновыми и выпущенного в 2002 году издательством “Наталис”. Ядром той книги являлись стенограммы замечательных дувакинских аудиоинтервью об О. Э. и Н. Я. Мандельштамах (называть их воспоминаниями, как это делают составители, всё же неточно); их корпусу предшествует вступительная заметка, а за ним следует небольшая подборка писем Н. Я. и документов к ее биографии (по всей книге разбросаны избранные стихотворения О. Мандельштама и других поэтов).

Основными отличиями нашего тома являются сосредоточенность именно на Надежде Яковлевне (о чем говорит и подзаголовок), большее жанровое разнообразие и сложная архитектоника книги.

Составительская концепция несколько раз менялась по ходу работы. Поначалу казалось, что удастся задать и выдержать именно жанровую структуру: воспоминания – публикации (эпистолярные и документальные) – переписка. Вскоре, однако, начался “бунт на корабле”: жанры стали цепляться друг за друга и друг с другом слипаться, особенно мемуары с письмами одного и того же лица. Авторские тексты Н. Я. Мандельштам тоже “требовали” себе адекватного сопровождения или окружения. Некоторые материалы буквально просились в своеобразные “циклы”, со своей уже внутренней структуризацией, и в нескольких случаях такие циклы действительно сложились.

В итоге книга устроилась следующим образом.

Помимо вступительной статьи, иллюстраций и стандартного аппарата, в ней четыре неравновесных, но архитектонически сбалансированных разделов. Открывают ее стихи Осипа Мандельштама, посвященные или обращенные к Надежде. Встречный порыв – он же второй раздел, – письма уже Надежды Мандельштам, обращенные к Осипу.

В третий – самый обширный – раздел вошли те самые материалы или циклы, о которых было сказано выше. Это смесь из текстов самой Надежды Мандельштам (ее письма и аудиоинтервью) и текстов о ней самой (воспоминания, письма, документы). В особый подраздел вынесен 1980 год – последний год жизни Н. Я., вобравший в себя ее смерть, а с захватом 2 января 1981 года – и похороны.

В четвертый раздел книги – “Надежда Мандельштам: попытки осмысления” – вошли короткие эссе Д. Быкова, М. Чудаковой и А. Битова[1 - Первые два – это выступления на вечере памяти Н.Я. в ЦДЛ 31 октября 2014 г., а третье – фрагмент из радиопередачи.] и статья Д. Нечипорука: всё это тексты, дающие синтетическую характеристику и интегральную оценку личности и творчества Н. Я. Следует подчеркнуть уникальность большинства публикуемых материалов – доля републикаций в сборнике невелика, и охватывают они малодоступные или основательно переработанные источники.

В различных переписках, мемуарах и других материалах сборника сплошь и рядом встречаются имена одних и тех же близких Н. Я. людей, очень часто она называет их в уменьшительной форме. Во избежание дублирования при комментировании такого рода имена (в том числе и уменьшительные) вынесены в именной указатель.

Орфография и пунктуация текстов писем даются по современным нормам.

Все тексты О. Мандельштама, кроме особо оговоренных случаев, печатаются по изданию: Мандельштам О. Э. Собрание сочинений: в 4 т. М., 1993–1997, т. I–IV. Воспоминания и другие рабо ты Н. Мандельштам приводятся по изданию: Мандельштам Н. Я. Собрание сочинений: в 2 т. Екатеринбург, 2014.

Список сокращений наиболее часто цитируемых авторов и произведений дан в конце книги.

Составитель сердечно благодарит Г. Суперфина и М. Классен, С. Василенко, Р. Тименчика, Ю. Фрейдина, М. Вахтеля, Е. Сергееву, Л. Кациса и П. Меня за усилия и рекомендации, позволившие пополнить сборник новыми участниками и ценными материалами. Велик вклад Л. Брусиловской и А. Мироновой, до февраля 2014 года деятельных сотрудников Мандельштамовского общества, через которых прошла часть технической работы по подготовке сборника.

Большое спасибо и всем тем, кто оказал книге в целом иную помощь на разных этапах ее подготовки. Это К. Азадовский, В. Белкин, К. и Ж. Брауны, Е. Дмитриева, А. Дунаевский, А. Карельская, Р. Либеров, В. Литвинов, Т. Мельникова, Ю. Морозова, Д. Нечипорук, Т. Нешумова, В. Перельмутер.

В книге использованы письма, документы и материалы из Мандельштамовского общества (Москва); ГЛМ, Музея Анны Ахматовой (Санкт-Петербург), РГАЛИ, Отдела рукописей и редких книг Файерстоунской библиотеки Принстонского университета и Центрального архива ФСБ РФ, частных собраний Н. Аренс, Ж. Браун, К. Верхейла, Е. Дмитриевой, Е. Захаровой, С. Богатыревой, М. Кальницкого, А. Карельской, А. Ласкина, Ю. Морозовой, Г. Пинхасова, Н. Рожанской, Ф. Рожанского, С. Соловьева, В. Шкловской-Корди, Д. Файнберга и Ю. Фрейдина. Подбор иллюстративного материала – П. Нерлера и А. Наумова, составление и композиция вкладок – А. Бондаренко.

И, наконец, слова признательности Е. Шубиной, в живом диалоге с которой эта книга приобретала свой формат и форму.

    Павел Нерлер

Павел Нерлер

Н. Я. Мандельштам в зеркалах этой книги

Мое личное знакомство с Надеждой Яковлевной Мандельштам было недолгим, но ярким. Познакомил нас зимой 1977 года на своем концерте в Гнесинском училище мой друг, пианист Алексей Любимов. Пришла на концерт и Надежда Яковлевна, ценительница Алешиных репертуарной широты и исполнительского мастерства (а их, в свою очередь, познакомил Валентин Сильвестров).

Стояла зима, и Н. Я. с трудом натягивала высокие зимние сапоги, не позволяя сопровождавшему ее лицу (кажется, это был фотограф Гарик Пинхасов) себе помогать. Я же как раз только что закончил статью о композиции “Путешествия в Армению”, где сравнивал эту прозу с фугой. Надежда Яковлевна
Страница 2 из 59

в присутствии Любимова царственно и благосклонно выслушала меня и назначила день и час, когда я могу занести ей свою работу.

В точности в назначенный час я, волнуясь, позвонил в ее дверь. Она открыла сама и почти без промедления, как если бы ждала моего прихода. В глубине крохотной квартиры, точнее, на кухоньке сидели какие-то люди и разговаривали друг с другом, даже не посмотрев в нашу сторону. Не пригласив пройти, Н. Я. взяла у меня из рук коричневый крафтовый конверт со статьей и, улыбнувшись, произнесла незабываемые слова: “Павел, мы тут все свои, так что до свиданья! Позвоните через неделю”.

Я позвонил и был приглашен (статья понравилась), и с той поры начались мои всё учащавшиеся хождения на Большую Черемушкинскую улицу, благо мы жили друг от друга всего в одной остановке метро. Несколько раз она звонила сама и произносила примерно следующее: “Павел, я очень старая. У меня нет хлеба”.

Это вовсе не означало голую утилитарность, как и ее фраза “так что до свиданья” вовсе не была оскорбительной. Она означала скорее следующее: “Дайте я почитаю, что вы там понаписали про О. Э., а там посмотрим, приглашать мне вас в дом или не приглашать”.

А звонок и слова про хлеб означали примерно вот что: “Я сегодня вечером свободна. Заходите, но захватите с собой хлеб и что-нибудь к чаю”.

И я тотчас срывался к ней, благо булочные тогда работали, если не изменяет память, до десяти.

Итак, первый раздел составляют стихи Осипа Мандельштама, посвященные или обращенные к Наде Хазиной или Надежде Мандельштам. Эта подборка охватывает практически весь период их знакомства и совместной жизни – с 1919 по 1937 год – и являет собой своего рода поэтический цикл, который, сугубо условно, назовем “Надины стихи”. Здесь тоже есть свои этапы и своя эволюция – и свой сюжет!

Первомайская 1919 года “Черепаха” – это самый настоящий тетеревиный ток, беззаботное любовное вожделение и простоволосое брачное торжество, чью упоительную медовую суть не затмить никакому лирнику и не остудить никакому “высокому холодку”. Всё, что не это, – прочь!

Но “всё, что не это” можно прогонять, но нельзя прогнать. Спустя год Эпир и те острова, “где не едят надломленного хлеба”, уже далеко позади. В самый разгар затянувшейся разлуки со своей суженой, на самом пике тоски по ней тридцатилетний Осип вдруг ощутил их отношения – смесь любовнических и братско-сестринских – как своего рода “инцест”, таящий целый ворох явных и неявных угроз. Среди семантических слоев “Черепахи” есть и буквальный: поэт, вынужденно крестившийся в двадцать лет под административным гнетом российского антисемитизма, предупреждает свою невесту – еврейку из семьи кантонистов, крещенную с рождения, о том, что ей еще предстоит, – полюбить иудея, исчезнуть и раствориться в нем и, пока он жив, забыть про всё остальное.

И годом позже, когда растворение фактически уже произошло, перспектива не меняется: только Мандельштам вдруг ощутил и воспел всю натруженность, всю усталость и всю ответственность того, в ком “исчезает” его Лия-Европа, как и самопожертвование той, что в нем исчезает (и не помеха, что образы, которые для этого используются, в основном античные: Илион, Елена, Европа, Зевс).

В том же 1922-м “холодок” – не тот ли самый “холодок высокий”? – вдруг скользнул по темени рано начинающего лысеть поэта, открыв собой целый фестиваль признаков уходящей молодости. И задолго до Дантовых подошв мерою времени и своего рода квантом старения впервые у Мандельштама всплывает обувь – сносившийся и скосившийся каблук жены!

Тифлисское стихотворение 1930 года – бесспорно кульминационное в “Надиных стихах” Мандельштама. Обращение к жене здесь исключительно в мужском роде – “товарищ большеротый мой”, “щелкунчик, дружок, дурак”: это знак новой, неслыханной близости и как бы отождествляющего единства. Отныне у них общие не только табак, стол и ложе, но и судьба: выбор сделан, и никакой “ореховый пирог” уже не в силах его отменить. Оторвать Осипа и Надежду друг от друга уже никому не дано, разве что ОГПУ с НКВД (так оно и случилось дважды – в мае 34-го и в мае 38-го).

Поэтому в дальнейшем, обращаясь к жене, О. М. обходится и вовсе без ненужных атрибутов, ограничиваясь скупыми “ты” или “мы”, словно вытекающими друг из друга. Оттого-то в словах “Мы с тобой на кухне посидим…” и “Я скажу тебе с последней прямотой…” столько отчаяния и изгойства, что в одном только “мы” еще и видишь последнее спасение, точнее, надежду на него.

И если местоимению “мы” в стихах еще вольно представлять не только О. М. с Н. Я., но и других и даже всех (“Мы живем, под собою не чуя страны…”), то “ты” уже прочно закрепляется преимущественно за Н. Я. Не монопольно, разумеется, но аналогичные обращения к самому себе, щеглу или к виртуальным Батюшкову, Державину, Некрасову, Андрею Белому, Ольге Ваксель или Рембрандту явно не в счет. И даже подлинные исключения из этого правила – Мария Петровых, Галина Баринова, Еликонида (Лиля) Попова да еще Москва с Воронежем (тем, что “ворон, нож”), – все они одноразовы.

Попытки раствориться – или обрести себя? – в столичной толпе, спрятаться за “извозчичью спину” или повиснуть “трамвайной вишенкой” на поручнях “курвы-Москвы” обречены, но знаменательно, что попытки эти не одиночные, а парные – попытки вдвоем (“Мы с тобою поедем на «А» и на «Б»…”). Даже в страшном карабахском полубреду, на пиру со смертью, сидя за спиной уже не московского ваньки, а шушинского оспенного фаэтонщика (он же чумный председатель), спасение обреталось лишь в сцепленных и сжатых ладонях и в сразу же заявленном “мы”: тут уже не до риска сказать другому “ты как хочешь”!

В московских белых стихах феноменальны именно переходы между “ты” и “мы”. Сначала – “Ты скажешь – где-то там на полигоне / Два клоуна засели – Бим и Бом…”, потом – “Мы умрем как пехотинцы, / Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи”, и сразу вослед: “Есть у нас паутинка шотландского старого пледа. / Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру…”.

Преобладающим в “Надиных стихах” является именно второе лицо – “ты” и его производные. Но изредка встречаем в них Н. Я. и в третьем лице. Например, в “Каме” (“А со мною жена пять ночей не спала,/ Пять ночей не спала, трех конвойных везла…”), в “Нищенке” (“Еще не умер ты, еще ты не один, / Покуда с нищенкой-подругой”) или в “Киеве” (“Как по улицам Киева-Вия / Ищет мужа не знаю чья жинка…”). Еще реже встречаются стихи внеличные – без обращений или описаний (та же “Черепаха” или “На меня нацелились груша да черемуха…”).

Б. Кузин однажды больно ранил Н. Я., отказав ей в признании монополии на общее горе. Защищаясь, Н. Я. воскликнула, что она всё же единственная вдова и что “и за нищенку, и за тень я заплатила кровью”[2 - Письмо Б. Кузину от 8 июля 1939 г. (Кузин. С. 593).].

Завершающими в цикле – не хронологически, а сюжетно – являются два стихотворения начала 1937 года – “О, как же я хочу…” (из условной третьей “Воронежской тетради”) и “Твой зрачок в небесной корке…” (из второй).

Первое из них – о зажженном поэтом световом
Страница 3 из 59

луче, загорающемся от творческой энергии и сулящем счастье, о луче, которому он готов вручить и доверить свою любимую, – невольно заставляет вспомнить о финале “Мастера и Маргариты” и даже задуматься, а не “читал” ли Мандельштам, полгода проживший с Булгаковым в одном подъезде, соседский роман?[3 - Возникает и другой вопрос: а не читал ли его и Сталин, всё пристававший к Пастернаку с вопросом: а не Мастер ли, часом, этот Мандельштам?] “И ты в кругу лучись, – наказывает Мандельштам Н. Я. – …И у звезды учись / Тому, что значит свет”.

Второе – об уже побывавшем на небе зрачке, “обращенном вдаль и ниц”. Да ведь это не что иное, как благословение и программа для всей будущей жизни Надежды Яковлевны – жизни после Осипа Эмильевича! Жизни без него, вместо него и ради него!

Будет он обожествленный

Долго жить в родной стране –

Омут ока удивленный, –

Кинь его вдогонку мне.

Для этого и за это ей, “полюбившей иудея” и без звука “исчезнувшей в нем”, будет и разрешено, и дано снова стать самой собой и счастливо исполнить – “на мимолетные века” – земное свое предназначение.

Предназначение это заключалось в спасении, сбережении и доведении до читателя стихов Мандельштама. Всё это ей удалось, но было это истинным подвигом, и совершался он Надеждой Яковлевной двояко – фиксацией в собственной памяти и заботой об архиве поэта.

Каждый из способов имел свои “узкие места”, каждый был чреват потерями и неизбежно сопряжен с ними. Письма Осипа Мандельштама жене (82 письма!) шли в его архиве наравне с творческими рукописями, и заслуга их спасения принадлежит “Ясной Наташе” – Наталье Евгеньевне Штемпель, у которой они хранились: собираясь в эвакуацию, она уложила их в жестяную коробку из-под чая и вынесла из Воронежа буквально под немецкими снарядами. Письма же О. Э. к себе самой она не взяла, и они погибли. Почти та же участь и у писем Надежды Яковлевны к мужу: их подавляющее большинство было оставлено и погибло в Калинине, откуда бежала от немцев уже сама Н. Я. со своей старушкой мамой[4 - Н. Я. писала Кузину 9 мая 1939 г. (Кузин. С. 588), что все свои письма к О. М. уже уничтожила (впрочем, часть писем – пусть и небольшая – всё же сохранилась в АМ).].

Поэтому письма и телеграммы Н. Я. к О. Э. – раритет из раритетов. Все те из них, о которых мы хоть что-то знаем, собраны во втором разделе этой книги. Таковых набралось пока лишь двенадцать, хотя надежда на обнародование еще нескольких писем Воронежского периода основательна.

Первые четыре письма – из Киева, от сентября-октября 1919 года. В них, да еще в известном письме[5 - Вот из него цитата: “Молю Бога, чтобы ты услышала, что я скажу: детка моя, я без тебя не могу и не хочу, ты вся моя радость, ты родная моя, это для меня просто, как божий день. Ты мне сделалась до того родной, что всё время я говорю с тобой, зову тебя, жалуюсь тебе. Обо всем, обо всем могу сказать только тебе. Радость моя бедная! Ты для мамы своей «кинечка» и для меня такая же «кинечка». Я радуюсь и Бога благодарю за то, что он дал мне тебя. Мне с тобой ничего не будет страшно, ничего не тяжело… Твоя детская лапка, перепачканная углем, твой синий халатик – всё мне памятно, ничего не забыл…Прости мне мою слабость и что я не всегда умел показать, как я тебя люблю. Надюша! Если бы сейчас ты объявилась здесь, – я бы от радости заплакал. Звереныш мой, прости меня! Дай лобик твой поцеловать – выпуклый детский лобик! Дочка моя, сестра моя, я улыбаюсь твоей улыбкой и голос твой слышу в тишине. Вчера я мысленно непроизвольно сказал «за тебя»: «я должна (вместо “должен”) его найти», т. е. ты через меня сказала… ‹…›Надюша, мы будем вместе, чего бы это ни стоило, я найду тебя и для тебя буду жить, потому что ты даешь мне жизнь, сама того не зная, голубка моя, – «бессмертной нежностью своей»…‹…› Не могу себе простить, что уехал без тебя. До свиданья, друг! Да хранит тебя Бог! Детка моя! До свиданья!” (Мандельштам, 1997. С. 25–26).] самого О. М. из Феодосии в Киев от 5/18 декабря того же года – драма влюбленных людей, разлученных вихрями Гражданской войны, истово рвущихся друг к другу, но боящихся, каждый, рисков своего первого шага навстречу. Взамен жизнь предложила им полуторагодовую разлуку – испытание, которое они выдержали.

Столь старинные письма, к тому же в весьма плохом физическом состоянии, хранились, по-видимому, отдельно от остальных: они – единственные письма Н. Я., сохранившиеся в АМ. Ввод их в научный оборот начал А. Г. Мец, поместивший всю подборку – в качестве приложения – в третий том “Полного собрания сочинений и писем” Осипа Мандельштама[6 - ПССП. Т. 3, 2011. С. 604–606.]. По всей видимости, он пользовался микрофильмом Принстонской коллекции, что не позволило ему прочесть эти письма в большем объеме и с большей точностью. Так что для нашего издания эти письма подготовлены заново.

Спустя десятилетие – следующий эпистолярный след. Это сохранившаяся у Павла Лукницкого телеграмма от 27 мая 1929 года – одно из бесчисленных звеньев той грандиозной “Битвы под Уленшпигелем”, что разразилась в 1928–1930 годах и разрешилась “Четвертой прозой”. По ходу этой битвы Н. Я. оказалась в Ленинграде, где поднимала на бой питерских друзей-писателей.

Шестой эпистолярий – письмо Н. Я. мужу от 19 ноября 1931 года, написанное из Боткинской больницы в ответ на его письма этих дней. Как и письма 1919 года, оно сохранилось в АМ, видимо, затерявшись среди писем самого О. М. Это письмо как таковое публикуется впервые.

Следующие пять писем Н. Я. к О. М. написаны на стыке 1935–1936 годов, когда оба корреспондента были вне Воронежа: О. Э. – в Тамбове, в нервном санатории, а Н. Я. – в Москве, хлопоча по делам мужа. Эти письма, как никакие другие, манифестируют те удивительные равенство и взаимозаменяемость, которые стали нормой для этой пары, видимо, еще с конца 1920-х годов. Приводятся, однако, не сами письма целиком, а лишь цитаты из них, содержащиеся в написанной по их поводу статье Р. Тименчика[7 - Тименчик Р. Об одном эпизоде в биографии Мандельштама // Toronto Slavic Quarterly. 2014. № 47. P. 219–239.]. Местонахождение оригиналов писем при этом не раскрывается, а время раскрытия этой тайны, согласно воле владельца, тоже. Так что, хотя аутентичность писем сомнений не вызывает, их происхождение – с легким привкусом загадочности.

Самое последнее письмо – написанное еще при жизни О. М., но так и не отправленное ему в лагерь. С объяснением всех обстоятельств оно помещено Н. Я. во “Вторую книгу” в качестве заключительной главы (“Последнее письмо”). Оригинал – в АМ, в Принстоне.

В третий – самый обширный – раздел вошли письма Надежды Яковлевны и различные тексты о ней – воспоминания, переписки, документы.

Вообще-то большинство воспоминаний о Надежде Яковлевне возникло как реакция на книги ее собственных воспоминаний, в особенности на “Вторую книгу”. Среди них немало “мемуаров – ответов”, написанных теми, кого Н. Я. несправедливо, по их мнению, задела или обидела (например, Лариса Глазунова, Наталья Эфрос и др.). Выделяются – и объемом, и тоном, и пафосом – воспоминания Эммы Герштейн и Лидии Чуковской: обе оппонентки вступаются не только
Страница 4 из 59

за себя (а Чуковская и вовсе не за себя), но и за других “фигурантов”. Часть мемуаристов (например, Эдуард Бабаев, Валентин Берестов и др.) стараются проявить максимум понимания обеих сторон диалога и по возможности уклониться от необходимости определиться в нем и давать оценки. А некоторые (и в первую очередь Иосиф Бродский) бросаются на защиту самой Надежды Яковлевны от несправедливостей уже в ее адрес. Маятник, который Н. Я. качнула сама, разогнался и с тех пор не хочет останавливаться.

Воспоминания, собранные в этой книге, окрашены несколько иначе – в них почти нет не только инвектив, но и критических нот в адрес Н. Я.[8 - Авторы же предисловий к эпистолярным или иным публикациям чувствуют себя на этом фоне скорее аналитиками, чем мемуаристами, и чаще позволяют себе “критические ноты”.]. Объяснения этому разные: иные авторы – преданные Н. Я. люди и последовательные адепты ее линии; часть мемуаров была написана непосредственно после смерти и похорон Н. Я. и под их впечатлением. Иные же были знакомы с нею довольно поверхностно или коротко (во время стажировок или случайных, иногда единственных, встреч).

Не менее интересен следующий момент: Н. Я. при жизни О. Э. нередко представляла дело таким образом, что официальную переписку обоих вел не он, а она: примерами могут служить письма В. Молотову и А. П. Коротковой (1930) или же Магазинеру (1936)[9 - Два письма Н. Я. Мандельштам [В. М. Молотову и А. П. Коротковой, оба – конца 1930-х гг.; публикаторы не указаны] // Память: Ист. сб. Нью-Йорк: Khronika-Press, 1978. Вып. 1. С. 302–306; Воронеж, весна 1936 года: неизвестное письмо Н. Я. Мандельштам [Письмо тов. Магазинеру] / Публ. П. М. Нерлера // Осип Мандельштам. Поэтика и текстология. К 100-летию со дня рождения: Материалы науч. конф., 27–29 дек. 1991. Совет АН СССР по истории культуры и др., 1991. С. 108.]. А нередко и дружескую (письма Н. Грин). В 1930-е годы типичными для них стали двойные или совместные (с припиской) письма самым близким людям, например, отцу поэта или Б. Кузину.

После смерти О. Э. кочевая судьба Н. Я. хорошо позаботилась о ее географическом отрыве от всех близких людей, а стало быть, и о гигантском объеме корпуса ее переписки. Уже опубликованы столь значительные (не только по объему) эпистолярные массивы, как ее письма Б. С. Кузину (1938–1947), А. Г. Усовой (1943–1951), И. Г. Эренбургу (1944–1963), Е. М. Аренс (1946, 1964), В. В. Шкловской-Корди (1952–1954)[10 - Публикуемые в настоящем издании письма Н. Я. семейству Шкловских охватывают уже последующие годы.], А. А. Суркову (1955–1969), Л. Я. Гинзбург (1959–1967), М. В. Юдиной (1960–1963), П. Целану (1962), А. В. Македонову (1962–1966), Д. Е. Максимову (1962–1972), А. К. Гладкову (1963–1964), Е. К. Лившиц (1967), Р. Лоуэллу (1967–1971)[11 - Оригинал по-английски (то же и в письмах чете Миллер-Морат).], А. Миллеру и И. Морат (1968–1973). Кроме того, издавались и обоюдные переписки Н. Я. – с Н. И. Харджиевым (1940–1967), Б. Л. Пастернаком (1943–1946), А. А. Ахматовой (1944–1964), Н. Е. Штемпель (1952–1976) и В. Т. Шаламовым (1965–1968)[12 - Публикациями, как правило, исчерпывается соответствующий эмпирический материал, но есть и исключения (так, часть писем Н. Я. к А. К. Гладкову, А. В. Македонову или А. А. Суркову всё еще ждет своего публикатора). A propos публикаторы: круг тех, кто внес в этот массив особенно ощутимый вклад, довольно отчетлив – это Н. Крайнева, С. Шумихин, А. Мец, М. Вахтель и некоторые другие.]. Из писем, односторонне адресованных Н. Я., опубликованы лишь два письма А. А. Любищеву[13 - Это лишь крошечная часть той поистине гигантской переписки, которая связывала Н. Я. и чету Любищевых на протяжении долгого времени.].

Уже в этих подборках писем мы встречаем удивительное типологическое разнообразие. Эпистолярное поведение Н. Я. напрямую зависело от корреспондента, от его “профиля” и от его реальной роли и значимости в ее жизни: переписка со старыми друзьями и вообще со “своими”[14 - С “родными”, как их назвала сама Н. Я. в своем первом письме к Н. И. Харджиеву$$$.] – это одно, с неслучайными и тем более со случайными знакомыми – другое, а с начальством и разными конторами – третье и т. д.

Большинство писем Н. Я. – априори бытовые по содержанию: Н. Я. всегда интересовали текущие дела и будничные проблемы корреспондентов, их здоровье, их быт, их близкие. При этом письма исполняли не только свою прямую – информирующую – миссию, но и создавали вокруг Н. Я. своего рода атмосферу простого человеческого двухстороннего общения, столь необходимого каждому человеку на земле, а в условиях СССР – вдвойне.

Письма служили заменой и телефону, и походам друг к другу в гости, почти недоступным Н. Я. в ее провинциальных служениях. Заглянуть в собственный почтовый ящик (роскошь, реальная для кочевницы Н. Я. разве что в собственной квартире в Москве да еще в Тарусе), сбегать на главпочту, бросить в напольный ящик с гербом письмо, выстоять очередь в окошко “до востребования”, а в другое окошко другую очередь для отправки перевода или телеграммы – было для Н. Я. само собой разумеющимся, рутинным делом каждого божьего дня. Она писала и отвечала на письма весьма аккуратно, дорожа и своими корреспондентами, и, разумеется, самой почтой как каналом коммуникации.

В оседлые годы, когда у Н. Я. появилась не только крыша над головой, но и почтовый ящик на двери, и телефон в квартире, пусть и прослушиваемый, когда многие из тех, с кем она иначе переписывалась бы, могли собраться вечерком на кухне и поболтать за чаем, ни объем, ни сам характер переписки Н. Я. не изменились. Во-первых, в Воронеже, Ульяновске, Ленинграде, Пскове оставались еще старые друзья, а во-вторых, завелись новые друзья и знакомые издалека – из США, Англии, Франции, Италии, Голландии и т. д., а стало быть, и новые корреспонденты!

Взятые как целое, письма Н. Я. никогда не сводились к быту и дружеской социальности, в них встречались – и довольно часто – интереснейшие наблюдения и глубокие размышления. А иные можно считать провозвестниками ее нераскрытого еще прозаического дара: превосходные тому примеры – письмо Н. И. Харджиеву от 1940 года или вся, от начала до конца, переписка с Б. С. Кузиным.

В некоторых случаях в нашем распоряжении оказывались и чьи-то воспоминания о Н. Я., и одновременно переписка с ней.

Повторим: накал и характер переписки зависели в первую очередь от личности корреспондента. Уникальны страсть и напор, что встречаем в письмах Кузину, как уникальны и та внутрисемейная открытость или сестринская нежность и доверчивость, которыми отмечены письма Н. Я. к Василисе и Варваре Шкловским-Корди или к Наташе Штемпель. Но ей никогда бы не пришло в голову обсуждать с “Ясной Наташей” вопросы философии Владимира Соловьева или Тейяра де Шардена, как и природу мемуаристской несостоятельности Эмилия Миндлина, что она делает в письмах к Македонову, Лотманам или Любищеву.

Объем писем, вводимых в оборот в этой книге, соизмерим с предшествующим. И он не только подтверждает обозначенную типологию, но и значительно расширяет ее. Так, во многих переписках 1960-х и 1970-х годов мы впервые встречаем Н. Я. в роли образцовой вдовы, терпеливо отвечающей даже на глупые вопросы глобальных исследователей или переводчиков, связанные
Страница 5 из 59

с биографией и творчеством О. М. Справедливости ради стоит сказать, что в книге немало и писем, не написанных Н. Я., а адресованных ей; есть даже письма третьих лиц друг другу, где роль Н. Я. еще скромнее – персонажная (например, в письмах О. В. Андреевой-Черновой – дочери, Ольге Андреевой-Карлайл).

До сих пор Н. Я. была замечена в персонажах лишь немногих дневников современников, в частности, А. Гладкова, Л. Левицкого и М. Левина. Дневник В. Борисова существенно расширяет границы этого жанра как источника к ее биографии.

Еще одним типом материалов, нашедшим себе в этой книге свое место, следует считать своего рода “геобиографические” очерки – обзоры того, что нам известно о происходившем с Н. Я. в годы ее скитаний по провинции (Струнино и Шортанды, Ульяновск, Чита, Чебоксары, Таруса, Псков).

Большинство материалов книги было написано специально для нее – это касается всех жанров[15 - Часть из них прошла “обкатку” в текущей периодике (например, материалы о К. Брауне или об О. Андреевой-Карлайл).]. Некоторые републикуются в сокращенном виде.

Внутренним принципом и рычагом структуризации третьего раздела послужила элементарная хронология: первый подраздел – это “Вместе: годы с Осипом Мандельштамом”, затем по два подраздела, посвященных ее кочевым годам (объединенным сороковым и пятидесятым и, отдельно, первой половине шестидесятых) и годам оседлым (шестидесятым и семидесятым). Нередко видишь, как смежные материалы начинают взаимодействовать друг с другом, подхватывать уже прозвучавшую тему, и продолжать, и развивать ее.

Первый – для О. М. прижизненный – подраздел представлен двумя обрамляющими материалами: обзором киевского периода жизни Н. Я., начавшегося со знакомства с О. Э., и тех восьми месяцев после ареста мужа в Саматихе, что Н. Я. прожила – в основном в Струнино – до его смерти.

Второй, охвативший сразу две декады (1940-е и 1950-е годы), представлен письмами (Э. Г. Герштейн к Н. Я. и Н. Я. к С. И. Бернштейну, Шкловским-Корди и Р. Р. Фальку) и геобиографическими очерками об Ульяновске, Чите и Чебоксарах.

Еще пять кочевых лет – до получения ключей от квартиры – пришлись на первую половину 1960-х годов и прошли под знаком двух городов – Тарусы и Пскова. Таруса – это еще и воспоминания Р. Орловой и А. Симонова. Псков же – это и суммирующий очерк, и письма Псковского периода – как к Н. Я. (А. Морозова), так и к москвичке Ю. Живовой, приезжавшей к ней в Псков, и к Псковичам Майминым, переписка с которыми пришлась на послеПсковское время. Здесь же и последнее письмо Н. Я. “наверх” (Хрущеву). За вершает подраздел рассказ о первом в СССР вечере памяти Осипа Мандельштама на мехмате МГУ – вечере, триумфальном и для Н. Я.

Два подраздела посвящены оседлой полосе жизни Н. Я. – второй половине 1960-х и 1970-м годам.

С появлением у Н. Я. своего жилья завязались новые знакомства и дружба среди москвичей, запечатлевшиеся скорее в мемуарах, чем в письмах. Появились и первые живые гости из-за рубежа, с которыми, в пору их нахождения у себя дома, установился и поддерживался как раз эпистолярный режим общения: К. Браун, О. Андреева-Карлайл, К. Верхейл, Дж. Смит (Бейнз), чуть позже П. Троупин (Браун “переплюнул” всех, догадавшись записать ответы Н. Я. на магнитофон, но его самого “переплюнул” К. Верхейл, организовавший единственное, как оказалось, киноинтервью с Н. Я.). Аналогично установились контакты и с новыми знакомыми не из Москвы – киевлянином Г. Кочуром, вильнюсцем Т. Венцловой, ереванцем Л. Мкртчяном или ростовчанином Л. Григоряном. Летом 1967 года в Верее, разгневанная на Харджиева и только что, в мае, отобравшая у него поэтический архив мужа, но недовольная и западными издателями Мандельштама, Н. Я. сама села за комментирование его стихов, этап этот задокументирован различными записями Вадима Борисова.

Еще один подраздел – о 70-х годах. Главные ее книги были уже написаны в предыдущие годы, а выходили они все теперь, и Н. Я., глубоко выдохнув и наслаждаясь сделанным, охотно занялась такими развлечениями, как чтение хороших книжек, одаривание подруг и друзей гостинцами из “Березки” и попытками устройства чужих судеб.

Жизнь ее, ослабевая, протекала в семидесятые поначалу между московской квартирой и летним отдыхом на даче[16 - География дач расширилась: тут и Переделкино, и Кратово, и Абрамцево, и Семхоз, и Боровск, и Малеевка.]. Дальние поездки – в Псков или Прибалтику – предпринимались из чистого удовольствия повидать кого-то из друзей и были нечастыми. Если начало декады было отмечено эмиграционными настроениями и даже усилиями в этом направлении (по еврейской линии), то конец – глубоким погружением в православие, чему немало способствовала и харизма ее духовника – отца Александра Меня.

Последний – 82-й – год своей жизни она болела. Дружеский ее круг организовал дежурства, ни на минуту не оставлял ее без заботы. Смерть застигла ее во сне, и только тут советская власть решилась не то на демарш, не то на реванш, “арестовав” покойницу, доставив ее в казенный морг, опечатав, в интересах возможных наследников, ее квартиру и запретив погребение на Ваганьковском.

Завершает книгу биохроника Н. Я. Мандельштам. Традиционные “Труды и дни” несколько восполняют отсутствие в книге биографического очерка.

При всем своем разнообразии многочисленные авторы сборника сходятся в одном – в том, что Надежда Яковлевна Мандельштам – плоть от плоти и дух от духа Осипа Мандельштама, их судьбы сплавлены в одну общую, и ее голос, ее высказывания и даже ее оценки опираются на это такое горькое и такое счастливое единство. Но при этом она не бессловесная ипостась и не бесплотная тень, – она сама отбрасывает тень и, если надо, за словом в карман не полезет.

Вот этапы ее противостояния времени, ее собственного – Надежды Яковлевны, а не вдовы Осипа Эмильевича, – подвига.

Когда в 1938 году погиб он, то главным ее делом стало сохранить его стихи, а это значит – не погибнуть самой! Инстинкт не погибнуть приводил ее и в Струнино, и в Шортанды, и снова в Калинин, и в Ташкент, и в Ульяновск – он же в нужный момент и уводил ее из этих по-своему опасных мест. Нужно было обязательно дождаться, дотерпеться до смерти тирана. И ее прощание с Ульяновском совпало с этой неслыханной радостью – со всенародным “прощанием” с Сосо, и 1953 год посему – важная веха в ее выяснениях отношений со временем. Оно перестало охотиться за ней и заняло шипящий, но нейтралитет.

Следующий этап и новая веха – 1955 год, когда на Западе вышел первый посмертный однотомник Мандельштама: в нем были почти исключительно уже публиковавшиеся стихи, но он как бы обозначил и закрепил позиции противоборствующих “сторон”. И после этого Н. Я. перешла в контрнаступление: вешками тут были первая реабилитация (1956), образование Комиссии по литературному наследию Мандельштама (1957) и, самое главное, попадание неизданного Мандельштама в самиздат (1958–1959). В 1962 и 1964 годах – с публикацией в “Воздушных путях” и выходом первого тома Собрания сочинений – подтянулся и тамиздат, со временем заменивший самиздат в его дико-бродячем виде. Наконец,
Страница 6 из 59

первые робкие журнальные публикации в СССР и в особенности триумфальный вечер в МГУ в мае 1965 года обозначили необратимость возвращения стихов Мандельштама к читателю и на родине.

В 1965 году – следующая веха – Н. Я. впервые вздохнула не просто спокойно, но и победительно. Провинциальные вузы были уже все позади, а в своей кооперативной квартире она вольна была теперь делать всё, что угодно. То, чем она занялась там, в Тарусе и Пскове, здесь, на Большой Черемушкинской, она закончила, перепечатала и передала в испуганные, но надежные руки Кларенса Брауна.

И приступила к следующим своим делам – к переживаниям за “Разговор о Данте” и к написанию любящей книги об Ахматовой; к извлечению архива О. М. у Харджиева и собственному погружению в этот архив, в поэзию и в творческую стихию Мандельштама. Затем – к отказу от книги об Ахматовой и написанию совсем другой книги – книги о времени и о себе. Если эта “Вторая книга” и сведение счетов, то всё же не с упоминаемыми в ней людьми, а со временем, в котором и ей, и упоминаемым людям выпало вместе жить.

Следующий и, кажется, уже последний прижизненный этап в поединке со временем – 1973 год. И вовсе не потому, что Мандельштам вышел наконец и в “Библиотеке поэта”, а потому, что в 1973 году, переправив на Запад остатки архива, Н. Я. освободилась и от этой – последней – ответственности перед памятью мужа.

Время, конечно, стачивало ее, скашивало, как каблук, но отныне оно работало не против, а за нее. Свободный выход на родине его и ее книг, величания по случаю юбилеев и открытия ему (а дважды и ей вместе с ним!) памятников и мемориальных досок по всему миру – всё это было подготовлено ею, а происходить могло, происходило и будет происходить уже без нее.

Вот так Надежда Яковлевна переупрямила и время!

I. Осип Мандельштам – Надежде Хазиной и Надежде Мандельштам: стихи

И холодком повеяло высоким От выпукло-девического лба…

Черепаха

На каменных отрогах Пиэрии

Водили музы первый хоровод,

Чтобы, как пчелы, лирники слепые

Нам подарили ионийский мед.

И холодком повеяло высоким

От выпукло-девического лба,

Чтобы раскрылись правнукам далеким

Архипелага нежные гроба.

Бежит весна топтать луга Эллады,

Обула Сафо пестрый сапожок,

И молоточками куют цикады,

Как в песенке поется, перстенек.

Высокий дом построил плотник дюжий,

На свадьбу всех передушили кур,

И растянул сапожник неуклюжий

На башмаки все пять воловьих шкур.

Нерасторопна черепаха-лира,

Едва-едва беспалая ползет,

Лежит себе на солнышке Эпира,

Тихонько грея золотой живот.

Ну, кто ее такую приласкает,

Кто спящую ее перевернет?

Она во сне Терпандра ожидает,

Сухих перстов предчувствуя налет.

Поит дубы холодная криница,

Простоволосая шумит трава,

На радость осам пахнет медуница.

О, где же вы, святые острова,

Где не едят надломленного хлеба,

Где только мед, вино и молоко,

Скрипучий труд не омрачает неба

И колесо вращается легко?

    1919

Вернись в смесительное лоно,

Откуда, Лия, ты пришла,

За то, что солнцу Илиона

Ты желтый сумрак предпочла.

Иди, никто тебя не тронет,

На грудь отца в глухую ночь

Пускай главу свою уронит

Кровосмесительница-дочь.

Но роковая перемена

В тебе исполниться должна:

Ты будешь Лия – не Елена!

Не потому наречена,

Что царской крови тяжелее

Струиться в жилах, чем другой, –

Нет, ты полюбишь иудея,

Исчезнешь в нем – и Бог с тобой.

    1920

С розовой пеной усталости у мягких губ

Яростно волны зеленые роет бык,

Фыркает, гребли не любит – женолюб,

Ноша хребту непривычна, и труд велик.

Изредка выскочит дельфина колесо

Да повстречается морской колючий еж,

Нежные руки Европы, – берите всё!

Где ты для выи желанней ярмо найдешь?

Горько внимает Европа могучий плеск,

Тучное море кругом закипает в ключ,

Видно, страшит ее вод маслянистый блеск

И соскользнуть бы хотелось с шершавых круч.

О, сколько раз ей милее уключин скрип,

Лоном широкая палуба, гурт овец

И за высокой кормою мелькание рыб, –

С нею безвесельный дальше плывет гребец!

    1922

Холодок щекочет темя,

И нельзя признаться вдруг, –

И меня срезает время,

Как скосило твой каблук.

Жизнь себя перемогает,

Понемногу тает звук,

Всё чего-то не хватает,

Что-то вспомнить недосуг.

А ведь раньше лучше было,

И, пожалуй, не сравнишь,

Как ты прежде шелестила,

Кровь, как нынче шелестишь.

Видно, даром не проходит

Шевеленье этих губ,

И вершина колобродит,

Обреченная на сруб.

    1922

Куда как страшно нам с тобой,

Товарищ большеротый мой!

Ох, как крошится наш табак,

Щелкунчик, дружок, дурак!

А мог бы жизнь просвистать скворцом,

Заесть ореховым пирогом,

Да, видно, нельзя никак…

    Октябрь 1930

Мы с тобой на кухне посидим,

Сладко пахнет белый керосин;

Острый нож да хлеба каравай…

Хочешь, примус туго накачай,

А не то веревок собери

Завязать корзину до зари,

Чтобы нам уехать на вокзал,

Где бы нас никто не отыскал.

    Январь 1931

Ma voix aigre et fausse…

    P. Verlaine[17 - “Мой голос пронзительный и фальшивый…” П. Верлен (фр.).]

Я скажу тебе с последней

Прямотой:

Всё лишь бредни – шерри-бренди, –

Ангел мой.

Там, где эллину сияла

Красота,

Мне из черных дыр зияла

Срамота.

Греки сбондили Елену

По волнам,

Ну а мне – соленой пеной

По губам.

По губам меня помажет

Пустота,

Строгий кукиш мне покажет

Нищета.

Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли –

Всё равно;

Ангел Мэри, пей коктейли,

Дуй вино.

Я скажу тебе с последней

Прямотой:

Всё лишь бредни – шерри-бренди, –

Ангел мой.

    2 марта 1931

Нет, не спрятаться мне от великой муры

За извозчичью спину – Москву,

Я трамвайная вишенка страшной поры

И не знаю, зачем я живу.

Мы с тобою поедем на “А” и на “Б”

Посмотреть, кто скорее умрет,

А она то сжимается, как воробей,

То растет, как воздушный пирог.

И едва успевает грозить из угла –

Ты как хочешь, а я не рискну!

У кого под перчаткой не хватит тепла,

Чтоб объездить всю курву Москву.

    Апрель 1931

Фаэтонщик

На высоком перевале

В мусульманской стороне

Мы со смертью пировали –

Было страшно, как во сне.

Нам попался фаэтонщик,

Пропеченный, как изюм,

Словно дьявола погонщик,

Односложен и угрюм.

То гортанный крик араба,

То бессмысленное “цо”, –

Словно розу или жабу,

Он берег свое лицо:

Под кожевенною маской

Скрыв ужасные черты,

Он куда-то гнал коляску

До последней хрипоты.

И пошли толчки, разгоны,

И не слезть было с горы –

Закружились фаэтоны,

Постоялые дворы…

Я очнулся: стой, приятель!

Я припомнил – черт возьми!

Это чумный председатель

Заблудился с лошадьми!

Он безносой канителью

Правит, душу веселя,

Чтоб вертелась каруселью

Кисло-сладкая земля…

Так, в Нагорном Карабахе,

В хищном городе Шуше

Я изведал эти страхи,

Соприродные душе.

Сорок тысяч мертвых окон

Там видны со всех сторон

И труда бездушный кокон

На горах похоронен.

И бесстыдно розовеют

Обнаженные дома,

А над ними неба мреет

Темно-синяя чума.

    12 июня 1931

Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето.

С дроботом мелким
Страница 7 из 59

расходятся улицы в чоботах узких железных.

В черной оспе блаженствуют кольца бульваров…

Нет на Москву и ночью угомону,

Когда покой бежит из-под копыт…

Ты скажешь – где-то там на полигоне

Два клоуна засели – Бим и Бом,

И в ход пошли гребенки, молоточки,

То слышится гармоника губная,

То детское молочное пьянино:

– До-ре-ми-фа

И соль-фа-ми-ре-до.

Бывало, я, как помоложе, выйду

В проклеенном резиновом пальто

В широкую разлапицу бульваров,

Где спичечные ножки цыганочки в подоле бьются длинном,

Где арестованный медведь гуляет –

Самой природы вечный меньшевик.

И пахло до отказу лавровишней…

Куда же ты? Ни лавров нет, ни вишен…

Я подтяну бутылочную гирьку

Кухонных крупно скачущих часов.

Уж до чего шероховато время,

А все-таки люблю за хвост его ловить,

Ведь в беге собственном оно не виновато

Да, кажется, чуть-чуть жуликовато…

Чур, не просить, не жаловаться! Цыц!

Не хныкать –

для того ли разночинцы

Рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь их предал?

Мы умрем как пехотинцы,

Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи.

Есть у нас паутинка шотландского старого пледа.

Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.

Выпьем, дружок, за наше ячменное горе,

Выпьем до дна…

Из густо отработавших кино,

Убитые, как после хлороформа,

Выходят толпы – до чего они венозны,

И до чего им нужен кислород…

Пора вам знать, я тоже современник,

Я человек эпохи Москвошвея, –

Смотрите, как на мне топорщится пиджак,

Как я ступать и говорить умею!

Попробуйте меня от века оторвать, –

Ручаюсь вам – себе свернете шею!

Я говорю с эпохою, но разве

Душа у ней пеньковая и разве

Она у нас постыдно прижилась,

Как сморщенный зверек в тибетском храме:

Почешется и в цинковую ванну.

– Изобрази еще нам, Марь Иванна.

Пусть это оскорбительно – поймите:

Есть блуд труда и он у нас в крови.

Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом,

К Рембрандту входит в гости Рафаэль.

Он с Моцартом в Москве души не чает –

За карий глаз, за воробьиный хмель.

И словно пневматическую почту

Иль студенец медузы черноморской

Передают с квартиры на квартиру

Конвейером воздушным сквозняки,

Как майские студенты-шелапуты.

    Май – 4 июня 1931

Кама

1. Как на Каме-реке глазу тёмно, когда

На дубовых коленях стоят города.

В паутину рядясь, борода к бороде,

Жгучий ельник бежит, молодея в воде.

Упиралась вода в сто четыре весла –

Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.

Там я плыл по реке с занавеской в окне,

С занавеской в окне, с головою в огне.

А со мною жена пять ночей не спала,

Пять ночей не спала, трех конвойных везла.

2. Как на Каме-реке глазу тёмно, когда

На дубовых коленях стоят города.

В паутину рядясь, борода к бороде,

Жгучий ельник бежит, молодея в воде.

Упиралась вода в сто четыре весла

Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.

Чернолюдьем велик, мелколесьем сожжен

Пулеметно-бревенчатой стаи разгон.

На Тоболе кричат. Обь стоит на плоту.

И речная верста поднялась в высоту.

3. Я смотрел, отдаляясь, на хвойный восток,

Полноводная Кама неслась на буек.

И хотелось бы гору с костром отслоить,

Да едва успеваешь леса посолить.

И хотелось бы тут же вселиться, пойми,

В долговечный Урал, населенный людьми,

И хотелось бы эту безумную гладь

В долгополой шинели беречь, охранять.

    Апрель – май 1935

Твой зрачок в небесной корке,

Обращенный вдаль и ниц,

Защищают оговорки

Слабых, чующих ресниц.

Будет он обожествленный

Долго жить в родной стране –

Омут ока удивленный, –

Кинь его вдогонку мне.

Он глядит уже охотно

В мимолетные века –

Светлый, радужный, бесплотный,

Умоляющий пока.

    2 января 1937

Еще не умер ты, еще ты не один,

Покуда с нищенкой-подругой

Ты наслаждаешься величием равнин

И мглой, и холодом, и вьюгой.

В роскошной бедности, в могучей нищете

Живи спокоен и утешен.

Благословенны дни и ночи те,

И сладкогласный труд безгрешен.

Несчастлив тот, кого, как тень его,

Пугает лай и ветер косит,

И беден тот, кто сам полуживой

У тени милостыню просит.

    15–16 января 1937

О, как же я хочу,

Не чуемый никем,

Лететь вослед лучу,

Где нет меня совсем.

А ты в кругу лучись –

Другого счастья нет –

И у звезды учись

Тому, что значит свет.

Он только тем и луч,

Он только тем и свет,

Что шопотом могуч

И лепетом согрет.

И я тебе хочу

Сказать, что я шепчу,

Что шопотом лучу

Тебя, дитя, вручу…

    23 марта – начало мая 1937

Как по улицам Киева-Вия

Ищет мужа не знаю чья жинка,

И на щеки ее восковые

Ни одна не скатилась слезинка.

Не гадают цыганочки кралям,

Не играют в Купеческом скрипки,

На Крещатике лошади пали,

Пахнут смертью господские Липки.

Уходили с последним трамваем

Прямо за город красноармейцы,

И шинель прокричала сырая:

– Мы вернемся еще – разумейте…

    Апрель 1937

На меня нацелилась груша да черемуха –

Силою рассыпчатой бьет в меня без промаха.

Кисти вместе с звездами, звезды вместе с кистями, –

Что за двоевластье там? В чьем соцветьи истина?

С цвету ли, с размаха ли бьет воздушно-целыми

В воздух убиваемый кистенями белыми.

И двойного запаха сладость неуживчива:

Борется и тянется – смешана, обрывчива.

    4 мая 1937

II. Надежда Хазина и Надежда Мандельштам – Осипу Мандельштаму: письма

Милый, милый, как соскучилась…

<17/30 сентября 1919 г.>[18 - Сохранилось не полностью – утрачены половины двух первых листов.]

Милый братик!

От вас ни единого слова уже 3 недели. ‹…› Не знаю, что с собой ‹…›.

Здесь есть журнал, редактор Мизинов[19 - Мизинов Николай Порфирьевич (1896 – не ранее 1932) – поэт; принимал участие в альманахе “Дальние окна”, вышедшем в Киеве приблизительно в октябре 1919 г.], он просит Ваши стихи и разрешение напечатать Ваше имя в списках сотрудников.

Если вы согласны дать, можете телеграфировать мне заглавия стихов, я их дам, а деньги привезу или перешлю Вам.

‹…› Знать, но ничего не писать – глупо. Я ужасно волнуюсь, что что-нибудь случилось, бегаю целые дни за пропуском и ищу вагон, но не знаю, выезжать или нет. На днях пропустила отличную оказию. В смысле денег я улажу дома – сегодня мои имянины, и я получу пару колец, которые продам, будет на дорогу и на месяц – 2 жизни.

Пожалуйста, дайте, наконец, знать ясно, ведь неприятно. Надя Х.

Подробности Вам расскажет Паня[20 - Пастухов Павел Георгиевич (1889–1960) – художник; с ним, вероятно, и было передано это письмо.].

О Гришеньке[21 - Предположительно Григорий Семенович Рабинович, петроградский знакомый О. М., упоминаемый им в очерке “Киев” как “Гришенька Рабинович, бильярдный мазчик из петербургского кафе Рейтера, которому довелось на мгновение стать начальником уголовного розыска и милиции” (см. о нем статью: Лекманов О. “Страховой старичок” Гешка Рабинович: Об одном финском следе в “Египетской марке” Мандельштама // Russian Literature. 2012. Vol. LXXI. Iss. II. P. 217–220).] тоже.

Жду телеграмму.

<конец сентября – начало октября 1919 г.>[22 - Из Киева в Феодосию или Коктебель (вероятно, почтой). Сохранился один лист письма, из-за повреждения текст в начале
Страница 8 из 59

листа связному прочтению не поддается.]

…услыхала, что я <хочу,> вызнавала и сказала, что я свободна, что здесь голод, холод, дороговизна, и что если я не могу быть без вас, то я вольна взять деньги и билет к вам.

Если не смогу сейчас, то <через> неделю, две, три – всё равно. Н.

Только что звонил Илья Григ<орьевич>[23 - Эренбург.] и сказал, что мы сможем ехать в четверг. Если удастся, я выеду в Харьков и в Харькове буду ждать инструкц<ии>, ехать ли в Крым или ждать вас в Харькове. Вы дадите телеграмму на Прокопенко[24 - Вероятно, Александр Петрович Прокопенко – харьковский врач-окулист; поэт и прозаик, участник художественно-артистической жизни Харькова.] или Смирнова[25 - Смирнов Александр Александрович (1883–1962) – филолог-медиевист, с 1911 г. – приват-доцент С.-Петербургского университета. В 1919 г. жил в Харькове, где весной жил и О. М. В Харькове они вместе переводили пьесу Ж. Ромена “Армия в городе”.], или, самое лучшее, выезжайте в Харьков.

Я в Крым не хочу – я хочу вас видеть, а если в Харькове нельзя будет жить, то мы поедем вместе в Киев, – тогда вы сможете прямо к нам заехать – скажете, будто я побоялась ехать одна, и вы мой провожатый.

Милый, милый, как соскучилась. НХ.

<начало октября 1919 г.>[26 - Листок с надорванными краями, что придает ему почти овальную форму; фиолетовый карандаш; старая орфография.]

<Я> ужасно боялась, что с вами случилось, – очень уж страшное было <время>. Но записка такая неопределенная, что я все-таки ничего не знаю о вас. Вы пишете, что собираетесь в Киев, – зачем? Отчего хотите уехать из Крыма? В Киеве скверно, мокро и дорого, и ходят рассказы о Крымских рад<остях>. Я всё время собиралась уехать к Вам, но вначале была возня с пропуском <и> вагоном, теперь с плацкартой ‹…›. <Я> устала ‹…›

‹…› никак не могу без вас. Приезжайте в Киев. Не знаю только, сможете ли вы здесь устроиться. Здесь выходят 5 или 6 газет, несколько журналов, т<ак> ч<то> в денежном отношении будет сносно, но комната и, главное, всякие осложнения. Маккавейский[27 - Маккавейский Владимир Николаевич (1893–1920) – киевский поэт. Погиб в рядах Добровольческой армии в бою под Ростовом. Упоминается в очерке О. М. “Киев”.] уезжает на фронт. Жекулин[28 - Жекулин Николай Сергеевич (1892–1933) – юрист и экономист, директор киевского издательства “Летопись”, с которым, согласно А. Г. Мецу (ПССП. Т. 3. С. 874), О. М. заключил договор на переиздание книги “Камень”, дополненной стихами 1914–1919 гг. Жекулин “сердился” на О. М., вероятно, за невыполнение определенных по договору условий. Впоследствии Жекулин участвовал в боевых действиях на стороне Добровольческой армии, эмигрировал. С 1921 г. преподавал в учебных заведениях Праги, автор ряда научных работ.] в Киеве, они на вас чего-то сердятся в “ Летописи”. А халдейка из “Софиевская 3”[29 - Речь идет о хозяйке кофейни в Киеве на Софиевской ул., где собирались поэты: “Когда пришли белые, карнавал кончился, и кофейня опустела. Хозяйка перестала улыбаться и целыми днями дежурила у дверей, чтобы изловить хоть кого-нибудь из прежних посетителей и выдать белым. Всех, кто принес мгновенный расцвет кофейне с настоящей простоквашей, она считала большевиками и люто ненавидела. Первым ей попался Эренбург, но сумел отвертеться. Он предупредил меня, чтобы я не ходила по Софиевской, но я опять не придала значения его совету. В результате следующей попалась я, и недавно еще улыбчивая хозяйка требовала, чтобы я сказала, где тот, «с кем ты гуляла», потому что именно его она считала главным большевиком и мечтала немедленно растерзать, как терзали перед Думой рыжих женщин, заподозренных в том, что они-то и есть «чекистка Роза»” (Собр. соч. Т. 2. С. 48).] даже причитала, что <если> она вас увидит, то выцарапает в<ам глаза>. Нельзя ли устроиться в Х<арькове>? ‹…›

<13/26 октября 1919 г.>

Милый дружок!

Получила 13 октября телеграмму, отправленную 18 сентября. Здесь холодно и очень беспокойно. Страшно волнуюсь, как вы проедете. Здесь ходят всякие страшные слухи о дороге, я очень трушу и волнуюсь. Посылаю вам письмо с Исааком[30 - Рабинович Исаак Моисеевич (1894–1961) – киевский театральный художник.]. Вы его встретите в Харькове, он вам всё расскажет о том, как мы живем в Киеве. Очень прошу, перед отъездом дайте мне телеграмму, постарайтесь передать письмо. Сейчас дорог каждый день, если решили приехать, приезжайте скорее.

Очень скучаю, здесь страшно скверное настроение и вообще мрак.

Привет А. Э.[31 - Мандельштам Александр Эмильевич (1892–1942), средний брат О. М., сопровождавший его в поездке на Украину и в Крым.], почему вы о нем ничего не пишете? Надя.

19 ноября 1931 г., Москва[32 - АМ. Box 1. Folder 33. Публикуется впервые.]

Нянечка моя родная!

Я так и знала, что ты захворал, и всё беспокоилась, что тебя нет. Голуба моя, что с тобой? Как сердце? Смотри не расхворайся, а главное, не выйди слишком рано и ничего от меня не скрывай. Очень мне грустно, что ты больной. Очень прошу, если к 4 часам поднимется t°, вызови врача. Не запускай. Есть ли деньги? Ко мне даже, если t° упадет – не приезжай – не пущу. Отлежись дома. Позвони (45–20) Коротковой – расскажи про квартиру. Женя тебе расскажет о враче – все анализы дали благоприятный результат – о туберкулезе нет и речи.

Целую тебя.

Нелюша.

Надя.

Целую маму.

23 декабря 1935 г.[33 - Впервые письма 1935–1936 гг. опубл.: Тименчик Р. Об одном эпизоде в биографии Мандельштама // Toronto Slavic Quarterly. 2014. № 47. P. 219–239 (местонахождение оригиналов писем не указано).]

‹…›

Основное дело: я жду Щербакова[34 - Щербаков Александр Сергеевич (1901–1945) – в конце 1935 г. совмещал посты первого секретаря СП СССР и заведующего отделом культурно-просветительской работы ЦК ВКП(б).]. ‹…› На что ориентироваться? На Крым? Мне кажется, да. Пиши мне. Здесь была Н<ина> Н<иколаевна>[35 - Грин (урожд. Миронова) Нина Николаевна (1894–1970) – вдова А. С. Грина.]. Я ее раз видела. Она говорит, что купить дачку – от 11/2 до 3 тысяч. ‹…› Нужно поговорить со Щербаковым. Это я знаю твердо.

Если еще с кем говорить, то только в форме заявления, а это уже сделано тобой. Иначе нельзя.

С работой – Луппол[36 - Луппол Иван Капитонович (1896–1943) – директор Гослитиздата.] очень хочет дать работу, но Данилин[37 - Данилин Юрий Иванович (1897–1985) – историк французской революционной литературы и редактор.] поднял скандал и охаял Мопассана[38 - 3 марта 1935 г. И. К. Луппол подписал с Н. Я. и отсутствовавшим О. М. договор на перевод сборника “Иветта” Г. де Мопассана (для полного собрания его сочинений под общей ред. Ю. И. Данилина и П. Н. Лебедева-Полянского): объем 7,5 п.л., срок сдачи 1 августа 1935 г., гонорар – 150 р. за п.л. при тираже 5000 экз.; издательство обязывалось издать книгу в количестве 10 000 экз.; перепечатка за счет переводчика (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 3. Д. 7. Л. 95–96). В сборник “Иветта” входили одноименная повесть (ее переводил О. М.) и новеллы “Возвращение”, “Покинутый”, “Взгляды полковника”, “Прогулка”, “Махмед-Продувной”, “Сторож” и “Берта” (их переводила Н. Я.). Работа над переводом шла в апреле 1935 г. Этот перевод, подписанный именем Н. Я. Мандельштам (точнее, “Н. Мендельштам”) и под редакцией Б. В. Горнунга, был разрешен Главлитом к набору 22 июня 1937 г. На обложке
Страница 9 из 59

наборного экземпляра стояло: “Москва, 1938”, но света этот том тогда так и не увидел. Переводы Н. Я. пяти новелл из сборника “Иветта” впервые были опубликованы только в ГИХЛе в 1946 г. (позднее переиздавались).]. Их тенденция: упростительство – как раз противоположная тенденции соседнего отдела, на который я делала Маргерита[39 - Имеется в виду переведенный Н. Я. Мандельштам и вышедший в апреле 1935 г. роман Виктора Маргерита “Вавилон” (“Babel”). Сама Н. Я. называла роман “гнусным” (Собр. соч. Т. 1. С. 216). К. Е. Вдовин, сын хозяина квартиры на 2-й Линейной улице, где в 1935 г. жили Мандельштамы, вспоминал, как с гонорара за этот перевод они купили хозяйским детям конструктор (Гордин В. Л. Мандельштамовский Воронеж // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. 1990. С. 56).]. ‹…› Этот Данилин – гадина, каких мало. Но что делать? Очень мелко ссориться с ним. Я просто плюнула.

‹…› Стихи видели Сергей Ант<онович>[40 - Клычков Сергей Антонович.] и Викт<ор> Бор<исович>[41 - Шкловский Виктор Борисович.]. Оба захлебываются. Передала их в “Красную новь”. Мариэтта[42 - Шагинян Мариэтта Сергеевна.] на Кавказе. Асееву не посылала. Рука не подымается. Передали Щербакову. Пастернак знает, что я здесь, но не звонил. Я тоже не звоню. Ну его. В общем, дела очень мало.

‹…›

Не позднее 27 декабря 1935 г.

‹…›

У него[43 - Речь идет о И. К. Лупполе.] свой подход, и он от него в переводе отказаться не может. И переводами он зарабатывать не может. Зарабатывать он может только своим литературным трудом: печатайте стихи, а не критикуйте переводы. Вообще переводчика Манд<ельштама> нет, а есть писатель М<андельштам>. У него шершавый Мопассан? Нет легкости и гладкости. Факт, что нет. М<андельштам> сам не легкий и не гладкий. В чужих шкурах ходить не умеет. Вот я – я переводчица – я умею. Попробуйте только охаять рассказы. А переводческую склоку заводить глупо и мелко. Гораздо лучше признать, что ты плохой переводчик. Мне все предлагают то фунт Малларме, то кило Бодлера. Тут же у Луппола в кабинете предлагают. Я говорю: что вы! Мандельштам абсолютно не умеет переводить стихов. Он 3 сонета Петрарки делал 2 месяца – подзаработал бы по 30 р. 50 к. в месяц. И вы бы забраковали за неточность. Где ему! Он даже Мопассана перевести не сумел. Вы лучше к Колычеву обратитесь или к Бродскому[44 - Колычев (Сиркес) Осип (Иосиф) Яковлевич (1904–1973) и Бродский Давид Григорьевич (1895–1966) – поэты-переводчики.].

Вот стихи его я в “Красную новь” передала, а переводы – это слишком сложно.

Ей-богу, сильнее, чем отстаивать роскошный перевод, требовать справедливости и признания и т<ому> п<одобные> глупости. Они поневоле признают переводчиком меня, а о тебе – должен быть поднят вопрос о твоем печатании во всей глубине. Во всяком случае – никакой псевдо-литературы. Сейчас все вопросы подняты и поставлены с достаточной точностью и остротой.

Так или иначе, получим ответ. Считай, что Старый Крым реален – отличное лето. А там видно будет.

Я, в общем, сейчас собой довольна – сделала и делаю всё, что можно. А дальше – только покориться неизбежности… И жить вместе в Крыму, никуда не ездить, ничего не просить, ничего не делать. Это мое, и я думаю, твое решение. Вопрос в деньгах, но и он уладится.

Может, придется жить на случайные присылы. Тоже лучше, чем мотаться. Правда? Никогда я еще так остро не понимала, что нельзя действовать, шуметь и вертеть хвостом.

‹…›

28 декабря 1935 г.

‹…›

Щербаков просил меня поговорить с Марченко[45 - Марченко Иван Александрович (1902–1941) – секретарь парторганизации СП СССР и помощник секретаря СП по творческим вопросам.]. Дело в том, что Щербаков, по всей видимости, из Союза уходит. Пришла я к Марченко. У него на глазах была поволока, и он молил лишь об одном: отложить свидание до следующего утра, на что я согласилась. Ему, очевидно, нужно подготовиться. Это естественно. Между прочим: письма, т. е. заявления он не получал, очень удивился, узнав о нем, и даже улыбнулся. Но где оно? Он обещал до утра выяснить и высказал предположение, что оно лежит в областном отделе и спит. Это называется “скандал”. Разговор, как он предполагает, будет длинным и серьезным. Любопытно.

‹…›

29 декабря 1935 г.

‹…›

Осюшенька! Сейчас разговаривала с Марченко. Сразу выиграла позицию, как в шахматной игре: он начал разговор с качества стихов – есть, мол, хорошие, есть и плохие. Вот, например, уменьшительное “гудочки”[46 - Из стихотворения О. М. “Наушники, наушнички мои…” (1935).]. Очень не нравится. Я сказала, что ты очень ценишь и интересуешься всякой критикой, что если у него есть сложившееся мнение о стихах, пусть он тебе напишет, но что я решительно отказываюсь разговаривать в этом плане: я жена, не писатель, в стихах недостаточно компетентна. И окончательная оценка твоей работы принадлежит во всяком случае не мне. Он слегка смутился. Очень большое (но плодотворное ли?) внимание к бытовым условиям и к болезни. ‹…› Насчет приезда в Минск он сомневается. С ним легче говорить, чем со Щербаковым, потому что он не отвечает “да”, а говорит сам.

‹…›

2 января 1936 г.

‹…›

Такой богатой, мирной, спокойной и веселой Москвы я еще никогда не видела. Даже меня она заражает спокойствием. ‹…› Вчера видела Всеволода[47 - Вишневский Всеволод Витальевич (1900–1951) – драматург.]. Соня мне звонила 10 раз, пока я собралась зайти (вполне сознательно)[48 - Вишневецкая Софья Касьяновна (1899–1963) – художница, киевлянка, подруга Н. Я. по учебе у А. А. Экстер, первая жена Е. Я. Хазина, брата Н. Я., потом – жена Вишневского.]. Большое впечатление от стихов. Особенно: чернозем, день стоял о пяти головах и венок[49 - Стихотворение О. М. “Не мучнистой бабочкою белой…”.]. Цитируют.

Вернее, он цитирует. Спрашивает, куда я сдала стихи. Расспрашивает. Волнуется, читая заявление.

Он сейчас сильно у дел. Один из заправил. Я ничего его не просила. Наоборот, говорила, что хлопоты – нелепая и ненужная вещь. Он сам взялся выяснить, что могут сделать для тебя, вернее с тобой. Это очень показательно.

Сонька очень мила.

Радуюсь, что не вижу Пастернака.

Вчера в Известиях были его стихи. Чуть ли не после 5 лет молчания. Может, он тоже взыграет, как ты после своей пятил<етки> молчания? Только непохоже.

‹…›

22 октября 1938 г.

Ося, родной, далекий друг! Милый мой, нет слов для этого письма, которое ты, может, никогда не прочтешь. Я пишу его в пространство. Может, ты вернешься, а меня уже не будет. Тогда это будет последняя память.

Осюша – наша детская с тобой жизнь – какое это было счастье. Наши ссоры, наши перебранки, наши игры и наша любовь. Теперь я даже на небо не смотрю. Кому показать, если увижу тучу?

Ты помнишь, как мы притаскивали в наши бедные бродячие дома-кибитки наши нищенские пиры? Помнишь, как хорош хлеб, когда он достался чудом и его едят вдвоем? И последняя зима в Воронеже. Наша счастливая нищета и стихи. Я помню, мы шли из бани, купив не то яйца, не то сосиски. Ехал воз с сеном. Было еще холодно, и я мерзла в своей куртке (так ли нам предстоит мерзнуть: я знаю, как тебе холодно). И я запомнила этот день: я ясно до боли поняла, что эта зима, эти дни, эти беды – это лучшее и последнее счастье, которое
Страница 10 из 59

выпало на нашу долю.

Каждая мысль о тебе. Каждая слеза и каждая улыбка – тебе. Я благословляю каждый день и каждый час нашей горькой жизни, мой друг, мой спутник, мой милый слепой поводырь…

Мы как слепые щенята тыкались друг в друга, и нам было хорошо. И твоя бедная горячешная голова и всё безумие, с которым мы прожигали наши дни. Какое это было счастье – и как мы всегда знали, что именно это счастье.

Жизнь долга. Как долго и трудно погибать одному – одной. Для нас ли неразлучных – эта участь? Мы ли – щенята, дети, – ты ли – ангел – ее заслужил? И дальше идет всё. Я не знаю ничего. Но я знаю всё, и каждый день твой и час, как в бреду, – мне очевиден и ясен.

Ты приходил ко мне каждую ночь во сне, и я всё спрашивала, что случилось, и ты не отвечал.

Последний сон: я покупаю в грязном буфете грязной гостиницы какую-то еду. Со мной были какие-то совсем чужие люди, и, купив, я поняла, что не знаю, куда нести всё это добро, потому что не знаю, где ты.

Проснувшись, сказала Шуре: Ося умер. Не знаю, жив ли ты, но с того дня я потеряла твой след. Не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня? Знаешь ли, как люблю? Я не успела тебе сказать, как я тебя люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе… Ты всегда со мной, и я – дикая и злая, которая никогда не умела просто заплакать, – я плачу, я плачу, я плачу.

Это я – Надя. Где ты? Прощай. Надя.

III. Надежда Мандельштам и о Надежде Мандельштам: письма. воспоминания. очерки. материалы к биографии

В этой жизни меня удержала

только вера в Вас и в Осю.

В поэзию и в ее таинственную силу.

То есть чувство правоты.

    Н. Мандельштам

Вместе: годы с Осипом Мандельштамом

Михаил Кальницкий

Надежда Яковлевна Мандельштам в Киеве

С Киевом связан значительный этап биографии Надежды Мандельштам. Здесь прошли ее детство и юность, здесь она получила гимназическое образование, здесь же состоялось ее памятное знакомство с Осипом Мандельштамом. Ряд событий этого периода освещен в воспоминаниях самой Надежды Яковлевны; многое может быть прояснено и дополнено благодаря различным мемуарным источникам, печатным и архивным материалам.

1

…Жизненный путь Н. Мандельштам начался в Саратове, где она была младшим ребенком в семье Якова Аркадьевича Хазина – крещеного еврея, сына кантониста, присяжного поверенного. Согласно ее воспоминаниям, окончил он “математический факультет, а затем в два-три месяца сдал за юридический. Профессора, пораженные блеском молодого юриста, сразу дали ему какое-то дело, на котором он крупно заработал. Когда я родилась, деньги уже кончались, и священник поэтому посоветовал назвать меня Надеждой. Надежда оправдалась, и отец, бросив Саратов – провинциальный, непромышленный город, – переехал в Киев, где снова стал зарабатывать”[50 - Собр. соч. Т. 2. С. 882.].

Действительно, к концу XIX века в городе на Днепре, где сосредоточилось множество банков, акционерных обществ, фабрично-заводских контор Юго-Западного края Российской империи, существенно выросла деловая активность, увеличился и спрос на адвокатские услуги.

О времени переезда семьи Хазиных в Киев можно судить по спискам присяжных поверенных, опубликованным в ежегодных выпусках “Памятной книжки Киевской губернии” – изданиях губернского статистического комитета. Впервые его фамилия появилась в “Памятной книжке” на 1902 год. Подача материалов для издания осуществлялась предшествующей осенью, из чего можно сделать вывод, что Яков Хазин, скорее всего, стал киевлянином в 1901-м, когда Наде шел второй год.

“Памятные книжки Киевской губернии” содержали часы приема и адреса присяжных поверенных. Так, в выпусках на 1902–1904 годы фигурирует первый из известных киевских адресов Я. Хазина – улица Михайловская, 11. Это доходное здание домовладельца Бориса Цейтлина на одной из центральных улиц сохранилось до настоящего времени.

Следующее место работы и проживания присяжного поверенного Хазина (отмеченное в справочниках за 1905–1907 годы) – дом по улице Пушкинской, 4. Он располагался в усадьбе известного киевского издателя Стефана Кульженко. На улицу выходил корпус с жилыми и офисными помещениями, а во дворе находились типографские помещения. Все эти постройки были уничтожены пожаром во время нацистской оккупации, и теперь на их месте находится послевоенное здание.

Затем, согласно “Памятным книжкам Киевской губернии” на 1908–1912 годы, адресом Якова Хазина был доходный дом владельцев Кистеновых по улице Рейтарской, 25 (сохранился). Любопытно, что позже, в 1913-м, там же поселились молодожены – студент-медик Михаил Булгаков и его первая любовь Татьяна Лаппа.

С периодом проживания в доме на Рейтарской связано воспоминание Надежды Яковлевны о первом встреченном ею человеке по фамилии Мандельштам (точнее, Мандельштамм). Речь идет о почтенном враче-окулисте и еврейском общественном деятеле Максе-Эммануиле Хаскелевиче Мандельштамме, состоявшем в отдаленном родстве с семьей поэта.

Десятилетняя Надя обратилась к нему по странному поводу: “Меня водили к старику проверять зрение, потому что в десять лет мне безумно захотелось носить очки, и я стала жаловаться на глаза. Умный старый врач разоблачил бы любого симулянта, но для этого нужно было догадаться, что симуляция для чего-то нужна. Никто бы не догадался, что девочке с косичками хочется носить очки. Бедный однофамилец моего будущего мужа возился со мной целый час, пока не придумал слабости глазного мускула и не выписал мне очки. Я поносила их с неделю, а следующие завела себе через полвека”[51 - Собр. соч. Т. 2. С. 512.].

Между прочим, потом Н. Мандельштам показывала О. Мандельштаму эту глазную клинику, поскольку оказалось, что он, будучи на отдыхе в Териоках, встречал там старого окулиста. Дом, где жил доктор М.-Э. Мандельштамм, теперь переделан в торговое помещение (нынешний адрес – улица Михаила Грушевского, 8), а отдельное помещение клиники, стоявшее рядом с этим домом, утрачено.

2

Из дома на Рейтарской, 25, Надя впервые пошла учиться. Ее отдали в частную гимназию Аделаиды Жекулиной, находившуюся тогда в наемном помещении на соседней улице Ярославов Вал в доме № 36 (сохранился). Листок с записью о зачислении Хазиной Надежды, православной, дочери присяжного поверенного, в первый класс гимназии Жекулиной в августе 1909 года свидетельствует, что она вполне прилично прошла вступительное испытание. Ей поставили пятерки по Закону Божьему, русскому и немецкому языкам и четверку по математике[52 - ГАГК. Ф. 151. Оп. 1. Д. 112. Л. 32об., 33.].

Не исключено, что гимназия была выбрана родителями Нади просто как ближайшая. Но, с другой стороны, этот выбор вполне соответствовал намерениям Хазина-отца и характеру самой ученицы. Гимназия, которую основала и содержала Аделаида Владимировна Жекулина, заметно отличалась от большинства женских учебных заведений города. А. Жекулина придерживалась собственных педагогических принципов и ориентировалась не на барышень, желающих получить “приличное” образование перед замужеством, а на девушек, рассчитывающих в жизни на собственные силы. В де кабре 1905 года, с разрешения царя Николая II, в ее учебном заведении
Страница 11 из 59

была введена программа мужских гимназий[53 - Кальницкий М. Гимназии и гимназисты. Киев, 2014. С. 253.]. Отличие от обычной программы женских гимназий заключалось прежде всего в изучении латинского языка, что помогало воспитанницам готовиться к овладению юридическими и медицинскими профессиями. Очевидно, это сходилось с планами Я. Хазина на будущее младшей дочери. Ему также должно было импонировать, что гимназия Жекулиной стала одной из первых в Киеве, где в число изучаемых “живых” языков вошел английский (обычно ограничивались французским и немецким). Н. Мандельштам называла своего отца “англоманом”, “потому что Англия, по его словам, была единственной страной, где живут по законам. Диккенса он не признавал – «либеральная сантиментальность». Поэтому мой первый иностранный язык был английским. Ко мне в няньки выписывали англичанок – обычно пасторских дочек. «Они уважают детей», – говорил отец”[54 - Собр. соч. Т. 2. С. 886.].

Позитивными качествами учебного заведения, в которое поступила Надя, были также высокий уровень педагогического состава и доверительные, дружные взаимоотношения в классах. Сплочению способствовали совместные мероприятия, такие, как познавательные экскурсии или загородные пикники.

Позже, в 1919 году, А. Жекулина вынуждена была эмигрировать (ее сыновья участвовали в Белом движении; между прочим, один из них – Николай Жекулин – был связан по издательским делам с О. Мандельштамом). Оставаясь верной своему педагогическому призванию, Аделаида Владимировна организовывала за рубежом русские гимназии. Скончалась она в 1950 году в Бельгии[55 - Российское зарубежье во Франции. 1919–2000: Биографический словарь / Под общ. ред. Л. Мнухина, М. Авриль, В. Лосской. Т. 1. 2008. С. 552.].

Гимназия Жекулиной была однокомплектной, обучались там в основном девочки из интеллигентных семей. Среди одноклассниц Нади отметим Екатерину Кистяковскую – дочь потомственного дворянина Юлия Кистяковского, внучку профессора Киевского университета Александра Кистяковского, принадлежавшую к разветвленному роду украинских ученых и государственных деятелей. В том же классе училась Ольга Бош – старшая дочь профессиональной революционерки Евгении Бош, вынужденной в те годы эмигрировать, оставив двух девочек на попечение бабушки. Можно предположить, что Хазина, уроженка Саратова, поддерживала близкое знакомство с одноклассницей и ровесницей Еленой Браславской, дочерью провизора, также родившейся в Саратове[56 - ГАГК. Ф. 151. Оп. 1. Д. 153. Л. 1об., 2, 6об., 7.].

Добавим еще, что среди учениц младших, по сравнению с Надиным, классов оказались Элла и Адда Войтоловские – дочери известного писателя, журналиста и врача Льва Наумовича Войтоловского. А. Войтоловская потом вспоминала: “Учились мы со старшей сестрой Эллой в гимназии Жекулиной, которая давала аттестат зрелости и в которой латынью занимались пять часов в неделю, больше, чем русским языком, на который отводилось четыре часа”[57 - Войтоловская А. По следам судьбы моего поколения. Сыктывкар, 1991. С. 15, 16.]. К слову, в тех же воспоминаниях отмечено, что в киевской квартире Л. Войтоловского (в доме № 20 по улице Кузнечной, теперь Горького) бывал О. Мандельштам: “Заходил всегда приподнятый, недостижимый и непостижимый Осип Мандельштам, но только к папе”[58 - Там же. С. 15.].

О том, как проходило обучение Нади Хазиной, можно судить по гимназическим документам. Одно время ее успехи были весьма скромны. Так, в шестом классе она удовлетворилась годовыми тройками по всем языкам (русскому, латинскому и трем “живым” иностранным), имела тройку и по алгебре, зато по русской и всеобщей истории получила пятерки[59 - ГАГК. Ф. 151. Оп. 1. Д. 153. Л. 14об., 15.].

К этому времени семья Хазиных уже съехала с Рейтарской улицы. Во второй половине 1911 года они наняли новую квартиру в самом центре города, на углу Крещатика и Институтской улицы[60 - Календарь. Адресная и справочная книга г. Киева на 1912 год. Адресный указатель. – Киев, 1912. С. 191; Памятная книжка Киевской губернии на 1913 год. Киев, 1912. С. 276.]. Угловой участок по Крещатику, 15/2, принадлежал тогда семье крупных киевских домовладельцев Поповых. Непосредственно на две улицы выходил жилой корпус, в котором и поселился Яков Хазин, а смежный с ним дом по фронту Крещатика, тоже принадлежавший Поповым, включал популярное в Киеве кафе “Семадени” и помещение частного театра. Все эти здания были разрушены в 1941 году. Теперь на их месте – свободное пространство, составляющее часть Майдана Независимости.

В 1912-м справила новоселье гимназия Жекулиной. Для нее было выстроено собственное здание по улице Львовской (ныне Артема), 27. В настоящее время оно по-прежнему используется как помещение среднего учебного заведения – киевской школы № 138. Здесь Надежда Хазина в апреле 1917 года держала выпускные экзамены после восьмилетнего обучения. Результаты оказались удачны ми. Конечно, Надя не смогла догнать первых учениц своего класса – круглых отличниц Сарру Готтесман, Ольгу Гринштейн и Ольгу Шольп, удостоившихся золотой медали[61 - ГАГК. Ф. 151. Оп. 1. Д. 190. Л. 233–237.]. Но среди ее итоговых отметок не было ни единой тройки. Почти по всем предметам она добилась оценки “4”. Одну из двух пятерок Надя получила по Закону Божьему, хотя надо отметить, что добрый отец законоучитель Павел Старовойтенко оценил на “отлично” всех без исключения православных выпускниц этого года. Второй высший балл был поставлен Хазиной по законоведению, что для дочери юриста можно считать вполне естественным. 27 апреля 1917 года педсовет гимназии постановил “удостоить аттестата зрелости” 25 воспитанниц – в том числе и Хазину Надежду[62 - Там же. Д. 173. Л. 55об., 56.]. Делопроизводственная копия ее аттестата сохранилась в фонде гимназии Жекулиной Государственного архива г. Киева[63 - Там же. Д. 190. Л. 227, 227об.] (публикуется впервые). На основании этого аттестата выпускница женской гимназии с программой мужских пользовалась правом, которое было, согласно пояснению на обороте, “всемилостивейше предоставлено государем императором”: поступать без экзаменов в женский медицинский институт и другие высшие учебные заведения (т. е. на Высшие женские курсы).

3

Впрочем, тогдашнее время было смутным: уже наступил 1917-й, государь император лишился трона, политическое устройство оказалось неустойчивым, многие учебные заведения переживали реформирование. Так, в университеты, ранее предназначенные только для юношей, начали принимать и девушек. Есть сведения о том, что Надежда Хазина в конце 1917-го – начале 1918 года числилась студенткой юридического факультета Киевского университета Св. Владимира[64 - Фрезинский Б. Университетское личное дело Н. Я. Хазиной // Сохрани мою речь. Вып. 3/2. 2000. С. 258, 259.]. Но именно на те месяцы в городе пришлось несколько переворотов, сопровождавшихся артиллерийскими обстрелами и уличными боями, во время которых занятия не проводились. Ввиду этого к основательной юридической подготовке юная Надя, по сути, не приступала и вскоре оставила университет. Зато в ту пору она увлекалась рисованием и, по ее собственному выражению, “бегала в одном табунке с несколькими художниками”[65 - Собр. соч. Т. 2. С. 39.].

Девушка училась
Страница 12 из 59

у Александры Александровны Экстер – выдающейся художницы-киевлянки, которая была тесно связана с авангардным искусством, общалась в Париже с Пикассо, Браком, Леже и вносила в творческую среду Киева начала XX века подлинно европейское начало. В 1918 году, после смерти мужа, А. Экстер “для существования и пропитания пришлось открыть мастерскую живописи”[66 - Коваленко Г. Ф. Александра Экстер: Путь художника. Художник и время. М., 1993. С. 209.], где она в две смены вела занятия с учениками. Мастерская располагалась в четырехэтажном доме по улице Гимназической (теперь Леонтовича), 1, на участке, который до июня 1918-го принадлежал Экстерам. Н. Мандельштам отметила, что впоследствии А. Экстер отзывалась о ней как о своей ученице[67 - Собр. соч. Т. 2. С. 158.].

В число тех, кто занимался в киевской студии Экстер, входил художник и скульптор Марк Исаевич (Моисей Цалерович) Эпштейн, ровесник Надежды Хазиной, получивший известность как организатор художественной секции Культур-Лиги в Киеве[68 - Папета С. “Формула кровi” (до киiвського перiоду творчостi М. Епштейна) // Хронiка 2000. Випуск 21–22. 1998. С. 316–345; Культур-Лiга. Художнiй авангард 1910-х–1920-х рокiв. 2007. С. 86.]. Вероятно, это он упоминается во “Второй книге” как “мальчик-скульптор по фамилии Эпштейн”, который “жил высоко на Лютеранской улице в барской квартире, покинутой хозяевами”[69 - Собр. соч. Т. 2. С. 43.] и создал в 1919 году бюстовый портрет Нади (судьба этого произведения не установлена).

Из учеников А. Экстер (по сути, реформировавшей отечественное и мировое искусство сценографии) сложилась целая плеяда выдающихся театральных художников: А. Петрицкий, А. Тышлер, Н. Шифрин и ряд других. С ней тесно сотрудничал Исаак Моисеевич Рабинович, совместно с которым Александра Александровна и ее воспитанники работали над театрально-декорационными и оформительскими проектами.

Наиболее масштабным из них было празднование в Киеве Первомая 1919 года – впервые в условиях советской власти. Сама Александра Александровна находилась в тот момент в Одессе, но ее многочисленные студийцы были привлечены к изготовлению и развешиванию всевозможных элементов оформления.

Как рассказала впоследствии Н. Мандельштам: “У нас были жесткие малярные кисти, мы тыкали их в ведра с клеевой краской и размазывали грубыми пятнами невероятные полотнища, которые потом протягивали поперек улицы, чтобы под ними прошла демон страция”[70 - Собр. соч. Т. 2. С. 19.]. Кинорежиссер Сергей Юткевич, свидетель этих киевских событий, вспоминал: “Фасады всех зданий Крещатика и фонарные столбы расцветились полотнами, лозунгами и эмблемами. Получилась гигантских масштабов уличная выставка всех направлений в искусстве с преобладанием, конечно, царивших тогда футуристических, кубистических, супрематических, конструктивистских и других «авангардистских» тенденций, но справедливости ради надо отметить, что все художники искренне и вдохновенно старались, используя приемы народного лубка и национальной орнаментики, пропагандировать революционную тематику и поэтому, в целом, им удалось создать радостную и победную атмосферу Первомайского праздника”[71 - Юткевич С. Шумит не умолкая память // Встречи с прошлым. Вып. 4. 1982. С. 21.].

Центром торжества и праздничного парада оказалась Софийская площадь, на которой в то время размещалась резиденция правительства советской Украины. Посередине площади, рядом с памятником Богдану Хмельницкому, установили временный обелиск в честь Октябрьской революции и фанерную триумфальную арку.

Одним из ключевых мероприятий киевского Первомая была премьера спектакля по пьесе испанского драматурга Лопе де Веги “Фуэнте Овехуна” (“Овечий источник”). Так называлась испанская деревня, жители которой восстали против сеньора, надругавшегося над прекрасной Лауренсией. Постановку специально к празднику подготовил талантливый режиссер Константин Марджанов (Котэ Марджанишвили) на сцене Второго государственного драматического театра УССР им. В. И. Ленина. Этот коллектив был организован на базе бывшего театра “Соловцов”, популярнейшей русской труппы дореволюционного Киева.

В спектакле были заняты ведущие актеры театра: В. Юренева, Н. Светловидов, Н. Соснин и другие. Рисунки декораций и костюмов выполнил И. Рабинович. Согласно воспоминаниям Н. Мандельштам: “Марджанов ставил пьесу испанского классика: деревня взбунтовалась против сеньора, потому что он нарушил старинные права. Народ побеждает, женщины вздымают руки над головами и ритмически поводят боками, актеры кричат хором: «Вся власть советам», а зрительный зал ревет от восторга. Для апофеоза художник Исаак Рабинович придумал неслыханное изобилие: через всю сцену протягивалась гирлянда бутафорских фруктов, овощей, рыбьих и птичьих тушек подозрительно фаллического вида. Овация нарастала. Исаак выходил раскланиваться. Он вел за руку двух сво их помощниц: одна была я, другая – моя подруга Витя, служившая раньше подмалевком у Экстер. Это мы с Витей раскрашивали фруктообразные фаллосы, уточняя форму, халтурно сделанную в бутафорской. Нас забрасывали грудами дешевых киевских роз, и мы выходили из театра с огромными охапками”[72 - Собр. соч. Т. 2. С. 39.].

Быть может, на премьерном первомайском спектакле, уже по окончании сценического действия, возглас “Вся власть советам” и прозвучал, но в режиссерский замысел он, насколько известно, не входил. На самом деле финальная сцена, согласно воспоминаниям актрисы Веры Юреневой – исполнительницы роли Лауренсии, – выглядела так: “Все персонажи двигались к рампе радостные, с криками: «Да здравствует Фуэнте Овехуна!», в зале зажигался и с движением актеров всё разрастался свет”[73 - Спектакль, звавший в бой: Сборник статей и воспоминаний. Киев, 1970. С. 96.]. На зрителей, преимущественно рабочих и красноармейцев, эта постановка с “ударным” финалом производила эффектное впечатление, и они расходились с пением “Интернационала”.

4

Поздним вечером того же 1 мая, когда в Киеве впервые показали “Фуэнте Овехуна”, отмечал свой день рождения Александр Иосифович Дейч – литературовед и деятель театра, в то время сотрудник репертуарного отдела Всеукраинского театрального комитета (Вутекома). Он помогал Марджанову в постановке, снабжал его литературными материалами. Друзья и знакомые Дейча поздравляли его неподалеку от Второго гостеатра, в так называемом Хламе (ХЛАМе) – клубе-кафе художников, литераторов, артистов, музыкантов.

“Хлам” находился в гостинице “Континенталь”, в доме № 5 на улице Карла Маркса, бывшей Николаевской (ныне улица Архитектора Городецкого). Гостиница, основанная в 1897 году, считалась самым фешенебельным и престижным отелем города, она располагала роскошным ресторанным залом в два света. Что же касается “Хлама”, то он занимал скромное подвальное помещение с несколькими столиками, которое обслуживал буфетчик. Клуб действовал, скорее всего, с конца февраля 1919 года. В начале марта было сообщено, что в “Хламе” организованы “ежедневные общие собрания начинающих поэтов и литераторов для совместного чтения новых произведений” – с тем чтобы “помочь молодым силам выйти на литературную
Страница 13 из 59

дорогу”[74 - Киевский коммунист. 1919. 8 марта. № 35.]. Это колоритное заведение упоминается во многих мемуарных источниках; обзор его истории приведен в исследованиях М. Петровского[75 - Петровский М. Городу и миру. 2-е изд. Киев, 2008. С. 254–260.] и М. Рыбакова[76 - Рибаков М. Вулиця Архiтектора Городецького. Киiв, 2007. С. 175–180.].

Среди тех, кто оказался в “Хламе” на дне рождения А. Дейча, была и Н. Хазина. Но в тот же вечер клуб посетил Осип Мандельштам, остановившийся в “Континентале”. Случайная встреча поэта и юной художницы стала для обоих решающим событием. А. Дейч отмечал в своем дневнике, что Мандельштама просили почитать стихи, он “плыл по ритмам” с закрытыми глазами, а “открывая глаза, смотрел только на Надю Х…”[77 - Дейч А. Две дневниковые записи // Сохрани мою речь. Вып. 3. Ч. 2. С. 146.]. Согласно “Второй книге” Н. Мандельштам, “мы легко и бездумно сошлись. Своей датой мы считали первое мая девятнадцатого года”[78 - Собр. соч. Т. 2. С. 40.].

Надежда Яковлевна упомянула “Континенталь” в качестве “главной гостиницы города, куда поселили приехавших из Харькова правителей второго и третьего ранга. Мандельштаму удалось пристроиться в их поезде, и ему по недоразумению отвели отличный номер в той же гостинице”[79 - Там же.]. По-видимому, такая оказия представилась Осипу Эмильевичу благодаря тому, что он некоторое время занимал официальную должность в Отделе искусств Наркомпроса Украины. Еще в начале марта 1919 года киевская пресса сообщила о том, что во временной столице республики – Харькове – “для руководства литературно-художественной жизнью Украины при Отделе искусств образован Всеукраинский Литературный Комитет”; целью его деятельности являлось “создание условий, при которых со всей полнотой и силой могло бы проявиться творчество пролетариата и всего трудового народа”[80 - Киевский коммунист. 1919. 7 марта. № 34.]. Председателем Всеукрлиткома стал харьковский поэт Григорий Петников. При комитете были организованы секции: поэтическая, журналистская, художественной прозы и критики, лекционно-инструкторская, а также бюро пропаганды. Заведующим поэтической секцией назначили О. Мандельштама[81 - Там же. 8 марта. № 35.].

Переехав в Киев наряду с другими столичными учреждениями, Всеукрлитком с апреля 1919 года развернул здесь свою работу, но Мандельштам не принимал в ней заметного участия. Это и неудивительно, если учесть его неприятие конъюнктурного сти хотворчества, отчетливо проявившееся на “вечере стихов” в зале театра “Соловцов”. Все участники вечера подготовили, по словам Н. Мандельштам, “подходящие к случаю стихи с вкрапленными в них лозунгами”, тогда как Осип Эмильевич прочел короткое лирическое восьмистишие из сборника “Камень”, вызвавшее у Надежды Яковлевны ощущение “неуместности этого человека на сцене и несовместимости прочитанного стихотворения с общим состоянием умов”[82 - Собр. соч. Т. 2. С. 322.].

В конце концов О. Мандельштама лишили жилья в “Континентале”. Потом, после окончательного установления советской власти, эта гостиница использовалась для размещения наиболее важных гостей и иностранцев, она действовала вплоть до 1941 года. В начале нацистской оккупации Киева ее здание, занятое штабом гитлеровцев, было взорвано подпольщиками. После войны руины бывшей гостиницы восстановили для учебных помещений консерватории (теперь Национальная музыкальная академия Украины имени П. И. Чайковского)[83 - Кальницкий М. Зодчество и зодчие. Киев, 2012. С. 194.].

Осип с братом Шурой переехали в квартиру Хазиных, в кабинет Надиного отца[84 - Собр. соч. Т. 2. С. 45.]. Окна углового здания выходили, как уже отмечалось, на две улицы – на Институтскую, шедшую в гору, к элитной местности Липки, и на Крещатик, на котором прямо против дома № 15/2 стояла Городская дума (не сохранилась). Нередко за окнами происходили трагические события. На Липках тогда находились помещения Чрезвычайной комиссии – ЧК, занимавшей бывший дворец генерал-губернатора и несколько богатых особняков. Там совершались многочисленные карательные акции, изо дня в день расстреливали осужденных “контрреволюционеров”. Мертвые тела потом перевозили на Лукьяновское кладбище. Н. Мандельштам вспоминала о событиях августа 1919 года: “Под самый конец, когда большевики перед уходом расстреливали заложников, мы увидели в окно ‹…› телегу, полную раздетых трупов. Они были небрежно покрыты рогожей, и со всех сторон торчали части мертвых тел. Чека помещалась в нашем районе, и трупы через центр вывозились, вероятно, за город. Мне сказали, что там был сделан жёлоб, чтобы стекала кровь, – техника еще была наивной”[85 - Там же. С. 45–46.].

В сентябре, после прихода в Киев Добровольческой армии, “бойни” ЧК на Липках и массовые захоронения на Лукьяновском кладбище были обследованы, часть погибших опознали родные и близкие[86 - Киевлянин. 1919. 1 (14) сентября. № 10.]. Впоследствии эти страшные подробности не раз были отражены в эмигрантских публикациях[87 - Мельгунов С. П. Красный террор в России. 1918–1923. М., 1990. С. 114, 127, 128.]. Безусловно, с чекистскими учреждениями Липок связана строка “Пахнут смертью господские Липки” из стихотворения “Как по улицам Киева-Вия…”

5

Если О. Мандельштам выехал из города с группой советских актеров[88 - Собр. соч. Т. 2. С. 46.], очевидно, накануне появления белых, то Н. Хазина осталась с родителями в Киеве при Добровольческой армии и стала свидетельницей всё новых и новых жестокостей войны. Она вспоминала: “Уже без Мандельштама – он успел уехать – город на несколько часов был захвачен красными. Они прорвались к тюрьме и выпустили заключенных, а затем красных выбили и отдали город на разграбление победителям. Жители охраняли дома и при появлении солдат били в медные тазы и вопили. Вой стоял по всем улицам. На улицах валялись трупы. Это было озверение Гражданской войны”[89 - Там же.]. Речь идет о событиях после кратковременного (14–17 октября 1919 года) прорыва красноармейских частей к Киеву. Рассвирепевшие деникинцы, вернувшись, усилили репрессии, в городе происходили погромы, отзвуком которых стала известная передовица В. Шульгина “Пытка страхом”[90 - Шульгин В. Пытка страхом // Киевлянин. 1919. 8 (21) октября. № 37.]. Художественно изложенные подробности этих дней приведены в “Повести о жизни” К. Паустовского[91 - Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 4. М., 1968. С. 668–670.].

Однако связанными с Киевом 1919 года у Н. Мандельштам остались не только мрачные впечатления, но и память о времени, проведенном с О. Мандельштамом, о посещенных ими вместе городских уголках. Одним из них стало подворье Михайловского монастыря: “…Мы «обвенчались», то есть купили возле Михайловского монастыря два синих колечка за два гроша, но, так как венчание было тайное, на руки их не надели. Он носил свое колечко в кармане, а я – на цепочке, припрятав на груди. Чудные вещи продавались на Михайловском подворье! Особенно я любила безобразные круглые гребенки с надписью: «Спаси тебя Бог». Самую круглую и самую безобразную гребенку я получила от Мандельштама вместо «свадебного» подарка и ходила в ней по городу и в «Хлам», потому что была молода и нахальна. Кто бы мог подумать,
Страница 14 из 59

что на всю жизнь мы останемся вместе?..”[92 - Собр. соч. Т. 2. С. 55.]

Впоследствии на монастырском подворье был устроен студенческий городок; Михайловский собор и колокольню в 1930-е годы разрушили (И. Эренбург отметил: “Мне жаль Михайловского монастыря, он хорошо стоял, был милый дворик. Конечно, Андреевская церковь лучше, но зря его снесли…”[93 - Эренбург И. Люди, годы, жизнь: Воспоминания в трех томах. Т. 1. М., 1990. С. 283.]). Но в настоящее время утраченные сооружения воссозданы, монастырь вновь действует.

Рядом с Михайловской обителью расположен живописный старый парк Владимирская горка, отделенный Владимирским спуском от другого места прогулок – Купеческого сада (ныне Крещатый парк). Они буквально нависают над днепровским простором. Здесь Осип Мандельштам и Надежда Хазина побывали в первый же вечер после их первомайского знакомства в “Хламе”: “Отменили комендантский час, и мы большой гурьбой гуляли по Владимирской горке («твоя горка», как это потом называлось). Сошлись мы накануне, уйдя из Купеческого сада, где мой табунок делал выставку народного искусства и почему-то проводил целые ночи, жаря на кострах картошку. Мандельштам запомнил Владимирскую горку, потому что там он мне объяснил, что наша встреча не случайность. Я этого еще не подозревала и очень смеялась его словам”[94 - Собр. соч. Т. 2. С. 277.]. В дальнейшем, бывая в Киеве, О. Мандельштам и Н. Мандельштам старались непременно “сходить на Горку”.

Еще одним запомнившимся местом стала греческая кофейня на Софиевской (точнее, Софийской) улице, где Осип и Надежда часто бывали после закрытия “Хлама”: “В окне кофейни был выставлен плакат «Настояща простокваша только наша». Хозяин молол кофе в огромной мельнице и удивлялся, откуда к нему привалило столько народу, а хозяйка пекла пирожки и всех дарила улыбками. Когда пришли белые, карнавал кончился и кофейня опустела. Хозяйка перестала улыбаться и целыми днями дежурила у дверей, чтобы изловить хоть кого-нибудь из прежних посетителей и выдать белым. Всех, кто принес мгновенный расцвет кофейне с настоящей простоквашей, она считала большевиками и люто ненавидела”[95 - Там же. С. 48.]. В той же кофейне бывал и И. Эренбург (в его воспоминаниях надпись на вывеске звучала как “Настоящий свежий простокваш”), он рассказывал там о своей жизни за границей Надежде Хазиной и ее соученице по студии Экстер – Любови Козинцевой, вскоре ставшей женой Эренбурга[96 - Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. С. 296.]. Очевидно, с этим заведением связано и “псевдовенчание” О. Мандельштама и Н. Хазиной, совершенное Владимиром Николаевичем Маккавейским, киевским поэтом-символистом своеобразного дарования, сыном профессора Киевской духовной академии: “Нас благословил в греческой кофейне мой смешной приятель Маккавейский, и мы считали это вполне достаточным, поскольку он был из семьи священника”[97 - Собр. соч. Т. 2. С. 134–135. С. Руссова истолковала этот акт как “карнавальное кощунство”, почему-то переместив его в помещение “Хлама” (Руссова С. К истории одного кощунства // Маккавейский В. Н. Избранные сочинения. Киев, 2000. С. 248–255).]. Судя по одному из писем Н. Мандельштам, кофейня находилась в доме № 3[98 - ПССП. Т. 3. 2011. С. 605.] (на первом этаже трехэтажного здания, уцелевшего доныне).

После того как О. Мандельштам вынужден был уехать из Киева, он не виделся с Н. Хазиной полтора года. За это время семью Хазиных отселили с Крещатика в другое место, реквизировав часть мебели: “Из квартиры нас выселяла ЧК. Отец подал на нее в суд. Пришел смеясь: «Это не суд, а черт знает что… Наклали в штаны, как только узнали, кто ответчик». Дело он, конечно, проиграл. ‹…› Отец пробовал устроиться в Москве, но заскучал «по мамочке». Да и мама отчаянно звала его к себе. В Киеве он пошел записываться в адвокатуру. У него спросили, знает ли он советское право. Он ответил, что римское право изучил за две недели, «а на ваше мне и двух часов хватит…». В этом он был неправ: на изучение советского права и жизни не хватит. А он мог бы уже знать: в Москве ходил по судам и возвращался, ахая от удивления: «Что это: бред или суд?» В защитники его не приняли, и слава богу. Если бы приняли, он бы быстро погиб – отрезал бы правду-матку, и каюк”[99 - Собр. соч. Т. 2. С. 884–885.].

Новую квартиру Хазины получили неподалеку от прежней – по улице Меринговской, 3/1, угол Новой (теперь соответственно улицы Заньковецкой и Станиславского), в бывшем доходном доме Израиля Герчикова. Впрочем, всю доходную недвижимость к тому моменту национализировали. Пятиэтажное здание сохранилось до настоящего времени.

6

При первой же возможности, узнав новый адрес Н. Хазиной, О. Мандельштам приехал к ней в Киев весной 1921 года. Буквально накануне Хазиных опять переселили – однако в пределах того же дома, “в нижнюю квартиру, где отвели комнаты моим роди телям”[100 - Собр. соч. Т. 2. С. 47.]. Этот адрес – “Новая ул., уг. Меринговской, д. 1/3, кв. Хазина” – потом фигурирует в переписке О. Мандельштама[101 - ПССП. Т. 3. С. 388.]. Из Киева Осип и Надежда уехали вместе, чтобы оставаться рядом до последней роковой черты.

Еще не раз после этого они приезжали сюда[102 - Там же. С. 883–889.], останавливаясь у Хазиных. Так, в марте 1922 года был зарегистрирован их брак в Киевском загсе (который находился тогда в помещении Губисполкома – бывшей Городской думы на Крещатике[103 - Весь Киев в кармане: Справочная и адресная книжка на 1922–23 гг. Харьков, 1922. С. 2.]). Их сопровождал один из здешних друзей, поэт Бенедикт (Бен) Лившиц. Н. Мандельштам вспоминала: “Один раз мы явились слишком поздно – барышня уже собирала манатки и красила губы, готовясь смотаться. Бен со свойственным ему дурацким остроумием, которое он в душе считал раблезианским, уговаривал барышню повременить и совершить «бракосочетание», потому что «молодым не терпится». Она посмотрела на нас опытным, холодным взглядом и сказала: «знаем мы» и «подождут до завтра»… Лишь на следующий день мы получили бумажку”. Потом эту “бумажку”, необходимую для оформления проезда по железной дороге, молодожены потеряли…

В конце 1923 года Н. Мандельштам приехала с мужем к родителям, и они вместе встретили Новый год. Вероятно, об этом посещении идет речь в строках: “Я вижу вокзальную площадь холодного Киева, но не помню, как мы добрались до родительского дома. Может, уже изредка ходили трамваи. Только слышу стук в дверь и как она открылась. Родители встретили нас, будто мы явились с того света. Уехать значило кануть в вечность”[104 - Собр. соч. Т. 2. С. 100, 102.]. К слову, в то время железнодорожные пассажиры пользовались в Киеве временным, неказистым и неудобным, деревянным вокзалом; новое (существующее) вокзальное здание было завершено постройкой лишь в 1932 году.

Следующая встреча Мандельштамов с Киевом пришлась на май 1926-го. О. Мандельштам написал тогда известный очерк “Киев” и бывал в театре “Березiль” под руководством Леся Курбаса, занимавшем помещение бывшего театра “Соловцов”, буквально в нескольких шагах от жилья Хазиных.

Очередной приезд О. и Н. Мандельштамов в Киев состоялся в декабре 1928 года. Еще в дороге почувствовав недомогание, Надежда Яковлевна надолго слегла. К счастью, в то время
Страница 15 из 59

ведущим специалистом-хирургом Киевского медицинского института была давняя знакомая О. Мандельштама – первая отечественная женщина-профессор Вера Игнатьевна Гедройц (в 1929–1930 годах заведовала в институте кафедрой факультетской хирургии[105 - Макаренко И. М., Полякова И. М. Биографический словарь заведующих кафедрами и профессоров Киевского медицинского института (1841–1991). Киев, 1991. С. 26.]). Она была и способным литератором, писала лирические стихи, в 1910-е годы входила в состав “Цеха поэтов”. После месяца подготовки на постельном режиме Н. Мандельштам поместили в больницу (по-видимому, речь идет о хирургическом стационаре в бывшем комплексе факультетских клиник Киевского университета по бульвару Тараса Шевченко, 17), где В. Гедройц в январе 1929-го благополучно прооперировала ее по поводу аппендицита[106 - ПССП. Т. 3. С. 472, 473.].

Дореволюционное “барское” благосостояние семьи Хазиных давно осталось в прошлом. Осип Эмильевич сообщал в письме к отцу: “Родители Нади люди совсем беспомощные и нищие. В квартире у них холод, запущенность. Связей никаких”[107 - Там же. С. 473.]. Между тем у О. Мандельштама в Киеве появились надежды на постоянную, неплохо оплачиваемую работу. При содействии Исаака Бабеля он рассчитывал устроиться редактором-консультантом на Киевскую киностудию, в перспективе шла речь и о редактировании здесь же нового русскоязычного литературного журнала[108 - Там же. С. 474, 475.]. Впрочем, эти планы так и не осуществились – очевидно, из-за печально известной тяжбы о переводе “Тиля Уленшпигеля”, которая настроила против Мандельштама официальные советские структуры. Из Киева снова пришлось уехать.

А уже в следующем, 1930 году под посещениями города на Днепре была подведена черта. В феврале скончался Яков Аркадьевич Хазин. Надежда Яковлевна поехала на похороны отца, потом (до марта) пробыла в Киеве вместе с матерью – Верой Яковлевной Хазиной, и впоследствии В. Хазина переехала к Мандельштамам.

Вспоминая много лет спустя о Киеве (в котором с середины 1920-х годов проводилась активная “украинизация”), Н. Мандельштам отмечала: “Моя столица не Киев, а Москва: ведь мой родной язык – русский”[109 - Собр. соч. Т. 2. С. 101.]. Однако город своей молодости и любви она никогда не забывала. Свидетельство тому – обилие киевских эпизодов, заполнивших яркие страницы мемуаров Надежды Яковлевны.

Павел Нерлер

Надежда Яковлевна Мандельштам в Струнине и Шортанды

1

С первой же киевской встречи в 19-м году 1 мая стало для Осипа Мандельштама и Надежды Хазиной сакральной датой. Они вспоминали ее и в 38-м, в 19-ю годовщину киевской “помолвки”, в снежной западне Саматихи. “Ночью в часы любви я ловила себя на мысли – а вдруг сейчас войдут и прервут? Так и случилось первого мая 1938 года, оставив после себя своеобразный след – смесь двух воспоминаний”[110 - Собр. соч. Т. 1. С. 584.].

Под самое утро 2 мая постучали энкавэдэшники и разлучили их уже навсегда. “Мы не успели ничего сказать друг другу – нас оборвали на полуслове и нам не дали проститься”[111 - Там же. С. 456.]. Так торопили и так спешили, что увезли Осипа Эмильевича даже без пиджака!

Сопровождать мужа хотя бы до Москвы жене на этот раз не разрешили: срок действия сталинского “чуда” 1934 года уже истек.

Только 6 или 7 мая Надежда Яковлевна сумела выбраться из Саматихи. И, по-видимому, сразу же после этого выехала в Калинин, где начиная с 17 ноября 1937-го по 10 марта 1938 года в пятистенной избе на 3-й Никитинской ул., 43, в доме рабочего-металлурга Павла Федоровича Травникова и его жены Татьяны Васильевны, они с Осипом снимали комнату.

В Калинине она забрала корзинку с рукописями: примерно половина архива Мандельштама, вторая половина была в Ленинграде у С. Б. Рудакова. Н. Я. понимала, что такой же “налет” неизбежно предпримут и органы, но сумела опередить и без того перегруженный аппарат НКВД. Два сотрудника областного управления НКВД – Недобожин-Жаров и Пук – также побывали у Травниковых, но только 28 мая 1938 года и без особого результата.

Из Калинина – через Москву и Саматиху – начинался уже крестный путь Осипа Мандельштама навстречу гибели у Тихого океана.

Ее собственный “крутой маршрут” после ареста и смерти мужа прошел через несколько промежуточных станций: Струнино – Шортанды – снова Калинин – Муйнак – Ташкент – Ульяновск – Чита – Чебоксары – Таруса – Псков.

Первые две из них (между ними были еще Москва и Ленинград) вобрали в себя те самые восемь месяцев 1938 года, что отделяли арест Мандельштама от его смерти.

Всмотримся попристальнее в эти восемь месяцев[112 - Основными источниками нам послужат воспоминания Н. Я. и ее переписка с Б. С. Кузиным.].

2

Всё это время Н. Я. прожила на положении “стопятницы”[113 - “Стопятницы”, “стоверстницы” – те, кому было запрещено проживать в Москве и не ближе, чем в 100 км от нее.].

Самой первой и долгой станцией оказалось Струнино.

Кто-то посоветовал ей попытать счастья устроиться по Ярославской дороге – той самой, по которой ежедневно шли на восток эшелоны с осужденными: тайная надежда встретиться с мужем хотя бы взглядами через зарешеченное окно тоже присутствовала в этом выборе.

Она начала с Ростова Великого: “…в первый же день я встретила там Эфроса[114 - Абрам Маркович Эфрос (1888–1954) был арестован в конце августа 1937 г. и в начале 1938 г. выслан на трехлетний срок в Ростов Великий. Судя по воспоминаниям Н. Д. Эфрос, его вдовы, режим пребывания был достаточно мягким.]. Он побледнел, узнав про арест О. М., – ему только что пришлось отсидеть много месяцев во внутренней тюрьме. Он был едва ли не единственным человеком, который отделался при Ежове простой высылкой. О. М., услыхав за несколько недель до своего ареста, что Эфрос вышел и поселился в Ростове, ахнул и сказал: «Это Эфрос великий, а не Ростов…» И я поверила мудрости великого Эфроса, когда он посоветовал мне не селиться в Ростове: «Уезжайте, нас здесь слишком много…»”[115 - Собр. соч. Т. 1. С. 434–435.]

Но неудача обернулась удачей: “В поезде, на обратном пути, я разговорилась с пожилой женщиной: ищу, мол, комнату, в Ростове не нашла… Она посоветовала выйти в Струнине и дала адрес хороших людей: сам не пьет и матом не ругается… И тут же прибавила: «А у нее мать сидела – она тебя пожалеет…» Поезда были добрее людей Москвы, и в них всегда догадывались, что я за птица, хотя была весна и кожух я успела продать. ‹…› …Я сошла в Струнине и отправилась к хорошим людям. С ними у меня быстро наладились дружеские отношения, и я рассказала им, почему мне понадобилась «дача» в стоверстной зоне. Впрочем, это они и так поняли.

А снимала я у них крылечко, через которое никто не ходил. Когда начались холода, они силком перетащили меня в свою комнату, загородив мне угол шкафами и простынями: «Чтобы вроде своей комнатки было, а то в общей ты не привыкла…»”[116 - Собр. соч. Т. 1. С. 435.]

Когда-то Иван Грозный охотился в этих диких местах и “приструнивал” из мушкета дикого зверя. Но и в 1938 году Струнино Владимирской области – маленький рабочий поселок, ставший в том же году даже городом, – на самом деле решительно ничем не отличался от деревни. Особенно летом, когда у хозяев
Страница 16 из 59

и корова на выпасе, и огород, а в речке Пичкуре рыба, которую можно ловить хоть корзиной, а в лесу малина, которую можно набирать “профессионально” – двух-трехлитровыми банками.

Впрочем, шальная рыба и сезонная ягода не лучшая основа рациона. “Хозяева заметили, что мне нечего есть, и делились со мной своей тюрей и мурцовкой. Редьку там называли «сталинским салом». Хозяйка наливала мне парного молока и говорила: «Ешь, не то совсем ослабеешь». ‹…› А я носила им из лесу малину и другие ягоды”[117 - Там же. С. 436.].

3

Хотя и нельзя было Н. Я. находиться в Ленинграде (не только в Москве!), но пришлось. Почти весь июнь она провела у постели умирающей от рака старшей сестры Ани, а когда она умерла, проводила ее – втроем: с братом Женей и Анной Ахматовой – в последний путь. Простилась и с “дедом” – Эмилем Вениаминовичем: тот радовался снохе и плакал, но возмущался старшим и непочтительным сыном, не могущим приехать к нему, умирающему! Умер дед очень скоро, 11 июля, – в больничной грязи, в отчаянном одиночестве и обиде, и тоже от рака.

Отчаяние было знакомо и самой Н. Я.: “Мне кажется, что я не успела сказать Осе, как я его люблю…”[118 - Из письма Б. С. Кузину от 1 июля (Кузин. С. 539).] Иногда оно сменялось всплесками надежды (“Может быть, еще когда-нибудь увижу и расскажу Осе, как я его ждала… Может, мы еще посидим втроем за столом”[119 - Из письма Б. С. Кузину от 8 июля (Кузин. С. 540).]), но отчаяние било сильнее и явно брало верх: “Что Осю я не увижу никогда – я знаю, но понять этого не могу”[120 - Из письма Б. С. Кузину от 17 июля (Кузин. С. 542).].

“Оси нет в Москве. Не знаю, услышу ли я еще что-нибудь о нем. Вряд ли… Для Оси прошу только быстрой и хоть легкой смерти”[121 - Из письма Б. С. Кузину от 10 сентября 1938 г. (Кузин. С. 543).]. Эта цитата – из письма от 10 сентября, а седьмого (или восьмого?) сентября простучал по струнинским стыкам и мандельштамовский эшелон. Но никто – ни он в вагоне, ни она снаружи – ничего не заметил.

В середине сентября ссыльный Борис Кузин – самый близкий друг и собеседник четы Мандельштамов – пригласил Н. Я. к себе (именно пригласил, а не позвал). К себе – это в прижелезнодорожный поселок Шортанды близ казахской Акмолы[122 - Примерно в 60 км от Акмолинска (ныне Астаны). В годы освоения целины на базе этой опытной станции был развернут Казахский НИИ зернового хозяйства (ныне им. А. И. Бараева).], куда он и сам попал лишь в середине 1937 года на правах ссыльного и в качестве сотрудника сельскохозяйственной опытной станции. Шортанды, однако, не были альтернативой Струнину уже потому, что слишком далеко были от справочной НКВД на Кузнецком мосту, 22.

А Н. Я., наезжая в Москву два раза в месяц и всякий раз не более чем на пару дней (дольше было бы уже рискованно), первым делом шла в эту справочную. Из полученных там ответов она знала и о переводе Мандельштама с Лубянки в Бутырку (“Ося переменил квартиру”[123 - Из письма Б. С. Кузину от 25 августа 1938 г. (Кузин. С. 542).]), и об отправке его эшелона (“Оси нет в Москве”). Возможно, что однажды ей удалось раздобыть и адрес пересыльного лагеря, мимо которого Мандельштам не проехал бы, и тогда она отправила ему в лагерь письмо[124 - Получение из дома письма или телеграммы засвидетельствовал В. Л. Меркулов (Нерлер П. Осип Мандельштам и его солагерники. М., 2015. С. 204.) Если так, то пришло оно после 7 ноября – “Дня письма”, когда и сам О. Э. написал и отправил домой письмо (см. ниже). Получи он письмо от Нади раньше, наверняка бы упомянул в своем. Но может быть, Меркулов видел в руках поэта телеграмму, отправленную Е. Я. Хазиным 15 декабря? Теоретически это было еще возможно – в случае если телеграмму доставили быстро. В 11-м бараке, как и во всем лагере, был в это время карантин по сыпному тифу, и хоть Меркулов как лагерная обслуга и имел в них доступ, но сам О. Э. был уже крайне слаб (Con amore. С. 451–504).].

В Москве Н. Я. приходилось многое сносить, но едва ли не самым тяжелым для нее было насильственное “общение” с близкими, особенно с братом и невесткой. “Мне гораздо легче одной, – писала она Кузину. – Одна я как будто с Осей. Не так остра разлука. ‹…› Любой разговор в Москве «вообще» или «об искусстве» (чего не переношу до слез) ощущается, как измена”[125 - Из письма Б. С. Кузину от 25 августа 1938 г. (Кузин. С. 543).].

Но Москва была и оставалась необходимостью. В каждый приезд Н. Я. понемногу редела мандельштамовская библиотека, чем, собственно, и оплачивалось струнинское жилье. Когда раритеты закончились и жить окончательно стало не на что, пришло понимание того, что нужно искать и находить иные, более надежные способы пропитания и существования.

Иными словами – подумать о работе и зарплате. “Хозяин мой был текстильщиком, хозяйка – дочь ткачихи и красильщика тканей. Они очень огорчались, что я тоже впрягусь в эту лямку, но выхода не было, и когда на воротах появилось объявление о наборе, я нанялась в прядильное отделение. Работала я на банкоброшальных машинах, которые выделывают «ленту» из «сукна». По ночам я, бессонная, бегала по огромному цеху и, заправляя машины, бормотала стихи. ‹…› Восемь ночных часов отдавались не только ленте и сукну, но и стихам”[126 - Собр. соч. Т. 1. С. 436.].

С 30 сентября по 11 ноября 1938 года она проработала тазовщицей прядильного комбината “5-й Октябрь” в городе Струнино Владимирской области. Знай себе подставляй жестяные “тазы” под размолотую белоснежную вату-сукно, лентой вылезающую из банкоброшальных машин. Оплата повременная – 4 р. 25 коп. в день[127 - Расчетная книжка № 585 (АМ. Box 3. Folder 104. S. 1. Item. 594–595, 625).], месячный заработок – между 115 и 200 рублями.

Струнино стало для Н. Я. опытом погружения в рабочую среду и самой настоящей солидарности трудящихся: “Относились ко мне хорошо, особенно пожилые мужчины. Иногда кто-нибудь заходил ко мне в цех и протягивал яблоко или кусок пирога: «Ешь, жена вчера спекла». В столовой во время перерыва они придерживали для меня место и учили: «Бери хлёбово. Без хлёбова не наешься». На каждом шагу я замечала дружеское участие – не ко мне, а к «стопятнице»…”[128 - Собр. соч. Т. 1. С. 437.].

Работа многое изменила в образе жизни Н. Я. 10 октября она признавалась Кузину: “…Я живу неподвижно. До сих пор жила своей бедой – мыслями об Осе. Сейчас меня разлучила работа с моим горем – единственным моим достоянием”.

По контрасту с конкретными московскими родственниками далекий и всё же немного абстрактный Кузин становился всё ближе и всё насущнее.

“Милый Борис! ‹…› Я знаю, что вы единственный человек, который разделяет мое горе. Спасибо вам, друг мой, за это”[129 - Из письма Б. С. Кузину от 20 сентября 1938 г. (Кузин. С. 544).]. Или: “После Оси вы мне самый близкий человек на свете”[130 - Из письма Б. С. Кузину от 14 октября 1938 г. (Кузин. С. 547). Эту фразу сам адресат подчеркнул.].

Упомянутая уже тема личной встречи – в Струнине ли, в Шортанды ли – поселилась в переписке с сентября. 20 сентября: “Что касается до моего приезда – я конечно приеду. Но когда? Сейчас я буду ждать письма[131 - Не свидетельство ли это того, что Н. Я. сама написала письмо О. Э.?]. Думаю, что не дождусь. Через сколько времени я поверю в то, что его не будет? Просто
Страница 17 из 59

не представляю…”[132 - Из письма Б. С. Кузину от 20 сентября 1938 г. (Кузин. С. 544).] А вот из письма от 14 октября: “Я к Вам обязательно приеду. ‹…› По всей вероятности, это будет в апреле. ‹…› Я боюсь, что мы никогда не увидимся. И я боюсь встречи. Ведь мы оба, наверное, стали другими за эти годы. Мы не узнаем друг друга”[133 - Мандельштамы переписывались с Кузиным, но не видели его с весны 1934 г., то есть более четырех лет (О. Э. был арестован в 1934-м, а Кузин – в 1935 г.).].

22 октября она написала свое последнее письмо мужу. Но – отчаявшись – не отправила его.

Настроением и стилистикой письмо это[134 - См. наст. издание, с. 50–51. Оригинал письма сохранился в АМ. Но есть читатели, оспаривающие аутентичность письма, полагающие, что это не более чем позднейшая стилизация. И письма Н. Я. к Кузину, в их глазах, – лучшее доказательство их правоты (см.: Shtatland E. Последнее письмо или последний миф “Второй книги” // К 40-летию “Второй книги” Надежды Мандельштам: великая проза или антология лжи? [Блог] 2013. 29 декабря. URL: http://nmandelshtam.blogspot.ru/ (http://nmandelshtam.blogspot.ru/)). В моих же глазах – наоборот: именно в контексте этой переписки письмо Н. Я. погибающему мужу приобретает свою подлинную и истинно трагическую высоту.] словно бы часть ее переписки с Кузиным – переписки, некогда столь привычной и столь дорогой всем трем корреспондентам.

4

На ноябрьские праздники Н. Я. ездила в Москву. Вернулась в Струнино, по-видимому, только в четверг, 9 ноября[135 - В страшный день Хрустальной ночи!], ибо занаряжена была в ночную смену.

В ту же ночь, а может быть, и в пятницу (впрочем, не исключена и суббота) в цех вошли “…двое чистеньких молодых людей и, выключив машины, приказали мне следовать за ними в отдел кадров. Путь к выходу – отдел кадров помещался во дворе, в отдельном здании – лежал через несколько цехов. По мере того как меня вели по цехам, рабочие выключали машины и шли следом. Спускаясь по лестнице, я боялась обернуться, потому что чувствовала, что мне устроили проводы: рабочие знали, что из отдела кадров нередко увозят прямо в ГПУ.

В отделе кадров произошел идиотский разговор. У меня спросили, почему я работаю не по специальности. Я ответила, что у меня никакой специальности нет. ‹…› Чего от меня хотели, я так и не поняла, но в ту ночь меня отпустили, быть может, потому, что во дворе толпились рабочие. Отпуская меня, спросили, работаю ли я завтра в ночную смену, и приказали явиться до начала работы в отдел кадров. Я даже подписала такую бумажку…”

Судя по тому, что в Принстонском архиве сохранилась струнинская трудовая книжка Н. Я., именно так Н. Я. и поступила – пришла в понедельник в отдел кадров, уволилась и уехала. Но сама Н. Я. дорисовывает иную картину:

“К станкам в ту ночь я не вернулась, а пошла прямо домой. Хозяева не спали – к ним прибежал кто-то с фабрики рассказать, что меня потащили «в кадры». Хозяин вынул четвертинку и налил три стакана: «Выпьем, а потом рассудим, что делать».

Когда кончилась ночная смена, один за другим к нашему окну стали приходить рабочие. Они говорили: «Уезжай», и клали на подоконник деньги. Хозяйка уложила мои вещи, а хозяин с двумя соседями погрузили меня на один из первых поездов. Так я ускользнула от катастрофы благодаря людям, которые еще не научились быть равнодушными. Если отдел кадров первоначально не собирался меня арестовывать, то после «проводов», которые мне устроили, мне, конечно бы, не уцелеть…”[136 - Собр. соч. Т. 1. С. 438.]

Э. Штатланд, посвятивший всевозможным “разоблачениям” Н. Я. специальный блог, не поверил в этот рассказ, усомнившись в реальности такой демонстрации солидарности со стороны текстильщиков в адрес незнакомой им интеллигентной тазовщицы. Сомневаюсь в его достоверности и я.

Но не соглашусь с тем, что такая “новелла” – чуть ли не операция прикрытия якобы для оправдания побега именно в Шортанды, о котором Н. Я. в своих книгах даже не упоминает.

Несомненно одно: в Струнине Н. Я. укрывалась и укрылась от калининских “голубчиков” (так называет она гэбэшников за их голубые околыши и фуражки). После того как фабричный отдел кадров заинтересовался ею (так ли театрально, как с парой чистеньких молодчиков, отключающих ночью машины ради прогулки с Н. Я. по цехам, или как-то менее театрально), оставаться здесь стало небезопасно. Нужно было еще раз перепрятаться, чтобы укрыться от голубчиков уже струнинско-владимирских.

Но где? Москва и Питер отпадают. Оставалось всего два места на земле, где ее, беженку, не попросили бы назавтра же вон, как это сделала семья брата арестованного Бена Лившица с его женой и сыном. Эти два места: Воронеж с “Ясной Наташей” и Шортанды с человеком, некогда разбудившим Мандельштама своей дружбой.

От Наташи уже давно не было писем, но, даже если бы и были, Н. Я. всё равно предпочла бы Шортанды, куда уже мысленно собиралась – правда, не раньше апреля[137 - См. в письме Кузину от 14 октября 1938 г. (Кузин. С. 547).].

Во “Второй книге” она пишет о Струнине и обо всей ситуации так: “Оттуда я тоже вовремя ускользнула. Меня не нашли и не стали искать, потому что я была иголкой, бесконечно малой величиной, одной из десятков миллионов жен десятков миллионов сосланных в лагеря или убитых в тюрьмах”[138 - Собр. соч. Т. 2. С. 603.].

О том, куда она ускользнула, Н. Я. сочла за благо не написать.

Знали об этом только брат с невесткой, Осин брат Шура с женой и Шкловские (путь в Шортанды пролегал через Москву, разумеется). Даже подружке Эмме, щадя ее “стародевичье воображение”, Н. Я. предусмотрительно ничего не сказала. Сказала уже потом, но не уточняла, когда это было[139 - Ср. упоминание у Э. Г. Герштейн: “Надя ездила к нему в Казахстан, где он работал в совхозе, кажется, агрономом” (Герштейн. С. 214).]. А та сама не догадалась, иначе бы откомментировала Надин “адюльтер”!

5

В Шортанды Н. Я. пробыла месяц или больше, вернувшись в Москву только накануне самого Нового года.

В ее отсутствие произошло то, из-за чего она так не хотела уезжать. Из-под Владивостока пришло Осино письмо – самая настоящая, без натяжек, весточка с того света. Вообще-то допускались отправка и получение до двух писем в месяц. Но других писем Мандельштам, кажется, и не писал[140 - Разве что товарищу Сталину, о чем О. М. говорил как-то своему солагернику Д. Маторину. Наверное, с напоминанием, что ему, Сталину, пора уже его, Мандельштама, выпускать – как это между ними уже давно заведено и принято. История, правда, умалчивает, где именно такие письма бросали в печку – во Владивостоке, Магадане или всё же в Кремле.].

Написанное примерно 7 ноября[141 - Con amore. С. 489–491.], переваренное цензурой и отправленное из лагеря 30 ноября, оно достигло Москвы, судя по штемпелю, 13 декабря.

Значит, к адресату было доставлено 14 декабря:

“Дорогой Шура!

Я нахожусь – Владивосток, СВИТЛ, 11-й барак. Получил 5 лет за к.р.д. по решению ОСО. Из Москвы, из Бутырок этап выехал 9 сентября, приехали 12 октября. Здоровье очень слабое. Истощен до крайности. Исхудал, неузнаваем почти. Но посылать вещи, продукты и деньги не знаю, есть ли смысл. Попробуйте все-таки. Очень мерзну без вещей.

Родная Надинька, не знаю, жива ли ты, голубка моя. Ты, Шура,
Страница 18 из 59

напиши о Наде мне сейчас же. Здесь транзитный пункт. В Колыму меня не взяли. Возможна зимовка.

Родные мои, целую вас. Ося.

Шурочка, пишу еще. Последние дни я ходил на работу, и это подняло настроение. Из лагеря нашего как транзитного отправляют в постоянные. Я, очевидно, попал в «отсев», и надо готовиться к зимовке.

И я прошу: пошлите мне радиограмму и деньги телеграфом”[142 - Оригинал письма ныне в Принстонском университете, вместе с основной частью АМ.Копия, сделанная, по-видимому, тогда же адресатом – Александром Эмильевичем, была отправлена Жене – младшему брату О. М., в архиве которого и сохранилась.].

Прочтя и перечтя письмо, Шура бросился со Старосадского на Страстной, к Евгению Яковлевичу. Он-то и отправил Осе 15 декабря денежный перевод и “глупую”, по словам Н. Я., радиограмму: мол, не волнуйся, Надя под Москвой. Тогда же телеграмма ушла и в Шортанды, где подействовала скорее расслабляюще: Ося жив!

Надя, однако, не бросилась сломя голову в Москву, а приехала только под Новый год – не позднее 28 или 29 декабря. Встречать 1939-й Надя пошла не к своему брату, где невестка собирала художнический бомонд, а к Осиному: даже неутихающий семейный скандал между Шурой и Лелей казался ей, против “бомонда”, музыкой.

…Посылку во Владивосток с теплыми вещами и салом Женя без Нади отправлять не стал. Это сделала уже она сама – 2 января 1939 года, а между тем самого Оси уже шесть дней как не было в живых!..

6

Весь январь и первую половину февраля 1939 года Н. Я. провела в Москве без прописки, что было опасно: нарушения паспортного режима было достаточно и для “своего” срока.

Через Виктора Шкловского и каких-то журналистов из “Правды” до нее дошел разговор, якобы имевший место в начале нового года в ЦК. Аппаратчики качали головой и говорили, что у Мандельштама, оказывается, и не было никакого дела, и это все ежовские штучки и ежовые рукавички, намекая на перегибы снятого в декабре наркомвнудела. Новелла фантастическая, но Н. Я., поверив, сделала и другой вывод: так говорят только о покойниках[143 - Собр. соч. Т. 1. С. 468–469.].

Между тем земля стала полниться слухами о чуть ли не остановке Большого террора и либерализме нового наркома в пенсне. И 19 января 1939 года Н. Я. написала Берии дерзкое заявление с наглым требованием – или освободить мужа, или привлечь к ответственности и ее, как постоянную свидетельницу и участницу его жизни и работы.

Но до 30 января она еще не знала наверняка, что освобождать было уже поздно и некого.

В этот день[144 - Сама Н. Я. датировала это 5 февраля – днем публикации в газетах указа о награждении орденами и медалями писателей. Однако Кузину о смерти Мандельштама она написала еще 30 января (Кузин. С. 564), и тем же днем датировано письмо Э. Герштейн Ахматовой с той же новостью (Герштейн. С. 56).] принесли повестку из почтового отделения у Никитских ворот, откуда Женя отправлял во Владивосток почтовый перевод, а Н. Я. – посылку. Возвращая посылку, почтовая барышня пояснила: “За смертью адресата”[145 - По другой версии, это был денежный перевод – с такой же припиской.].

С этого мига и началась ее, Надежды Яковлевны Мандельштам, новая – вдовья жизнь.

О том, как именно она началась, рассказано в одном из ее последних писем Харджиеву:

“В день, когда я получила обратно посылку «за смертью адресата», я зашла сначала к своему брату Жене и тыкалась как слепая по светлому коридору, не находя двери. Узнав о посылке, они мне сказали, что у Лены сейчас будут люди по делу (режиссеры!), и я ушла (попросту выгнали). Во всей Москве, а может, во всем мире было только одно место, куда меня пустили. Это была ваша деревянная комната, ваше логово, ваш мрачный уют. Я лежала полумертвая на вашем пружинистом ложе, а вы стояли рядом – толстый, черный, добрый – и говорили: – Надя, ешьте, это сосиска… Неужели вы хотите, чтобы я забыла эту сосиску? Эта сосиска, а не что иное, дала мне возможность жить и делать свое дело. Эта сосиска была для меня высшей человеческой ценностью, последней человеческой честью в этом мире…”[146 - Об Ахматовой. С. 299 (письмо от 28 мая 1967 г.); см. об этом же с. 169–170.]

Придя в харджиевской комнате в себя, Н. Я. сделала последнее и, наверное, единственное, что не могла не сделать в этот день, – написала в Шортанды:

“Боря, Ося умер. Я больше не могу писать. Только – наверное придется уехать из Москвы. Завтра решится. Куда – не знаю. Завтра Женя напишет. Надя.

Я не пишу – мне трудно”[147 - Кузин. С. 564. Возможно, в тот же день она написала и в Воронеж, Наташе Штемпель. А сообщить в Ленинград – Ахматовой и Рудакову – она попросила Эмму Герштейн. Та была в Ленинграде, вернулась через несколько дней и сразу же приехала в Марьину Рощу, к Харджиеву. Еще через несколько дней А. А. прочла: “У подружки Лены родилась девочка, а подружка Надя овдовела” (Герштейн. С. 56; подружка Лена – это Елена Константиновна Гальперина-Осмеркина, девочка – ее дочь Лиля, родившаяся 30 января 1939 г.).].

Назавтра Н. Я. попробовала прописаться на месяц в своей же квартире – у матери, на правах ее гостя. Но бдительный Костырев парировал такую угрозу: дочку-нелегалку вызвали в милицию и предложили собраться и уехать.

Между тем через положенное время пришел ответ из Шортанды[148 - AM. Box 3. Folder 103. Item 14. Одно из двух писем Б. С. Кузина к Н. Я., не уничтоженных ею.]:

“Милая Надежда Яковлевна!

Нынче получил ужасную весть от Вас. Мне тяжело невыносимо. Только нынче, может быть, я понял, как мне был лично дорог бедный Осип. Здесь я даже не могу никому рассказать об этом горе, и оно меня разрывает. И для Вас, и для меня было бы лучше, если бы мы узнали это, когда Вы были у меня. Если бы можно было отслужить по нем панихиду. До чего всё это страшно. Но ведь ждать можно было только этого. И как хотелось надеяться на хороший конец. Вы знаете, что я стоек в несчастьях. Но нынче, быть может, в первый раз я с сомнением посмотрел на все свои надежды.

И все-таки, я прошу Вас – держитесь. Не делайте никаких глупостей. Помните, что я Вам говорил. Мы не имеем права судить сами, нужна ли наша жизнь зачем-нибудь. Наш долг стоять, пока нас не прихлопнет судьба. Берегите себя. Если моя дружба над Вами не имеет силы, то этого требует память об О. Я говорю это Вам с совершенным убеждением. Я не всегда верю своему уму. Но совесть у меня крепкая. Она меня не может обмануть. То, что я Вам говорю, – только от совести.

В феврале, вероятно, моя комната будет занята. Перебейтесь чем-нибудь месяц. Потом приезжайте ко мне. Хотите – останьтесь у меня совсем. Хотите – поживите в гостях. Считайте вместе со мной, что О. был мой второй несчастный брат. О. знал мою верность. Мне кажется, и он понимал, что мы с ним встретились не совсем случайно. Он был бы рад, если бы мог знать, что Вы поселились у меня. И Вам не будет трудно жить у его и Вашего друга.

Целую Вас, бедная Наденька. Ваш Борис К.”

Это было именно дружеское письмо и братское приглашение от человека, их искренне любившего – и мертвого О., и его бедную Н., человека, готового поделиться с ней последним и сделать всё для того, чтобы смягчить уже полученный удар. Но это не было предложением руки и сердца
Страница 19 из 59

(последнее у Бориса Сергеевича было уже занято). Бедная же Надежда Яковлевна, понемногу приходящая в себя, кажется, не уловила или проигнорировала этот нюанс. Она явно воспряла духом и стала благодарно собираться в Шортанды – полагая, что про “погостить” или “насовсем” она решит (или они решат) на месте. В этот-то “нюанс” она и врезалась в конце апреля – фронтально, лоб в лоб – и рассвирепела. Но их дружба-любовь была из прочных материалов, она разбилась не насмерть, а так, чтобы воскреснуть и уже в мае встать на костыли, а потом, когда затянулись раны, растянуться еще на десятилетие, оставив по себе пронзительную эпистолярную память.

О первой, она же последняя, поездке Н. Я. в Шортанды и даже о том, что Н. Я. была влюблена в Кузина, я слышал задолго до выхода книги Б. С. Кузина и Н. Я. Мандельштам[149 - Con amore. С. 734, 736. Об этом рассказывала мне и Э. С. Гурвич, вдова Шуры.]. “Тому не быть, трагедий не вернуть!..” – эта замечательная книга, вышедшая в 1999 году, обнажила искрящий на стыках нерв этого сюжета и словно возвращала нас в поле античной трагедии и шекспировского накала страстей.

“Я не хочу, чтобы после моей смерти гадали, были вы моим любовником или нет”[150 - Из письма Кузину от 8 июля 1939 г. (Кузин. С. 593)], – писала Н. Я. Кузину в мае 1939 года и требовала вернуть ей свои письма для уничтожения (и ее можно понять). И если бы Кузин тогда поддался ее напору[151 - Замечу, что и сама Н. Я., когда Евгений Эмильевич, младший брат О. Э., попросил ее отдать адресованные ему письма брата (однозначно компрометирующие его), не колеблясь отказала ему.] или если бы их уничтожила Ариадна Валерьевна Апостолова – вдова Кузина (которую тоже можно было бы понять), или если бы издатель и соста витель книги 1999 года не отважились публиковать их так, как они были написаны, то сведения о поездке, рано или поздно просочившись, оставили бы по себе какое-то обывательское послевкусие, как от какой-то низменной (да еще, мол, в такой момент!) измены.

Со временем восторжествовала бы бытовая – плоская – версия событий, на которую столь падка так называемая женская проницательность. И достался бы этот трагический дуэт рукам, либо трясущимся от ненависти и морализаторства, либо лоснящимся от ханжества и пошлости – с “вердиктами” наподобие этого: “…Известно, что Надежда Яковлевна пыталась устроить свою личную жизнь еще в то время, когда муж находился в заключении…”[152 - Обоймина Е., Татькова О. Мой гений – мой ангел – мой друг: музы русских поэтов XIX – начала XX века. М.: ЭКСМО, 2005. С. 584.]

Вольно же святошам, читая чужие – уж не для их-то глаз точно – письма, морщить лобики и корить Н. Я. за разные нестыковки и за то, что в кратком общении и откровенном, искреннем обмене мыслями и чувствами с близким по духу человеком она черпала силы и находила как утешение, так и отчаяние.

Письма Надежды Мандельштам к Борису Кузину – это пространство трагедии, стихия, но еще и непреднамеренная и остросюжетная проза!

Проза не меньшая, чем воспоминания, а по мне – так и вовсе лучшая ее проза!

Кочевые сороковые и пятидесятые

“Место в сердце”, Или “В чем секрет вечных дружб”: из писем Э. Г. Герштейн Н. Я. Мандельштам

(Публикация и вступительная заметка П. Нерлера)

Эмма Григорьевна Герштейн воспринимается сегодня читателями как едва ли не основной оппонент Н. Я. Мандельштам и разоблачительница ее книг. Выведенная уже в “Воспоминаниях” Н. Я. не в самом привлекательном виде, после “Второй книги” Эмма Герштейн ощутила себя не только обиженной, но и оклеветанной. На книги Н. Я. она отозвалась “Мемуарами” (первое издание вышло в 1986 году в Париже, второе – в 1998 году в Санкт-Петербурге), где она не только ответила на обвинения себе и другим (в частности, Б. Рудакову), но и сама выступила со встречными исками к своей обидчице. При этом она не щадила и Осипа Эмильевича, “выводя на чистую воду” и его. Ответы Эммы Григорьевны явно проигрывали текстам Надежды Яковлевны, а ее контроткровения (про Надины “кривые ноги” и эротические практики) вызывали только улыбку: Н. Я. и не скрывала, что свой зачет по сексуальной революции сдала еще в Киеве, даже до знакомства с О. М. Но, быть может, самое неприятное в мандельштамиане Э. Герштейн – это ее попытка вывести стихи Мандельштама напрямую из того, что она только что разоблачила. Как аналитик мандельштамовской поэзии она потерпела полное фиаско, зато породила группу ценителей и подражателей.

Публикуемые здесь письма показывают совершенно иную фазу их отношений – фазу искренне дружескую, начавшуюся знакомством в 1928 году в академическом санатории “Узкое”. Казалось бы, фазе этой впору закончиться в августе 1946 года – после отказа Эммы Григорьевны от хранения части рукописей О. М., переданных ей для этого Н. Я. через Ахматову, возвращавшуюся в Ленинград из Ташкента через Москву[153 - См. наст. издание, с. 92–93.]. Но это не так – дружеские отношения отнюдь не пресеклись, и в середине 1950-х годов Н. Я. ставила Эмму в один ряд со своим возлюбленным братом и его женой[154 - См., например, в письмах Н. Я. к Шкловским-Корди, наст. издание, с. 118.].

Публикуемые письма Эммы Герштейн напрямую свидетельствуют и вовсе о безоблачной дружеской атмосфере, царившей между адресатами в 1940-е годы: общие друзья для перемывания косточек, общие темы и проблемы, общие шутки и щебечущий тон, Эмме Григорьевне, впрочем, дающийся не без труда.

Оригиналы писем хранятся в Принстоне: АМ. Box 3. Folder 102. Items 7, 8 и 10. Интересная деталь: во всех публикуемых письмах – лакуны (четыре последние странички в письме 1943 года и по одной в письмах 1944 и 1946 гг.).

Благодарю Е. Мачерет за помощь в подготовке этой публикации.

    Павел Нерлер

7 июня 1943 г.

Дорогая Надичка!

Я поняла, в чем секрет вечных дружб. Для старого друга остается в сердце место, которое никем уже занято быть не может. Старый друг незаменим. Но когда проходят какие-то решающие периоды, старый друг уже не может отвечать на наши новые движенья. (Те самые “новые движенья души”, на которые уже не отвечает Елена Константиновна[155 - Осмеркина, жена художника А. А. Осмеркина.], и которые Вас так рассмешили в одном из моих последних писем. Вы – неисправимая злюка.) Кстати, новые движенья души вовсе не новые: они старые. Но близкое соседство милых сердцу друзей временно мешает им жить.

Так вот, дорогая Надюша, я Вас помню всегда. Утрату Осипа, а частично и Вас (по территориальному признаку) я ощущаю так, как если бы это случилось вчера. Никогда ничего подобного уже не будет.

Но если бы мы с Вами встретились, вероятно, сейчас же пошло бы в ход взаимное недовольство и раздражение. Что за манера, например, постоянно говорить колкости, или со злорадством рассматривать морщины и седины своей же подруги, или делать там всякие намеки сексуального содержания?

Или опять же выказывать демонстративное равнодушие к своей работе и сухо отчитываться в письмах: служба. А вот только теперь я узнаю от Елены Михайловны[156 - Фрадкиной.], что Вы занимаетесь детской художественной самодеятельностью.

Имейте в виду, что если бы мы с Вами встретились, я бы всего этого не потерпела
Страница 20 из 59

и поучала бы Вас самым менторским тоном.

Вот я свела с Вами счеты, и мне стало легче на душе.

Разлука все-таки приучает к добродушию. Зато с Еленой наши редкие встречи почти всегда кончаются злой и непоправимой ссорой. Так как в моей анкете значится, что я литературовед, то я процитирую Пушкина:

Враги его, друзья его

(Что, может быть, одно и то же)

Его честили так и сяк.

NB. Цитату, конечно, надо было начинать отсюда:

Врагов имеет в мире всяк,

Но от друзей спаси нас, боже!

Уж эти мне друзья, друзья.

Об них недаром вспомнил я.

Если Елена при своей невероятной худобе, замученности детьми, хозяйством, службой и мужем[157 - У Осмеркиных были две дочери.], при своем предельном нервном расстройстве еще способна к живой злости, она, вероятно, тоже повторяет эти строки, адресуя их ко мне, безнадежно не чувствуя стиха и великолепно произнося русскую речь своим чудным неизменяющимся голосом.

Другой мой старый друг – Николай Иванович.

Он был у меня один раз. Тем не менее мы общаемся гораздо чаще. Он звонит мне по телефону неизвестно откуда. И тут говорится всё самое главное.

Однажды он позвонил, чтобы многозначительно сказать: “я Вас помню”[158 - Далее разрыв текста (листы 5–8 отсутствуют).].

‹…› мне подробно рассказать с тем, чтобы я описала Вам. Но вот, такой разговор не состоялся, и я даю только схему.

Дорогая Надичка, приведу еще одну цитатку: “Однажды к нам приехала совершенно чужая особа, девушка лет сорока, в красной шляпке, с острым подбородком и злыми черными глазами. Ссылаясь на происхождение из местечка Шавли, она требовала, чтобы ее выдали в Петербурге замуж”[159 - Цитата из “Шума времени” О. Мандельштама.].

Именно так явилась я недавно к Шкловскому и, ссылаясь на то, что я была у него однажды с Анной Андреевной, стала требовать, чтобы он провел меня в Союз писателей (ибо рекомендации Эйхенбаума, Бродского, Цявловского и Ираклия[160 - Андроникова.] мне не помогли, и мне отказали.)

С этих пор я от времени до времени робко звоню ему по телефону и напоминаю о себе.

Видя мою застенчивость, обусловленную, конечно, мыслью об этой ехидной цитате, Шкловский наконец мне сказал. “Вы не стесняйтесь. Звоните”. Вот завтра я опять буду ему звонить.

Что из этого выйдет, не знаю, но Шкловский решил мне помочь. Про рекомендации, к<оторы>е мне написали, он сказал, что это “стихи в прозе”, и сам написал мне такую, что ее надо хранить как автограф и целовать перед смертью.

Интересно знать, почему Евг<ений> Як<овлевич> перестал мне писать. Потому ли, что он рассердился на мое последнее письмо, где я его уверяла, что славы ему не будет? Опять же не без литературной цитаты из Чехова. Или это письмо не дошло? Всё равно, надо бы написать тоже, знаете ли, Евгений Яковлевич, “чего”*-с… Тут-то я и запнулась. Больше ничего написать не могу.

Целую всех. Эмма. * См. стр. 5[161 - Страница, на которую ссылается Э. Г. Герштейн, не сохранилась (весьма вероятно, что Н. Я., готовя архив к передаче на Запад, сама изъяла некоторые листы).].

6 мая 1944 г.

Милая Надюша!

Я думала, что скоро увижусь с Анной Андреевной, да и Вам должен был быть послан вызов[162 - Вызов Н. Я. так и не был послан.]. Но вот А. А. не едет, а Чагин[163 - Чагин (Болдовкин) Петр Иванович (1898–1967) – как и.о. директора Гослитиздата (1939–1946) отвечал и за вопросы, связанные с вызовом писателей из эвакуации.] болен, и, насколько мне известно, от этого вопрос о Вашем вызове остается открытым.

За это время случилась еще одна печальная для меня смерть. Сергей Борисович[164 - Рудаков.] убит в бою 15 января 1944 года. Я не хотела Вам об этом сообщать, предполагая скоро увидеть лично. С трудом представляю себе существование Лины Самойловны[165 - Л. С. Рудакова-Финкельштейн, вдова С. Б. Рудакова.], для которой весь смысл жизни был в муже. Она живет пока в Свердловске у своего двоюродного брата и служит в Ленинградской обсерватории. Когда этот институт (не знаю точно названия) вернется в Ленинград, она захватит мать и вернется с нею домой.

‹…›[166 - Лист 2 отсутствует.]

Евгения Яковлевича вижу редко. Он по вечерам топит печку и готовит обед. Так как у него нет телефона, то я раза два заходила к нему невзначай. Елена Мих<айловна> очень мила, но мне было скучно.

Правда ли, что Вы готовите диссертацию? Какую? Очень интересуюсь.

Напишите мне поскорее. Скучно переписываться, когда между письмами полуторамесячные промежутки. Поэтому совсем не пишу.

Когда же приедет Анна Андреевна?

Целую Вас и А. А.

Переписываетесь ли Вы с Борис<ом> Сергеевич<ем>[167 - Кузиным.]? Где он? Как он? Эмма.

Если А. А. всё же приедет, то мой телеф<он> В1-43-39.

2 февраля 1946 г.

Милая Надя!

Благодарю Вас за внимание.

Мама с удовольствием ела компот, а я растрогалась, когда услышала от Эдика[168 - Бабаев Эдуард Григорьевич (1927–1995) – литературовед, мемуарист. Познакомился с А. А. Ахматовой и Н. Я. в Ташкенте.] “трубку мира”, описание Бориса Сергеича[169 - Кузина.] с его руками ниже колен и любовью к Баху и Оффенбаху, ваши словечки и манеры.

Конечно, когда нет движения вперед, нет перемен, то иногда трудно бывает общаться как раньше тому, кто стал совсем иным, но есть и великая прелесть в этой устойчивости, найденной раз навсегда манере жить и дикой настойчивости, и жадности к жизни. Вероятно, вы все-таки поняли, что речь здесь идет

‹…›[170 - Лист 2 отсутствует.]

<Та>шкент, хотя для Вас, мне кажется, это была бы большая радость.

Прелестный мальчик! Но комнатный и поэтому шляпа.

Женя уверяет, что перетащит Вас вскоре в Москву. Мне думается, что это довольно реально, в силу того, что Елена Михайловна тоже считает это нужным.

Вероятно, Вы знаете, что ему, т. е. Вашему брату, теперь лучше, он уже выходит по делам. Когда он был болен, я его иногда навещала.

Анна Андреевна всё собирается в Москву и всё не едет. Говорят, что она переменилась до неузнаваемости. Лева живет с ней и счастлив.

Была в Москве Лина Самойловна. Ее горе неописуемо, ибо без Сергея Борисовича она ничто, у нее нет жизни, кроме быта, в котором она очень нормально обращается. Ее адрес: Колокольная, д. 11, кв. 6. Напишите ей, не теряйте с нею связь, а то она и к Анне Андреевне не зашла ни разу, и совсем оторвалась от всех, кроме меня.

Елена Константиновна развелась с Осмеркиным.

Елена Михайловна зарабатывает массу денег уроками, но у нее нет квартиры, и кожа на лице ее жесткая, грубая, как бывает у предельно измученных женщин.

Я совершенно седая, что очень уродливо.

Желаю успеха. Эмма.

Софья Богатырева

Шесть писем из Ульяновска: Письма Н. Я. Мандельштам С. И. Бернштейну (1950–1952)

Бомба замедленного действия

21 августа 1946 года в газете “Правда” появилось недельной давности “Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 года № 274, п.1 г” под названием “О журналах «Звезда» и «Ленинград»”. Все эти аббревиатуры, таинственные номера и литеры ничего не говорят нынешним поколениям, да и нами, старшими, подзабыты, равно как и зловещий смысл бумажки не каждому понятен в наши дни. А бумажка была еще какая зловещая! Недаром готовить начали загодя, еще весной, в апреле, придерживали на манер бомбы замедленного действия, по ходу дела меняли цель – “Новый
Страница 21 из 59

мир” на “Звезду” и “Ленинград”, однако взрывать или нет – о том речи не шло: какие могут быть размышления, когда удар задуман “лично товарищем Сталиным”?

Нажать на спуск приказали Андрею Жданову, что он, послушный, и сделал, тем обеспечив себе ни в малой степени не заслуженное им бессмертие. “Жданов был просто назначенный докладчик, – разъяснил позднее Никита Хрущев. – Что ему велено было сказать, то он и сказал”[171 - Мемуары Н. С. Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 4. С. 62–63.]. Озвучил, как теперь говорят, монаршую волю. А монаршая воля была: осадить!! В войну невыносимо пришлось всем, а если кто и благоденствовал, то уж точно не из верных “четвертому сословию” – в мандельштамовском понимании термина. Они ее вынесли, и вот следовало их, выживших, возомнивших себя не винтиками – людьми, чуть ли не гражданами, отошедших от многолетнего страха, заново припугнуть.

Бомбу взорвали.

…Помню, как отец, скривив губы на сторону, словно с долькой непереносимо кислого, вяжущего рот лимона во рту, каким-то не своим, а более высоким, ненатуральным “деланым” голосом читал вслух эту мерзость, ждановский доклад, у нас на даче и какой тяжелой была для меня эта сцена, и как я всё порывалась сбежать к ровесникам, к ребятам, что звали с волейбольной площадки, но чувствовала, что нет, почему-то нельзя, надо терпеть и чтение выдержать до конца.

Из событий, вызванных взрывной волной, для нашей темы важен один эпизод, а именно тот факт, что в результате публикации “Постановления” Эмма Григорьевна Герштейн вернула Надежде Яковлевне Мандельштам хранившиеся у нее автографы и машинопись непечатавшихся поздних стихов Осипа Мандельштама. Н. Я. как раз находилась в Москве – приехала на каникулы из Ташкента, где в то время преподавала в тамошнем университете.

Эмма Герштейн “…притащила мне перед самым моим отъездом папку со стихами О. М., оставленную ей Ахматовой, – вспоминает Надежда Яковлевна в «Третьей книге». – Взять с собою эту папку я не рискнула ‹…›. Отложить отъезд я не могла – с трудом добытый билет был у меня в руках, и я уже опаздывала к началу учебного года. В моем положении это могло быть использовано, чтобы выгнать меня и лишить хлеба – того самого черствого хлеба, который мне давала служба. Я крепко выругалась, схватила папку и побежала к Сергею Игнатьевичу Бернштейну. Он жил недалеко от меня ‹…› Сергей Игнатьевич выслушал меня и взял папку. Она пролежала у него и у его брата Сани Ивича[172 - Ивич-Бернштейн Игнатий Игнатьевич (псевдоним: Александр Ивич; 1900–1978) – писатель, критик, литературовед.] все опасные годы послевоенного периода”[173 - Собр. соч. Т. 2. С. 857.].

Отвлекшись на борьбу с Гитлером, Сталин временно перестал воевать со своим народом, в частности оставил в покое вдову поэта. В эвакуации, в Ташкенте, Н. Я. смогла соединить в своих руках большую часть стихов и прозы Осипа Мандельштама. “Я сначала спокойно держала их у себя, отдавая на хранение только «альбомы», но брали их, впрочем, неохотно. ‹…› Но к концу войны атмосфера стала сгущаться”[174 - Там же. С. 854–855.]. В ответ на сгущение атмосферы, встревоженная явными признаками слежки, Н. Я. собирает стихи Мандельштама – автографы и машинопись, а также записи, в разное время сделанные ею, и передает их Анне Андреевне Ахматовой, когда та покидает Ташкент. Анна Андреевна улетела в Москву 15 мая 1944 года, вместе с нею туда переместилась большая часть архива Осипа Мандельштама. Привезенные ею бумаги Анна Андреевна поместила у Эммы Герштейн, где они и находились в течение двух последующих лет.

Вот эту-то папку и “притащила” она Надежде Яковлевне к явному ее неудовольствию: “…до поезда оставалось несколько часов, когда внезапно ко мне пришла Эмма Герштейн. Она испугалась постановления и напечатанной в тот день статьи против Орлова[175 - Орлов Владимир Николаевич (1908–1985) – литературовед, в 1956–1970 гг. – главный редактор “Библиотеки поэта”.] за какую-то книжку о Блоке. С Орловым Эмма “сотрудничала”, то есть незадолго до этой статьи собирала для него материал или что-то вроде этого. Ей показалось, что статья угрожает ей невероятными бедами. В ее трусости, надо сказать, не было ни малейшего здравого смысла. Гибель прошла гораздо ближе к ней, когда уничтожили семью Канелей (так, что ли?), к которой был очень близок отец Эммы. Это, в сущности, была его вторая семья. Но тогда Эмма почему-то не испугалась. Она принимала на свой счет только литературные катастрофы – с Мандельштамом, Ахматовой и даже неприятности Орлова”[176 - Собр. соч. Т. 2. С. 857.].

Высказывание раздраженное, тон неприятно брюзгливый, высокомерный (чего стоит одно лишь небрежное, сквозь зубы процеженное “так, что ли?” о погибшей семье), не хотелось бы цитировать этот пассаж, однако, в надежде ничьей памяти не оскорбив, считаю нужным его привести: пользуюсь поводом сказать, что в поведении Эммы Герштейн вижу проявление не трусости, а чувства ответственности за доверенные ей духовные ценности. Не так ли поступала сама Н. Я., передавая в надежные руки рукописи Осипа Мандельштама, ту же самую драгоценную папку?

В августе 1946-го она вручила ее Сергею Игнатьевичу Бернштейну.

Фонетик и фанатик. Вопросы фонологии……………

Выбор хранителя не был случайным, и то, что он жил неподалеку, если и облегчало дело, но не решало его. Сергей Бернштейн (1892–1970) – выдающийся лингвист, один из основателей ОПОЯЗа, создатель теории звучащей художественной речи, архива фонографических записей декламации поэтов и исполнителей, работ в области экспериментальной фонетики и фонологии, истории литературного языка и стилистики – с Осипом и Надеждой Мандельштамами был знаком издавна, с петроградских-ленинградских времен. Напомню, что Сергей Бернштейн – это тот “фонетик и фанатик”, как называли его коллеги и ученики, который в 1919-м создал в Институте живого слова фонетическую лабораторию, а в 1923-м в Государственном институте истории искусств – Кабинет изучения художественной речи, КИХР, и на протяжении десяти лет, с 1920-го и до середины 1930-го, записал на восковые валики чтение приблизительно ста поэтов-современников, в том числе Александра Блока, Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама, Андрея Белого, Валерия Брюсова, Максимилиана Волошина, Михаила Кузмина, Бенедикта Лившица, Николая Гумилева, Сергея Есенина, Владимира Маяковского, Владимира Луговского, Анатолия Мариенгофа, Владимира Пяста, Ильи Сельвинского, Федора Сологуба, Сергея Третьякова и, кроме того, художественное чтение актеров-декламаторов и рецитации устной народной поэзии.

Имя Сергея Бернштейна чаще всего связывают именно с тем, что он (и только он один!) зафиксировал в 1920-е годы их голоса. Однако записи не были самоцелью: они требовались для постановки и разработки проблем звучащей поэтической речи, в частности так называемой “произносительно-слуховой филологии”, фонологической концепции, заинтересовавшей молодого ученого. Ее создатели, Эдвард Сиверс и его последователи, утверждали, что в каждом стихотворном тексте заложены факторы его произнесения, то есть стихотворение или поэма допускает лишь один-единственный правильный способ чтения вслух,
Страница 22 из 59

а кому, как не автору, владеть этим секретом? С помощью фонографических записей стихотворений в авторском исполнении Бернштейн изучал тембр и высоту голоса, акценты и паузы, их связь с синтаксисом, семантической структурой и в процессе работы всё дальше отходил от положений и методов “произносительно-слуховой филологии”, пока не пришел к полному их отрицанию, к выводу, что “«закон исполнения» в стихотворении не заложен; и даже более того, что нет единого закона исполнения какого бы то ни было стихотворения; для всякого стихотворения мыслим целый ряд не совпадающих между собой и в то же время эстетически законных декламационных интерпретаций. Произведение поэта лишь обусловливает известный замкнутый круг декламационных возможностей”[177 - Бернштейн С. И. Стих и декламация // Русская речь. Новая серия I. Л., 1927. С. 40.].

В стихотворении может быть заложен эмоциональный стиль речи. “Так объясняется проповеднический пафос декламации А. Белого, ораторский пафос в контрастном сочетании с разговорным стилем в декламации Маяковского, стиль слегка взволнованной дружеской беседы в декламации Кузмина, стиль сдержанно-эмоционального повествования, свойственный декламации Блока. Но насыщенный ораторский пафос Есенина, театрально-трагический пафос Мандельштама, стиль скорбного воспоминания у Ахматовой надо признать особенностями декламации этих поэтов в большей степени, чем их поэзии”[178 - Бернштейн С. И. Эстетические предпосылки теории декламации// Сб. Поэтика. Временник Отдела словесных искусств ГИИИ, 3. Л., 1927. С. 44.].

Чтение Осипа Мандельштама особенно интересовало Сергея Бернштейна, он пристально изучал своеобразие интонационной и мелодической манеры его декламации, измерял тончайшие оттенки высоты ударений, повышений и понижений голоса, интервалов между слогами; задолго до появления компьютерной графики чертил при помощи вертикальных и наклонных линий графическую схему, чтобы передать на бумаге модуляции голоса поэта.

“По коридорам, по огромной Елисеевской кухне бродил с гордо закинутой головой Осип Мандельштам, бормотал, а иногда и звонко-певуче произносил строки стихов – они рождались у него всегда на ходу – и утверждал их ритм движениями руки, головы”, – вспоминал впоследствии младший брат С. Б., мой отец[179 - Ивич-Бернштейн И. И. Заметки о Доме искусств (Семейный архив).]. А в беседе с В. Д. Дувакиным рассказывал: “Совершенно необыкновенно читал Мандельштам. Он читал певуче. Причем, когда он читал стихи, это сопровождалось движениями головой и опусканием кулака – не помню, правой или левой руки”. – “Как будто он качал насос?” – уточнял обстоятельный Виктор Дмитриевич. “Да. Это было какое-то такое действие… оно выражало затрудненность поэзии. Что поэзия…” – Отец запнулся, выбирая слово, а Дувакин подсказал: “Нелегкое дело?” – “Да”, – отозвался рассказчик и продекламировал в мандельштамовской манере:

Сегодня дурной день:

Кузнечиков хор спит,

И сумрачных скал сень –

Мрачней гробовых плит.

Дувакин на основании услышанного заметил, что “чтение Мандельштама, как вы его сейчас показали, все-таки в пределах скандирующей поэтической манеры”, но отец продолжал настаивать на своем, повторяя: “Это было певуче”, и припомнил, как звучало в устах Мандельштама “Я не увижу знаменитой Федры…”[180 - Дувакин В. Д. Записи бесед с И. И. Ивичем-Бернштейном. 5 мая 1972 г.].

Осипа Мандельштама Сергей Бернштейн записывал дважды: в ноябре 1920-го – восемь стихотворений[181 - “ Образ твой, мучительный и зыбкий…”, “Сегодня дурной день…”, “Я ненавижу свет…”, “Почему душа так певуча…”, “Домби и сын”, “Я не увижу знаменитой Федры…”, “Эта ночь непоправима”, “Соломинка”.], в марте 1925-го – еще десять[182 - “Нет, никогда ничей я не был современник…”, “Я по лесенке приставной…”, “Я буду метаться по табору улицы темной…”, “Цыганка”, “Исакий под фатой молочной белизны”, “Париж” (“Язык булыжника мне голубя понятней…”), “Вы, с квадратными окошками…”, “Я наравне с другими…”, “Век мой, зверь мой”, “Холодок щекочет темя…”.]. Не исключено, что Надежда Яковлевна при том присутствовала, во всяком случае, известно, что судьба записей тревожила ее в годы скитаний. Когда, спустя четверть века после первой записи и два десятка лет после второй, до нее дошла весть о том, что они сохранились, Н. Я. назвала это главным событием своей жизни[183 - 1 февраля 1965 г. Н. Я. писала С. М. Глускиной: “Знаете, нашлись пластинки с Осиным голосом. Через месяц обещают прокрутить. Это лаборатория Сергея Игнатьевича Бернштейна, откуда его выгнали еще в 20-х годах. Записи считались погибшими и вдруг нашлись” (Об Ахматовой. С. 332). То же самое она сообщала и Н. Е. Штемпель (Там же). Подробнее см. статью: Рассанов А. Звукозапись чтения Мандельштама // ВЛ. 2008. № 6. С. 228–231.]. Однако, когда ей “прокрутили” пленку, испытала разочарование. “Результаты первой попытки перевода голоса Мандельштама с воскового валика на современный магнитофон я давал слушать Надежде Яковлевне в середине шестидесятых годов, – рассказывал Лев Шилов, сделавший всё для того, чтобы драгоценные валики с голосом поэта стали доступны слушателям. – Эта перепись ей не понравилась. Думаю, дело не только в том, что их звучание было еще очень далеко от желаемого, от того уровня, который был достигнут реставраторами на более поздних этапах этой долгой работы, но и в том, что она хорошо, «слишком хорошо» помнила живой голос самого Мандельштама. Другие современники поэта (среди них, например, Мария Сергеевна Петровых), которые не ждали от переписи с восковых валиков чуда – полного воскрешения голоса поэта, утверждали, что эти записи достаточно точно сохранили и передают его чтение”[184 - Шилов Л. Буклет к компакт-диску “Осип Мандельштам. Звучащий альманах”. ГЛМ, 2003.].

Можно вообразить, с каким горьким трепетом ждала Н. Я. встречи с голосом из-за гроба и каким разочарованием оказалось услышать лишь тень его, шелест, в котором приходилось с трудом различать, а то и угадывать знакомые слова – всё равно что вместо лица дорогого тебе человека увидеть его фотографию… А между тем считается, что как раз валики с записью голоса Мандельштама сохранились лучше остальных: они реже других прослушивались студентами Института живого слова, но даже при сравнительно удовлетворительной сохранности можно говорить лишь об “эхе” голоса поэта. Тем не менее Сергей Бернштейн полагал, что эти записи чтения Осипа Мандельштама “с точки зрения теоретического исследования представляют колоссальную ценность”[185 - Шилов Л. А. Голоса, зазвучавшие вновь. М.: Альдаон Русаки, 2004. С. 174.].

Картонная папка и ее судьба………………………

Папка, которую Надежда Мандельштам передала Бернштейну в августе 1946-го, содержала 58 автографов О. М., 19 его стихотворений в прижизненной машинописи и машинопись полного собрания “Московских” и “Воронежских стихов”, известных Надежде Яковлевне к тому времени. Папку я отлично помню (да она и сейчас, сплющенная, потерявшая свой драгоценный груз, всё еще существует), и помню, что в нашем доме она появилась в то время, когда травля Ахматовой и Зощенко бушевала вовсю.
Страница 23 из 59

Два непривычных для ученицы шестого класса слова – одно с положительным, другое с отрицательным смыслом – “архив” и “постановление” вошли в мою жизнь одновременно и оба сопровождались строжайшим запретом произносить их в школе или во дворе – родители жестко предупредили: не дай бог проговориться о том, что в доме хранится архив Осипа Мандельштама, или о том, как в нашей семье отзываются о постановлении.

Это был один разговор, следовательно, события совпали по времени, и на том основывается моя уверенность, что у Сергея Игнатьевича Бернштейна папка находилась короткое время и вскоре переселилась к моему отцу, – к сожалению, точной даты моя память не сохранила. Братья сочли наш дом более надежным. Сергей Игнатьевич, профессор, как раз в то время переходивший из Педагогического института на филологический факультет Московского университета, с аспирантами и студентами часто занимался дома, ежедневно два-три человека приходили к нему на консультацию, а нашу квартиру посещали только “свои”. Кроме того, стихи требовалось немедленно перепечатать: бесценные автографы – для того, чтобы не дотрагиваться до них лишний раз, а записи поздних стихов – для работы над архивом, которая началась со следующего приезда Надежды Яковлевны в Москву. У нас была пишущая машинка, мама прекрасно владела ею. В сороковых годах прошлого века далеко не в каждой семье водилась подобная роскошь.

Сергей Игнатьевич оставался активным участником хранения, встречи с Надеждой Яковлевной по большей части происходили в его присутствии. Ежегодно приезжая в Москву на каникулы, она работала в нашем доме с архивом, дополняя текст и внося в него исправления, таким образом Сергей Бернштейн вместе с моим отцом участвовал в обсуждении и составлении корпуса ненапечатанных стихов Осипа Мандельштама, который Н. Я. по завершении определила как “единственный проверенный и правильный”[186 - Письмо Н. Я. Мандельштам к автору от 9 августа 1954 г. (Семейный архив).].

Хранение архива и работа над ним – лишь одна линия отношений Надежды Мандельштам с Сергеем Бернштейном, кроме того, их тесно связывали профессиональные интересы. Скитаясь по городам империи, Н. Я. зарабатывала на жизнь преподаванием английского языка в высших учебных заведениях, и встречи с Бернштейном – а она неизменно навещала его, когда появлялась в Москве, – включали в программу получение консультаций по вопросам лингвистики и преподавания, помощь в работе над диссертацией, когда она решилась взяться за нее.

В частных беседах она потом не раз повторяла: “Диссертацию мне написал Сережа”.

“Если бы я была кандидатом…”…………………….

Шесть писем Надежды Мандельштам, посланные из Ульяновска в Москву Сергею Бернштейну, были написаны в течение двух лет, между 9 октября 1950-го и 11 октября 1952 года, все они связаны с ее работой над диссертацией, посвященной английской грамматике, и проблемами, возникающими на пути к защите. Собственно, эта работа началась еще в Ташкенте: 12 июля 1947 года она писала Борису Кузину из Москвы, где по обыкновению проводила каникулярное время: “В Ташкенте нет книг, и я вряд ли смогу закончить диссертацию, между тем у меня уже много сделано и сданы все экзамены, кроме спец<иальности> (спец<иальность> – готский, древне- и среднеангл<ийский>, сакс<онский>, исландский и 3 доклада). Сдано общее и сравнительное языкознание, латынь, греческий, немецкий, философия. Сейчас я отчаянно работаю, чтобы раздобыть материал”[187 - Кузин. С. 746].

В письмах к Сергею Бернштейну Надежда Яковлевна ссылается на житейские трудности, которые принесет ей – если случится! – провал, не-защита диссертации, но похоже, что на самом деле ее больше терзает страх нового унижения, сожаления о том, что, не удержавшись от искушения, дала тому повод, “подставилась”, пробила брешь в неприступности своего изгойства, высокомерного презрения, того, что, по Галичу, “надежный лекарь всех обид”. “Тошно”, “противно” – ключевые слова: тошно и противно, что вступила в отношение с системой, в игру по ее, системы, правилам. И еще одно: “спать” – свидетельство многолетней безмерной усталости, накопленной в чужих углах за годы бездомности.

А что до нравов и быта научной, псевдо- и околонаучной среды, то в кратких штрихах, брошенных на бумагу Надеждой Мандельштам, оная блистает во всей красе! Иной раз, когда персонаж того достоин, автор в лаконичной обрисовке характера поднимается до уровня своей мемуарной прозы. Как много вобрали в себя ласково-насмешливые описания научных чудачеств Георгия Шенгели: “прелестный человек и фантаст”, “Я его очень люблю вместе с его науками” (а нам радостно узнать, что и тут добрый гений “Квадриги” сумел сказать свое слово, поддерживая вдову поэта в ее одиночестве) или восторженные отзывы о Викторе Максимовиче Жирмунском: “какой человек”, “обыкновенный ангел”, “самый обыкновенный ангел”, или нравоучительная притча о “Гуговне”, добавляющая новый оттенок к трагическому образу Алисы Усовой, созданному в “Воспоминаниях”[188 - Усова Алиса Гуговна (1895–1951) – жена поэта и переводчика Д. С. Усова (1896–1944), работала одновременно с Н. Я. Мандельштам в САГУ (Собр. соч. Т. 1. С. 456–460).]. Другой вопрос – насколько справедливы ее упреки и обвинения и в какой степени можем мы им верить? То, что пишет она о В. А. Звегинцеве, – а он впоследствии стал профессором МГУ и, прекрасный организатор науки, много доброго сумел совершить: создал на филфаке Отделение теоретической и прикладной лингвистики, которым руководил долгие годы, сыграл ведущую роль в открытии границ для публикаций в Советском Союзе переводов на русский язык важнейших лингвистических работ зарубежных ученых, – не совпадает с тем, как отзываются о нем коллеги. Пристрастность Надежды Мандельштам в оценках современников известна, она ее за собой знала и с присущей ей смелостью не скрывала: “Слава пристрастиям!”[189 - Об Ахматовой. С. 171.] – восклицает она. И: “Боже! Кто я такая, чтобы быть справедливой?”[190 - Бабаев Э. Воспоминания. СПб., 2000. С. 144.]

Однако в случае со Звегинцевым тут больше, чем пристрастность, тут война. Война затяжная, безжалостная, давно объявленная и – позиционная, когда каждая сторона ждет удара и готовится к тому. Силы враждующих неравны. Звегинцева Надежда Яковлевна боится до смерти и поливает грязью, опасаясь, как бы он чего подобного не сделал по отношению к ней: в его возможностях загубить законченную диссертацию, в которую столько сил вложено и на которую такие надежды возложены!

Дело в том, что нечто ужасное он однажды уже сотворил.

Надежда Мандельштам в эвакуации, в Ташкенте, куда Анна Ахматова помогла ей приехать, “вырвала для нее пропуск”, преподавала английский язык – сначала в Центральном доме художественного воспитания детей, тоже эвакуированном в Ташкент, а потом перешла в САГУ, Среднеазиатский государственный университет, и тут всплыло, что у нее, преподавательницы кафедры иностранных языков, нет высшего образования! Увольнение казалось неизбежным. С большим трудом, с помощью деятельных доброжелателей, удалось выхлопотать разрешение министра
Страница 24 из 59

держать экстерном экзамены по программе филологического факультета. Надежда Яковлевна, сменив учительский стол на студенческую скамью, прилежно занималась и успешно сдавала один предмет за другим, пока накануне государственного экзамена не рассорилась вдрызг со Звегинцевым, в ту пору заведующим кафедрой языкознания, а тот вкатил ей “неуд” за письменную работу по английскому языку, ее основному предмету.

Каждый, кому приходилось преподавать, знает, что граница между проходным и непроходным баллами чаще всего зыбка и подвижна, и у экзаменатора почти всегда есть возможность выбора. Почему выбор Звегинцева в таком судьбоносном случае оказался столь жестоким? Он не мог не знать имени Мандельштама и судьбы его вдовы. Слишком просто было бы объяснить такой поступок раздражением, обидой. Правда, знавшие Звегинцева вспоминают, что был он обидчив, подозрителен и тоже грешил пристрастностью, но уж слишком мелко для ученого: сводить с коллегой счеты на таком необычном, “аварийном” экзамене! Естественно, приходит на ум, что он так поступил не по своей доброй (в данном случае злой) воле, а по принуждению.

Экзамен после еще более трудных хлопот удалось пересдать, диплом Н. Я. получила, но Владимир Андреевич Звегинцев с тех пор внушал ей ужас и отвращение.

В письмах к Сергею Бернштейну, как и в переписке с Борисом Кузиным, мы встречаем не совсем знакомую, точнее, совсем незнакомую нам Надежду Мандельштам: Надежду Мандельштам, которая умеет извиняться, объясняться, оправдываться; ту, что откровенно жалуется на людей и на судьбу и просит о помощи; донельзя самокритичную, неуверенную в себе и постоянно собой недовольную… Непримиримая, грозная, всех на свете прижизненный судия, “Мандельштамиха” с ее мужской хваткой и жесткостью, предстает иным существом: женственной, растерянной и робкой, сомневающейся и беспомощной, испуганной (хочется даже сказать: трепещущей), которая нуждается в утешении, в добром друге, в мужской руке, на которую могла бы опереться, и ищет ее там, где знает, что нет, здесь не откажут. Еще одно свидетельство того, что на дне обожженной души таились доброта и мягкость, которые лишь ждали повода подняться на поверхность и выплеснуться наружу.

За долгие годы общения с ней мне довелось лишь однажды уловить в ее голосе и заметить в ее взгляде нежность: в тот миг, когда она протянула мне листок-завещание, передававшее в мои руки право распоряжаться архивом Мандельштама, да и то я потом придирчиво себя проверяла: не помстилось ли? А тут их полно – добрых слов, нежных слов: “Я очень по вас скучаю”, “Я часто скучаю по вашей рыжей бороде (и черной шапочке)”, “Я вас очень люблю, и я очень хочу, чтобы вы были таким, как вы есть” – к адресату, вплоть до совсем уж непредставимого в ее устах “целую ручки” в адрес моих родителей! Притом она знает, что пишет “в пространство”: ей известна злосчастная привычка Сергея Бернштейна отвечать далеко не на каждое из полученных им писем (тут, я думаю, имела место не небрежность, а присущее С. Б. и сильно вредившее ему, а в иных случаях – даже губительное стремление к совершенству, заставлявшее его откладывать ответ на письмо, как и публикацию законченной статьи, “на потом”, чтобы сделать это не спеша, в подходящую минуту, в подходящем расположении духа и, согласно его требованиям к себе, создать близкий к совершенству образец эпистолярного искусства; свободная минута при его занятости и медлительности не находилась, требуемое расположение духа не возникало, “потом” превращалось в “никогда”, а тем временем наступали спасительные каникулы, Надежда Яковлевна приезжала в Москву и взбиралась по выщербленным каменным ступеням, с каждым годом становившимся всё более крутыми, на четвертый этаж дома № 11 по Столешникову переулку прежде, чем предполагаемый шедевр являлся на свет).

Если не считать кое-где разбросанных – и вполне заслуженных – шпилек-упреков по поводу предполагаемых не-ответов на них, письма Надежды Мандельштам к Бернштейну исполнены добрых чувств, сердечности, благодарности по отношению к адресату и его близким и к другим, близким самой Н. Я. личностям. Кроме того, мы узнаем в ее лице серьезного, независимо мыслящего лингвиста, для неспециалистов это наименее известная ипостась ее личности.

9 окт<ября 1950 г., ульяновск>

Дорогой Сергей Игнатьевич!

Пишу вам, как вы велели: работа отправлена. Я сильно ее переделала. Убрала все места, где я перепотебнила Потебню. Что мне сейчас делать? Мне скучно. Не отправить ли по тому же адресу (Инст<итут> язык<ознания>) еще одну работишку – о причастии?

Как жизнь? Как работа? Как Институт языкознания? Вопросы – в пространство, т. к. ответа, я знаю по опыту, мне не получить.

В комнате у меня сад: в горшках растет всё такое, что есть в каждом деревенском окне. Я сижу одна и работаю садовником.

Автореферат я написала плохо. Дура. Если дойдет до печатания – переделаю. Но нельзя писать автореферат исходя из мысли, что всё равно ничего не выйдет. Боюсь вообще, что я перестаралась.

Меня хотели назначить зав. кафедрой, но по дороге раздумали. Сначала я отказывалась, и очень энергично. Отказа не приняли. Это противно.

Меня переселили в квартиру, где есть то необходимое для жизни удобство, о котором все тоскуют в провинции. Я горжусь, а мне завидуют.

<На полях:> Если бы я была кандидатом, я бы купила себе, как Акакий Акак<иевич>, шинельку – т. е. шубу. И туфли. И валенки. И заказала бы костюм.

Скажите Анне Вас<ильевне>[191 - Ротар Анна Васильевна (1889–1951) – жена С. И. Бернштейна.], что я так толстею, что уже вылезла из всех платьев: она презирала меня за узкие платья. И поцелуйте ее. По тарелке всё время передают не Чайковского и не Корсакова. Этому меня научил Саня. Я очень по вас скучаю. По вечерам на улице так темно, что все сидят дома.

Ульяновск, Пролетарская площ<адь>, № 21, комн<ата> 75. Над<ежда> Мандель<штам>.

29 окт<ября 1950 г., ульяновск>

Дорогой Сергей Игнатьевич!

Недели две тому назад я вам писала, что отправлена моя работа в Институт языкознания. Дошла ли она? Не потерялись ли документы? Отправлял работу Институт (здешний, педагогич<еский> ульяновский). Если бы вы были так добры и узнали… Сейчас я очень жалею, что залезла в эту историю. Как всегда, здесь сомневаются: не выдумала ли я вообще филологии. Ведь моих подруг этому не учили. Если диссертация не пройдет, будет очень трудно работать, а переезжать еще труднее, особенно мне. Соблазн был очень примитивный – имея звание, я бы тверже стояла в провинции. Напр<имер>, комендант в общежитии не переселял бы меня три раза в год из комнаты в худшую комнату, а денег бы хватало даже на поездки в Москву. Но можно было все-таки воздержаться. Особенно я огорчилась сейчас. Усова написала мне, что приятнейший молодой языковед Звегинцев попал в Инст<итут> Акад<емии> Наук. Кем? Очевидно, в отдел германистики. Это очень страшный мальчик, хотя ему и покровительствует Шишмарёв[192 - Шишмарёв Владимир Федорович (1875–1957) – филолог, академик АН СССР, автор трудов, посвященных истории романских языков, эпосу и литературе романских народов.]. Он мне делал
Страница 25 из 59

невероятные пакости, в частности пытался провалить меня на студенческом экзамене по… английскому языку, лишить меня диплома и высадить из САГУ. Снимал он с работы и Усову. В Ташкенте его хорошо знали и очень быстро обуздали. Бросила я Ташкент из-за него. Я надеюсь, что в Москве у него не будет таких возможностей безобразничать, как в Ташкенте, но знаю, что он сделает всё возможное, чтобы работа не прошла. Средствами он не стесняется. Как вы думаете, что мне делать?

Самое главное, что мне очень не хочется бороться. Тошно. Я всё повторяю последние и не лучшие строки Некрасова: …как нищий просит хлеба…[193 - Начало стихотворения Н. А. Некрасова “Черный день! Как нищий просит хлеба / Смерти, смерти я прошу у неба…”.] Сердцу плохо. Учиться – трудно, не хочется. Я повторяю ваши слова, год тому назад сказанные. Сердце сдает даже во время лекционных часов. Это очень неудобно.

Появлялся ли у вас Шенгели? Это прелестный человек и фантаст. Он занимается фонетическими исследованиями ритма и всего прочего. Меня он серьезнейшим образом консультировал о том, существует ли такая наука – фонетика. Не чепуха ли это. Он прочел, что русские звонкие оглушаются в конечном положении. Это его возмутило, и он научился произносить слово сад с чудным звонким – д –. Я его очень люблю вместе с его науками. Когда я была в Москве, он собирался пожаловать к вам, проверить свой “сад”.

Получили ли вы мое первое письмо? Если вы не способны ответить, скажите Сане. Он попросит Люсю Шкловскую[194 - Шкловская-Корди Василиса Георгиевна (1890–1977) – первая жена В. Б. Шкловского.]. Я понимаю, отвечать невозможно. Но сказать что-нибудь Сане – можно. Главное, пришла ли эта дурацкая работа. Зачем я ее переделывала? Она сейчас (в исследовательской части) вполне приличная. Про Саню мне писала Люся. Очень грустно. Саня и Анна Марк<овна>[195 - Бамдас Анна Марковна (1899–1984) – жена А. Ивича.] очень милые. Я хотела бы, чтобы они были богаты[196 - Н. Я. пишет в пору разгула кампании по борьбе с космополитизмом, одним из видных фигурантов которой был А. Ивич; объявленный космополитом, он был лишен возможности печататься, остался без заработка, и семья впала в нищету.]. Что у вас? Как о вас узнать?

<На полях:> Хоть бы кто-нибудь из вас написал. Я очень хочу знать, как вы сейчас живете.

Целую Анну Васильевну. Хочу зайти к вам на этой неделе, но далековато. Н. М.

20 ноября <1950 г., Ульяновск>

Дорогой мой Сергей Игнатьевич!

Плюньте на мои дела, но напишите мне что-нибудь. Вы знаете поговорку про свинячье рыло? Я сунулась и получила по рылу. Помните, вы меня спрашивали, уж не думаю ли я, что защитить кандидатскую большое дело. Вы смеялись, когда я вас убеждала, что большое. Это не большое дело, когда есть “покровитель”, который тащит аспиранта или знакомую даму. Для меня большое. Мне уже сообщили, что Институт очень занят и мне советуют обратиться в МГУ. В Одессе это называется бесплатным советом. Кто знает, не занят ли Смирницкий[197 - См. наст. издание, с. 108.] и в МГУ. Я сначала взбесилась, хотела что-то писать, потом плюнула и успокоилась.

Плохо другое – на меня ставили как на лошадь. Даже дали приличную комнату. Теперь заедят (большинство ставило против. Ставившие “за” обиделись). Не посылать тоже было нельзя – заели бы сразу. Знаете, этим проверялось отношение Москвы ко мне.

Противно, что и в старости (т. е. сейчас) не будет денег, квартиры и т. д. Жалко, что нельзя работать дальше – хорошо действует на пищеварение. Но мне больше учиться не хочется. Меньше всего бороться за свою работу. Как-нибудь доживу. И не то бывало. На всё у меня есть своя сказка, которая не дает мне силы делать обычные “дамские” шаги (писать, приезжать, уговаривать, доказывать и т. д.). Умница Усова: она встретила на одну треть седую учительницу провинциального инфака с каплей на носу и папиросой в зубах, которая доказывала Чемоданову[198 - Чемоданов Николай Сергеевич (1904–1986) – лингвист, доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой германской филологии МГУ.], что наука лопнет без ее инфинитива. Увидав, Усова не написала диссертации. У меня есть капля, седина и папироса, лучше полежу и посплю.

Что Саня? Я обрадовалась, услыхав по радио рассказ про уголь, лекарства и про его – Санино – отвращение к дурным запахам.

Что делает мой друг Звегинцев? Это прелестный мальчик. В Ташкенте его называли Смердяковым, Сквозняком (он, подслушивая что-то, приоткрыл дверь – сквозняк выдал), и все очень уважали за умение устраивать свои дела. Я тоже.

Кстати, я ничего не ответила Институту. Лень и не знаю, что ответить. В МГУ обращаться не буду. Так обращаются всюду со всеми провинциальными филологами. Обычная история. Здесь нет, я думаю, ничего личного, а помогать им освободиться от моей работы я не хочу. Пусть идут на почту сами. Что за Ожегов[199 - Ожегов Сергей Иванович (1900–1964) – лингвист, доктор филологических наук, профессор, автор однотомного “Словаря русского языка”.]?

Что у вас?

Не путайтесь в мои дела – еще с кем-нибудь поссоритесь. Того не стоит. Но напишите или попросите Саню.

Целую вас. Издали можно даже старушкам. Анне Васильевне привет. Я не ругнулась в письме, помню, как она меня отчитывала за самый скромный мат.

И Сане с семьей целую ручки. Надежда Ма<ндельштам>.

<11 февраля 1951 г., Ульяновск>

Дорогой Сергей Игнатьевич!

Второй семестр, Москва, старость – у меня от всего идет кругом голова; я стала совсем несчастной старой дурой. Я не успела вас спросить, совпадает ли фраза с предложением (границами), или может соединять несколько (как синтагма несколько синтаксических групп). Слово “фраза” ведь уводит к музыкальной фразе.

Передали ли вам книгу? (Вопр<осы> язык<ознания>) Я вам ее принесла в тот час и день, когда мы сговорились.

Еще я не успела вас спросить, что вы думаете о Поспелове[200 - Поспелов Николай Семенович (1890–1984) – языковед, доктор филологических наук, профессор МГУ, автор работ по проблемам грамматики и синтаксиса.]. Мне он кажется черезчур[201 - Так в тексте.] быстрым. Отношение к фонетике мне не очень понятно. В частности, почему он предлагает убрать из морфологии чередования? Из синтаксиса он изгоняет семантический анализ (а теория падежей?) (а грамматические чередования?). Звуки речи, по Поспелову, строят слова. А интонация? Почему каузативов нет в русском языке (лег – положил)? Ведь это древняя категория и во всех современных языках (и – е) она в остаточках. То, что в турецком есть категория каузативов, только показывает, что существуют категории, общие языкам различных семейств. И еще многое.

У меня к вам огромная просьба: если будет что-нибудь выходить из нужных книг, купите экземпляр и для меня и позвоните моему брату, чтобы он мне его переслал (Б8-46-90 – Евг<ений> Яковл<евич>). Мне очень трудно без новых книг. Сюда ничего не доходит.

Еще мне очень жалко, что я обидела ваших милых детей-аспирантов, усумнившись в натуральности их произношения. Я честно забыла, что это их главная гордость. Больше никогда не буду. Меня просто действительно интересует, в чем разница. Не могу ухватить. Но я заметила, что практическая фонетика часто неточно описывает даже
Страница 26 из 59

отдельные звуки, не говоря уж о сочетаниях. И секрета все-таки не понять.

Еще – вы мне сказали, что вы знаток русского произношения? Неужели вы думаете, что я этого не знала? Должно быть, я была не в форме. Даже наверное. Москва была для меня очень трудной. И здесь я не совсем в порядке. Вокруг меня всюду очень сложно: болезни, неразбериха, даже смерти. Это возраст. И я это очень остро чувствовала. Может быть, черезчур остро. Почти все мои друзья в каком-то перевале. И, кажется, я тоже. А вы, по-моему, молодец. Это еще зависит от сердца. И от работы.

Я очень вас люблю, и я очень хочу, чтобы вы были таким, как вы есть. Н. Мандельштам

<На полях:> Сердечный привет Анне Васильевне. Она тоже большой молодец.

15 июня 1952 г. <Ульяновск>

Дорогой Сергей Игнатьевич!

С моей работой идет мордобой, который вряд ли кончится в мою пользу. Бьют меня Звегинцев (молча и чужими руками), Ахманова и Смирницкий[202 - Смирницкий Александр Иванович (1903–1954) и его жена Ахманова Ольга Сергеевна (1908–1991) – лингвисты.]. За меня Жирмунский, Шишмарев и Ярцева[203 - Ярцева Виктория Николаевна (1908–1991) – лингвист.]. Сейчас по распоряжению дирекции работа дана на отзыв еще двоим – один ленинградец, кот<орого> я не знаю, но он независим от Ахмановой, и Аракин[204 - Аракин Владимир Дмитриевич (1904–1983) – лингвист.], кот<орый> выдвинут Смирницким. Что это за Аракин? Он, наверное, уже обработан Звегинц<евым> и компанией. Нет ли возможности сказать ему, что мнения об этой работе разошлись и что она не так легко побежит в помойную яму? Я убеждена, что ему именно это уже сказали. Как быть, чтобы добиться от него хотя бы нейтрального отзыва.

Знаете ли вы его? Не можете ли помочь? От Потебни и Попова его, конечно, стошнит, а Ахманова – грозная сила, но всё же, если он будет знать, что это не так просто, он будет осторожнее. Помогите, если можете.

У меня здесь висит всё на нитке. Идут сокращения – и уходит директор. В момент, когда он уйдет, снимать будут меня – зав. каф<едрой> хочет от меня освободиться, т. к. остальные все девочки. Единств<енное>, что может выручить, – это диссертация. А помирать еще не пора. Я скоро вас увижу. Но будете ли вы мне рады? Я вам рада всегда.

Жму руку. Н. М.

Виктор Макс<имович>[205 - Жирмунский.] самый обыкновенный ангел. Он чудо как много мне помог. И Шишмарев. И Ярцева.

Я хотела бы, чтобы Аракин знал, что Ярцева за меня. С ней считаются.

<11 октября 1952 г., Ульяновск>

Дорогой Сергей Игнатьевич!

Будьте милым, разведайте, что делается с моей работой. Ей должны были дать ход, получив рецензию от Аракина, а Аракин очень хвалил ее Жирмунскому. Виктор Максимович написал мне, после разговора с Аракиным, ангельское письмо, которое кончалось возгласом: справедливость восторжествует… Какой человек!

Осенью, проезжая через Москву в Ульяновск, я видела мельком Горнунга[206 - Горнунг Борис Владимирович (1899–1976) – филолог-лингвист, переводчик, поэт, автор научных статей, эссе, воспоминаний.]. Он воротит нос. Почему? Ему-то не всё ли равно?

Здесь переменился директор; новый еще не дал себя почувствовать. Только что в течение двух недель шла проверка нашей кафедры. У меня было много гостей. Один специально ходил “для справедливости”, т. к. меня хотели бы съесть. Но, кажется, ничего.

Что у вас? Как вы живете? Как работаете и как Саня? Я часто скучаю по вашей рыжей бороде (и черной шапочке). Языкознанием заниматься не очень хочется – хочется спать.

Летом я плескалась в речушке Верейка и забывала бремя лет. Именно в этом году я познала лучший способ лежания на воде на спине. Это называется – опыт приходит с годами.

Я думаю, что даже если вы узнаете что-нибудь, вы мне не соберетесь написать (хоть это и нехорошо). Позвоните моему Жене, если не сможете написать (Б9-46-90). Хорошо? Или Василисе.

Не забывайте меня – я не самая счастливая из всех женщин.

Над<ежда> Манд<ельштам>.

Ульяновск. Пролетарская площ<адь> № 21 кв<артира> 75.

Архив Осипа Мандельштама в переписке по понятным причинам не упоминается, но намеки читаются между строк: “целую ручки” относится именно к этому обстоятельству: спасибо, мол, что приютили “кучку стихов” – так иногда называла вдова поэта собрание, за которым охотилась секретная служба империи.

О том, где находится “кучка стихов”, я знала, этот факт от меня не скрывали, а о том, что до папки нельзя дотрагиваться, никто специально не предупреждал – само собой разумелось. Увы, я нарушала молчаливый запрет. Оставшись дома в одиночестве и честно, с мылом, вымыв руки, да еще расстелив на письменном столе карту полушарий, ее глянцевитая белая изнанка казалась особенно надежно чистой, доставала из отцовского письменного стола (левая тумба, третий сверху ящик) запретную папку и развязывала неподатливые со страху шнурки. К тому времени, когда к ящику подобрали ключи (в доме никогда ничего не запирали и ключей не держали из принципа), я знала наизусть изрядную часть стихотворений.

Ключ от секретного ящика получить не удалось – это было обидно и неожиданно: отец всегда доверял мне и рано стал обращаться как со взрослой, но тут, похоже, он догадался о тайных набегах на архив. В знак протеста я отправилась искать справедливости у Сергея Игнатьевича: о том, что он сделал для себя рукописную копию, мне было известно.

У дядюшки была своеобразная манера хранить запрещенную литературу: он держал ее на виду. Его колоссальная лингвистическая и поэтическая библиотека занимала три с половиной стены просторного кабинета, да еще аппендиксом вылезала на середину комнаты. Крамольные рукописи и книги мирно стояли на полках среди своих легальных собратьев – только в чужой одежке. Сергей Игнатьевич в своих владениях ориентировался в совершенстве: ему и минуты не требовалось, чтобы найти нужную книгу. Он выслушал меня, пропустив мимо ушей жалобы на деспотизм отца, выдвинул стремянку, молча, одним высокомерным жестом отклонил мою помощь и взобрался куда-то под потолок. Снял с полки книгу, спустился с нею вниз, сложил стремянку, поставил на место, в дальний угол, – всё это не торопясь, тщательно и аккуратно, держа книгу под мышкой, – и лишь тогда протянул ее мне. “Вопросы ленинизма”, сочинение Иосифа Виссарионовича Сталина, издание 11-е, ОГИЗ, 1939”, – тупо прочитала я. Дядя откинул обложку. Внутренности бессмертного труда были выпотрошены, а на месте вырванных страниц лежали стихи Мандельштама, аккуратно переписанные старомодным “профессорским” почерком на отдельных маленьких листках – то были разрезанные пополам школьные тетрадки в линейку.

Дядя бережно вынул листки, положил на письменный стол, придвинул стопку чистой бумаги и уступил мне свое рабочее место. Сам он устроился подле в низком вольтеровском кресле – с неизменной трубкой, с остро отточенным карандашом и стопкой карточек. На верхней его почерком было написано: “Материалы к фонетике гунзибского языка”.

Через десять, пятнадцать, двадцать лет мой муж, поэт-переводчик Константин Богатырев, и я нередко пользовались дядюшкиными тайниками. Как только обыски начинали ходить близко или когда арестовывали кого-нибудь из нашего круга, мы складывали в чемодан
Страница 27 из 59

самые ценные рукописи, письма, распечатки и переправляли всё это на верхний этаж старого дома в Столешниковом переулке. После ареста Ольги Ивинской там хранились письма Бориса Пастернака, в конце 1960-х – экземпляры “Хроники текущих событий”, самиздатовские выпуски “В круге первом” и “Ракового корпуса” Александра Солженицына. Но времена изменились, и, переждав неделю-другую, мы отправлялись за своими сокровищами.

Времена могли меняться сколько угодно, привычки и жесты дядюшки не менялись никогда. Всё так же высокомерно он отклонял предложение помочь, так же аккуратно расставлял стремянку, легко взбирался под потолок и точным движением вынимал какой-нибудь советский сборник или учебник, а то и “Материалы по докладу Жданова”, с которого начался наш сегодняшний разговор: сто?ящих книг он для тайников не использовал. Только вместо “Материалов к фонетике гунзибского языка” перед ним лежали “Возвратные глаголы вогульского” или что-нибудь не менее экзотическое.

    Софья Богатырева

Дружба по гамбургскому счету: письма Н. Я. Мандельштам семейству Шкловских-Корди (1955–1964)

(Подготовка текста, публикация и комментарий В. Шкловской-Корди, Н. Шкловского-Корди, Е. Сморгуновой и Ю. Фрейдина. Предисловие Ю. Фрейдина)

Жизнь Надежды Яковлевны Мандельштам менялась много раз и самым радикальным образом.

Если не считать всеобщих перемен, внесенных в мирную жизнь киевских, да и всех европейских жителей Первой мировой войной, революцией и последующими событиями переворотов, оккупации, мятежей, переходами власти из одних кровавых рук в другие, – личные изменения в судьбе дочери просвещенного и преуспевающего киевского адвоката (по-тогдашнему: присяжного поверенного), православной еврейки, крещенной в третьем поколении, выпускницы жекулинской гимназии, вольной художницы – авангардистки и декадентки в искусстве и в житейском обиходе, студентки первого курса юридического факультета Киевского университета, поименованного в честь св. Владимира, Нади Хазиной, начались 1 мая 1919 года, когда она стала подругой, затем невестой, а с весны 1921 года, после долгой разлуки, – женой и спутницей поэта Осипа Эмильевича Мандельштама. Она связала с ним всю свою последующую жизнь – почти шестьдесят трудных, тяжких и опасных лет. Женщина, умевшая быть молчаливой, незаметной… Хозяйка бедного кочевья, каким был вечно бездомный “дом” Осипа Мандельштама в 20-е и 30-е годы. Секретарь и переписчик его стихов.

Дальше судьба Н. Я. менялась целиком и полностью с первым арестом О. М. (май 1934 года) за антисталинскую эпиграмму, когда она поехала с ним в чердынскую и потом в Воронежскую ссылку, со вторым арестом (май 1938), когда Осю увезли на гибель, а Надя осталась одна и поставила своей главной задачей сохранить и обнародовать творческое наследие своего мужа.

Это была самая долгая часть ее жизни, больше половины – 42 года, и эта часть тоже делится на две.

Первые 25 лет после гибели мужа она провела в двойственном бытии. Внешне – пыталась сохранить свою жизнь, жизнь вдовы, опекала старую мать, переносила эвакуацию, защищала провинциальный университетский диплом, преподавала английский, писала диссертацию – защитить ее было непросто, но зато это давало немножко лучшую обеспеченность; и снова кочевала по городам, где были пединституты и кафедры английского языка – Ташкент, Ульяновск, Чита, Чебоксары, Псков… Однако это был лишь внешний биографический рисунок, отражавшийся в записях трудовой книжки и в пунктах анкеты. Постоянным спутником этого четвертьвекового отрезка жизни был страх. Страх прежний, такой же как у всех, что придут и возьмут, но гораздо более обоснованный, потому что уже пришли, забрали и убили его, а она – его вдова и носит его имя.

И страх новый – что вместе с ней пропадет, исчезнет, забудется всё сделанное и написанное им.

Позже она сама рассказала нам обо всем этом в “Воспоминаниях” и во “Второй книге” – в своей ставшей постепенно знаменитой на весь мир, припоминающей, объясняющей и многое предвидящей прозе.

Казалось бы, чего больше? Читайте книги Надежды Яковлевны, перечитывайте сохраненные и прославленные ею стихи и прозу самого Мандельштама.

29 октября 1999 года, накануне столетней годовщины со дня рождения Надежды Яковлевны Мандельштам, на вечере, устроенном в память о ней в Москве в Литературном музее, выступая перед небольшой аудиторией ее друзей и читателей ее книг, Варвара Викторовна Шкловская говорила, что после смерти О. Э. у Н. Я. раскрылись мужской ум и мужской характер. Ее муж, поэт Николай Васильевич Панченко, – многолетний и верный друг и защитник Н. Я.[207 - Удостоенный наград писатель-фронтовик, написавший пронзительную “Балладу о расстрелянном сердце” и мудро-саркастическое, полюбившееся Н. Я. стихотворение “Солдаты Петра”, один из составителей знаменитых “Тарусских страниц”, за что он едва не поплатился партбилетом (что было совсем не шуткой для советского писателя в начале 1960-х гг.).], говорил тогда: да, издадут со временем многотомные собра ния сочинений Н. Я. Мандельштам, но и для ее памяти, и для нас самих важнее всего, чтобы они не заслонили двух ее главных книг. Написав их в середине 1960-х годов и издав их за границей в начале 1970-х, вдова поэта Мандельштама рискнула своей свободой и даже жизнью, и важно, чтобы все добавления не заслонили сохраненного и донесенного до читателей творчества самого Мандельштама, того гуманизма, которым оно пронизано, того понимания сути нашей истории и смысла нашей жизни, к чему обязывают и призывают нас и его, и ее произведения…

Но мы, видимо, так устроены, что этого нам мало. Мы хотим узнать и знать больше, хотим попасть за кулисы…

Что ж, попробуем узнать побольше.

В семействе Шкловских сохранились письма, посланные Надеждой Яковлевной из разных городов и весей, куда кидала ее жизнь после смерти Осипа Эмильевича.

Это была тяжелая жизнь на периферии страны в 1960– 1970-е годы советского строительства коммунизма, жизнь нередко без еды, без воды, без света.

Надежда Яковлевна переезжала из одного города, где ей находилась работа в пединституте на кафедре иностранных языков, в другой такой же город. Сначала Ульяновск, потом Чита, холодная и снежная, а затем – Чебоксары с их непролазной грязью и запретом открывать форточку! Возвращаясь из очередного города, каждый раз Н. Я. выстаивала по несколько дней в министерстве за направлением в очередной пединститут.

Тихие и неулыбчивые студенты требовали подходящих оценок и иногда даже угрожали своей преподавательнице. Каждый семестр выжимал ее, как лимон, усталость – лейтмотив ее писем, но приходилось держаться, потому что за преподавание платят, и тогда можно купить туфли, а может быть, даже подумать о пальто. И только из Пскова, где она проработала в пединституте еще два долгих года, чтобы немного увеличить пенсию, Н. Я. ушла в 1964 году на пенсию.

Какой же должна быть сила и стойкость этой женщины, если она еще берется за филологическую диссертацию и успешно защищает ее в Ленинграде 2 июня 1956 года. Нескончаемые хлопоты, связанные с диссертацией и ее защитой, отразились и в
Страница 28 из 59

письмах Н. Я. к семейству Шкловских, написанных весной 1956 года.

Самим Шкловским, как видно из писем, было очень трудно – все были бедные и раздетые, на всю семью были одни рейтузы. Всегда не хватало платка и теплых штанов. И они постоянно помогали ей. А она присылала, по возможности, деньги, авиапереводами, которые шли дольше почтовых и всегда волновали возможностью не прийти совсем. И в ответ просила только ласки и дружбы.

О Василисе Георгиевне Шкловской-Корди Надежда Яковлевна не раз упоминает с нежностью в своих книгах – в этом доме их с Осипом Эмильевичем, а потом и ее одну, всегда привечали, любили, делились последним. Надежду Яковлевну восхищала не только доброта Василисы Георгиевны, но ее светлый ум и мужество.

Примечательно, что лишь однажды за весь период публикуемой здесь переписки мы узнаем, чем была занята сама Надежда Яковлевна. В апреле 1963 года Н. Я. настоятельно просит из Пскова: “пришлите мне… хоть немного бумаги и копирки. И запасите на Тарусу побольше бумаги и копирки. Умоляю…”

И эта просьба с очевидностью означает, что всё это время Н. Я. пишет свою книгу.

Надежда Яковлевна, за редчайшими исключениями, не хранила ничьих писем и бумаг, кроме тех, что относились к творческому наследию и биографии О. Э.

Сам же О. Э., как мы знаем, к хранению рукописей своих произведений относился беззаботно, и не только в силу своего характера, но и вследствие обстоятельств кочевой жизни – бездомности и безбытности, преследовавших его практически всю сознательную жизнь. К тому же в условиях войн и революций что-либо сохранить было чрезвычайно трудно. Практически нужно было выбирать: или ты что-то создаешь, или хранишь. И где-то с конца 1920-х годов О. Э. и Н. Я. разделили эти обязанности. Хранительницей стала Н. Я., но это вовсе не значит, что задача сохранить упростилась и облегчилась.

Вернемся к письмам. Хранить письма, адресованные О. Э. и полученные им, было избыточной задачей. Хватало забот сохранить бы письма самого О. Э. и, естественно, основной мандельштамовский эпистолярий – это письма О. Э. к Н. Я. Их она получала, их она хранила, их она согласилась предать гласности еще в американском собрании сочинений Мандельштама, правда, подвергнув купированию – самые нежные, почти интимные высказывания. “Это, – говорила она, – пусть публикуют, когда меня не станет”.

Более того, Н. Я. практически не хранила писем, адресованных к ней лично, писем родных, друзей разных лет. Отметим особо два почти целиком сохраненных ею эпистолярных блока, адресованные ей, – это письма, записки и телеграммы Ахматовой и письма Жирмунского. И те, и другие. Ахматовские не раз публиковались, письма Жирмунского еще ждут своего исследователя. Осмелюсь предположить, что Н. Я. сохранила письма Виктора Максимовича не потому, что там отразились перипетии ее попыток защитить кандидатскую диссертацию, что, безусловно, без помощи Виктора Максимовича было бы невозможно. При всей практической важности самой диссертации Н. Я., успешно защитившись, перестала придавать работе сколько-нибудь существенное значение, легко раздаривала немногие сохранившиеся экземпляры автореферата и уж, во всяком случае, не собиралась продолжать свои филологические штудии.

Тем не менее при всех различиях оба эпистолярных блока отражали нечто, в представлении Н. Я. очень важное для самого Мандельштама – два разных варианта его юношеской дружбы, пронесенной через такие страшные и опасные десятилетия. Для Мандельштама дружба, дружеская поддержка, обретенная им в разные годы в лице совершенно разных и порою очень неслучайных людей, таких, как Ахматова и Жирмунский, а порой и совершенно почти случайных, но на каких-то этапах жизни О. М. чрезвычайно важных и ценных. Поэт и прозаик футурист Бенедикт Лившиц, позднее – биолог и стихолюб Борис Кузин, втайне пишущий стихи; еще позднее – начинающий филолог, ученик Тынянова, юный поэт и Воронежский ссыльный Сергей Рудаков. Дружба с ними, их дружеская поддержка была чрезвычайно важна не только в житейском, но и в творческом плане. Вспомним строчку из посвященного Кузину стихотворения: “Я дружбой был, как выстрелом, разбужен”.

Нужно сказать, что дружба без предательства в те страшные времена была большой редкостью. Только давним и испытанным друзьям можно было доверять, и то не всегда. Не выдержал испытания доверием Борис Кузин, сохранивший письма Н. Я., которые она требовала уничтожить. Не выдержал испытания доверием и Сергей Рудаков, не сумевший внушить жене то, что хранение мандельштамовских материалов – первостепенный долг, который нужно выполнить при любых обстоятельствах.

Не все друзья О. Э. стали друзьями и Н. Я. Но когда это происходило, дружба приобретала “семейный” характер – как с Ахматовой и ее сыном Левой Гумилевым, как с Бенедиктом Лившицем и его женой Екатериной Константиновной… Однако время испытывало людей на прочность и тогда, когда, казалось, самые тяжкие беды остались позади: так, Екатерина Константиновна при всей своей доброте, при всем лагерном опыте не смогла принять “Вторую книгу” Надежды Яковлевны, и их дружба прервалась. Не оправдал надежд и Кузин, и свои отношения с ним Н. Я. позднее сравнивала с коллизией Ахматовой и Гаршина.

Совершенно особый вариант являет собой дружба Мандельштамов и Шкловских – дружба, продлившаяся более полувека и ставшая фамильным достоянием трех поколений этого семейства.

Если Ахматова и Мандельштам, несмотря на мелкие разноречия, всегда оставались и навсегда останутся естественными литературными союзниками, объединенными трагической фигурой Гумилева, если Жирмунский был человеком круга акмеистов и одним из первых научных издателей ахматовских стихов в 1970-е годы, то Виктор Шкловский – это другое: основатель формализма, авангардист, футурист, лефовец. Что общего, казалось бы, имел Шкловский с акмеистом и как бы пассеистом (то есть антифутуристом) Осипом Мандельштамом? Собственно, ничего, кроме умения отличать в искусстве хорошее от плохого и умения видеть, за кем “по гамбургскому счету”, как выразился однажды он сам, останется будущее.

Н. Я. рассказала в своих воспоминаниях о дружбе с семейством Шкловских-Корди, в самые трудные и опасные времена прятавшим в своей квартире или у своих родных нелегальную парочку – Осипа и Надежду Мандельштамов.

Эпистолярным памятником этой дружбы являются сохраненные в семействе Шкловских-Корди[208 - Относительно фамилии Шкловский-Корди Варвара Викторовна Шкловская пояснила: “Будущий писатель Виктор Шкловский и будущая театральная художница Василиса Корди сошлись, когда ему было 16, а ей 19 лет. Расписались они в Питере в 1920-х годах, когда правилом была одинаковость фамилии у брачующихся. Что ж, они объединили две фамилии в одну. Но если отец потом не выдержал и стал подписываться опять Шкловский, то жена, дочь и даже внук остались Шкловскими-Корди”.] письма Н. Я. 1940–1960-х годов. Их первая часть была уже опубликована[209 - Из писем Н. Я. Мандельштам к В. Г. Шкловской-Корди <1952–1954 гг.> / Публ. О. С. и М. В. Фигурновых. Коммент. В. В. Шкловской-Корди // Осип и Надежда. С. 312–336.], здесь же
Страница 29 из 59

представлена заключительная часть – письма Н. Я. Мандельштам 1955–1964 годов.

    Юрий Фрейдин

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди <11 сентября 1955 г., Чебоксары>

Варюша!

Сегодня первое воскресенье, и я пользуюсь случаем, чтобы написать несколько слов.

С квартирами здесь полная катастрофа, а из-за этого я могу вернуться.

Сняла я комнату у сумасшедшей старухи – Вассы. 200 р. Каждое слово слышно. Проход через нее, и 3 километра до института по мосткам – (это вместо тротуаров). Но старуха уже гонит меня (за папиросы). Форточки нет. Воды нет. Постирать нельзя. Вымыться за 5 верст.

В институте сносно. Тоска дикая. “Жизнь эта дана нам для приготовления к будущей вечности” (разговор из соседней комнаты).

Если я останусь, надо будет послать мне ящик с керосинкой.

Ну вот о себе. Позвоните Жене и Эмме (старшей) – прочтите письмо мое.

Эммочка[210 - Эмма Павловна Тюкавкина (см. о ней наст. издание, с. 183).], напишите и телеграфируйте про экзамены.

Дайте Жене, Лене, Эмме старшей – адрес: Пединститут, кафедра английского языка (или факультет иностранных языков).

Где Люся? Уже в городе?

Варюша, мне очень скучно.

Ну, целую. Надя.

Вероятно, я удеру – из-за квартирных условий.

Здесь больно легко задохнуться – в комнатах без форточек.

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди 16 сентября <1955 г., Чебоксары>

Варюшенька! Спасибо за телеграмму. Но приглашение в Воронеж опоздало. Я уже проведена в штат в Чебоксарах. Так примитивно удирать нельзя.

Люсик и Талечка… Подружки – я возвращаюсь в ноябре на целый месяц – студенты будут на практике. На этот раз я оставила у вас две папки и стихи (первый экземпляр у Суркова). Папки пусть возьмет Женя или Соня, если они вам мешают.

Город весь в оврагах, горах и глине. Грязь осенью страшная. Вдоль улиц в центре деревянные лестницы. – Тротуары. Дикая старина. Я еще по такому не ходила. Много плохих яблок. Обедаю в столовой “Дома Советов”. Институт очень серьезный – и пока приятный. Студенты тихие и не улыбаются.

Первые дни – мучение с комнатой. Но сейчас устроилось. Плачу груду денег. Работы у меня очень много, но зато учебный год короткий – только четвертый курс. (20 учебных недель.)

Пишите мне утешительные письма. Варюшку я, можно сказать, почти не видела этим летом.

Тане – она может ко мне приехать отдохнуть. Я буду ей очень рада.

Легче после начала октября, когда уедут хозяева и я останусь в квартире с такими же съемщиками, как сама.

Тане сердечный привет.

Целую вас крепко.

Ефиму привет.

Со мной живет мальчик типа Андрея. Даже похож и мил.

Никитку вспоминаю с нежностью. Ваша старая Надя.

Что делать? – мне необходим ящик, который я бросила у вас – там керосинка. Способны прислать посылкой? Будьте милостивы.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди 24 сент<ября 1955 г., Чебоксары>

Люсик! Получили ли вы мое письмо?

Вероятно, да, т. к. двинулась посылка.

Спасибо, Люсик, за всё, а в частности за Эмму. Девочка – молодец. Как она жила у Вас без меня? Она написала мне про экзамен и про роман с Никиткой. Я по нем скучаю.

Пессимизм мой вполне вернулся, но я что-то тоскую. Не можете ли вы позвонить другой Эмме (Григорьевне Герштейн) – В 14339 – чтоб она мне написала. Она знает про Леву, а я тоскую как зверь.

Какую вам диссертацию принесли, да еще под расписку? От Жирмунского? Мою? Он знает, что я у Вас всегда. Или из Инст<итута> языкозн<ания>? Откуда они догадались послать к вам? А может, не мою?

Как здоровье? Напишите о себе. Пришла осень – и это трудно. И еще что-то трудно, но я не знаю что. Впрочем, всё.

А Талечка, родная моя, как она? Как вы, Талечка? Когда приедет Вася? Неужели без Андрея? А. И. – умный мужик, конечно.

А еще кланяюсь Варюшке и Ефиму. Из-за Эммы я почти не видела в этом году Варюшку. Но зато полюбила Никитку. Эмма дикая девочка, но очень хорошая. А я тоскую.

Здесь деревянные тротуары и лестницы. Самый фантастический город-деревня на свете. Грязь доисторическая. Мою хозяйку и ровесницу дворник носил на руках в школу – пройти нельзя было. Сейчас кое-где есть мостовые, а горы из скользкой глины всюду. Таких оврагов я нигде не видела, а в детстве я хотела знать, что такое овраг. Чувашки очень серьезные, без улыбки, как армянки.

Целую вас.

Пишите лучше на дом = Ворошилова, 12, кв. Павловой.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди 2 окт<ября 1955 г., Чебоксары>

Люсик! Письма подругам надо писать заказные – много и часто. А то подруги тоскуют.

Приехала ли Вася? Что у вас? Что-то меняется с пенсиями военным – отразится ли это на Васе?

Как мой Никитушка? Пишите мне, а то я тревожусь и грущу.

Здесь пока хорошо. Хотя есть трудности. Здесь я “зава”, но мне пока не платят за это денег. Девки с кафедры – их 14 – пока что выжили зав. кафедрой (за дело). Сейчас заранее ненавидят меня. Я их собираюсь успокоить. Их 14!!!

Со мной вежливы: сразу видно, что я уже приличная дама. А вы не знали.

Как ваши все дела, что у вас? Ефим, Варюша – пишите обо всем. А то я близко – и вы меня забудете. Но этот город – тоже чудо. Такое вы не видели – весь в горах и оврагах – с мостками и лестницами вместо улиц.

Талечка, как Люсино здоровье? Как Вы?

Как Таня? В ноябре я приеду на 5 недель в Москву.

Заплатила ли Эмма за мои телефоны (я ей оставила 50 р.), или оставила ли вам деньги? Передала ли Таня в Союз писателей мое письмо?

Диссертацию я буду защищать. (А может, всё опять перевернется?) Ведь всё как во сне.

Напишите…

Если вы знаете, что сон, что явь, объясните….

Варюша, вы же умница – объясните…

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди 15 окт<ября 1955 г., Чебоксары>

Люся дорогая – от вас нет ничего – я очень волнуюсь.

Не заболел ли кто-нибудь? Как Вы, как Талечка? Никитка, Варя…

Напишите мне, не молчите.

Получила письмо от Эммы, в котором она опять пишет о вас. О своей благодарности и о всем таком. Но и о том, что вы особенная и что она поняла мое отношение к вам.

Люсичка, так я вас люблю, а вы молчите – и я чувствую, что что-то неладно, и воображаю всякие ужасы. Сейчас не пишете ни вы, ни Женя.

А я что?

Умоляю отзовитесь. Надя.

У меня уже, оказывается, хороший характер. Надолго ли?

Я пессимистка.

Можно писать на Институт (Инфак) или Ворошилова, 12, Павловой, для меня.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди и Н. Г. Корди

6 марта <1956 г., чебоксары>

Люсик и Талечка! Спасибо, что вы держите меня в квартире. Я там живу, я это наверное знаю. Но сплю я сейчас на своей кровати в Чебоксарах. Спать хорошо.

Варюшке: ищите туфли – а то я привезу чебоксарские – местные. Здесь любят сложные. Деньги выложите – а я плачу. Делайте это скорее, а то я умру, и не получите.

Люсик, вчера я отправила на ваше имя для Тани автореферат. Это очень срочно. Он должен поспеть к кафедре (между 8 и 15 <апреля>). Хорошо, если 15.

Но сложность вот в чем – я не успею получить его, чтобы исправить ошибки и вставить буквы.

Прошу я вас, Люсик – помогите Тане.

1) Исправьте ошибки, падежи и всё прочее.

2) Проверьте тексты – их мало, и я писала их старательно. Авось не наделала ошибок.

Надо вставить такие буквы:

??з – эту букву Таня путала сначала с s.

пишется так ?.

3. Жирмунский
Страница 30 из 59

написал, чтобы реферат был тщательно выверен и послан ему домой.

Ленинград, 2. Загородный просп., 10, кв. 10 а. Профессору Жирмунскому Виктору Максимовичу.

Перед отправкой за два дня дайте мне телеграмму. Я ему напишу. Ему надо 2 экземпляра и 2 мне. Я боюсь не за Таню, а за себя. Вдруг напутала. Думала, чтобы Таня показала Сергею Игн<атьевичу>[211 - Бернштейн.]. Но он будет дурить. Вернее – вы. Насчет общей грамотности.

Из новостей – получила письмо – анонимное. Зарежут, если будут плохие отметки. Такое со мной в первый раз. Письмо у директора. Что он с ним делает – не знаю. Господи!

Не говорите Жене и Лене. Они испугаются, и мне придется каждый день посылать им телеграммы. Но если зарежут – вы будете знать отчего. Поминается нация и мат на мою голову. Сильно? На меня это произвело впечатление.

Ну целую. Выручайте, Люсик. Главное – не откладывает пусть Таня. Если защищу – куплю Таньке костюм. Пусть помнит.

Чему вы удивлялись и умилялись?

Я – нет. Может, не заметила.

Ну, пора в школу.

Целую, целую, целую.

Угроза туфель – серьезная. Действительно привезу, но даже номера не знаю.

Еще я беспокоюсь, дошло ли письмо с авторефератом. Очень прошу – сообщите. Единственный экземпляр.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди 10 марта <1956 г., Чебоксары>

Люсик! Получили письмо и автореферат?

Я беспокоюсь. Автореферат – копии нет, а мне было почему-то очень трудно написать. Напечатала Таня? Послала Жирмунскому? (Загородный, 10, кв. 10а. Я сейчас пишу по памяти – если не совпадет – то в старом письме вернее…) Выслала мне? (2 ему, 2 – мне.)

Жирмунский очень торопит.

Как Варюшка и туфли? Никитка и книги? Хочется к вам.

А Ефим, как он себя чувствует? Вы меня письмами не балуете.

Талечка, я вас люблю и целую. Н. М.

Очень устала. Скоро буду экзаменовать тех, что грозились убить. Двойки будут… У меня одна надежда – они советовали не ходить вечером, т. к. резать будут вечером. Я не буду выходить по вечерам.

Ну, целую. Н. М.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <7 апреля 1956 г., Чебоксары>

7. Ночь. Апрель. Про луну не знаю. Люсик! Получили ли мой автореферат с письмом на 9-й странице.

Опять спешка. Из-за меня. 10 дней не могла дописать. Усталость, болезнь, старость, мозг – не знаю что. Очень рабочая зима – и сейчас работа. Всё надеялась отдохнуть. Не выходит. Виктор Макс<имович Жирмунский> уезжает – обидно будет, если он до отъезда не получит реферата. Тогда всё откладывается на осень. (Это связано с печатью.)

Очень скучаю, но пока приехать нельзя. Придержали меня здесь. Так мне и надо. Предлагают улучшить быт (комнату).

О шубе – ужасно вам благодарна. Но думаю надо набрать денег на хорошую. Не о красоте, а попрочнее – чтоб уж навсегда. Что нового у вас, Ефим? Никита? Напишите.

Я ведь очень по вас скучаю.

Талечка – пошлите что-нибудь Васе. Хоть чулки. Хоть шарфик. Хоть – бусы. Хоть шаль, хоть что, хоть полушалок[212 - Парафраз стихотворения О. Мандельштама “Цыганка” (1925).].

Ужасно хочу туфли… Куплены? Сколько? Это мое право.

Скучаю, люблю всех…

Да, скажите Аркадию Васильевичу[213 - Васильеву.], что получила из Детгиза письмо – пока работы нет, но будет. Это он. Благодарить нельзя (примета), но оценить можно.

Целую, Надя.

Люсик, присмотрите, не напутала ли я

1) Обложка на отдельной странице

2) на стр. 3 (внизу) зачеркнуть l?rnen и “употребляЕтся<”> (а не ю)

3) стр. 4 – внизу = заменен пример.

(Если нет, выбросить абзац “Ряд глаголо<в> – brezdan… до В. 707

Устала….

Еще = стр. 7 верх выбросить

“Еще большее расхож<д>ение – до byczan – покупать.)

Н. Я. Мандельштам – В. В. И В. Г. Шкловским-Корди

<15 мая 1956 г., чебоксары> на талоне к переводу по почте на 700 руб.

Моей Варюшке – туфельки, моей Люсе – должок. Всем – дачу в Верее – иначе мы не можем. Всех целую. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. В. И В. Г. Шкловским-Корди и Э. Г. Герштейн

<27 мая 1956 г., чебоксары>

Деточки мои! Что с вами?

Ни единого слова. Даже не написали, получили ли деньги (700 = 600+100), отправлены почтовым переводом 15 мая. Если не получили, надо принять меры. Телеграфируйте.

Здоровы ли? Я уж волнуюсь.

Что вы слышали о Леве? Я получила телеграмму.

Жду. Надя.

Люсик! Я потеряла Эммин адрес (Серпуховская 27??) Прочтите ей это письмо по телефону:

В 14339 – Эмма Григорьевна Герштейн.

Эмма! Получили ли вы 100 р.? Почему не сообщаете? Я послала 15 мая. Что у вас? Надо написать. Надя.

Очень неприятно не получить скромнейшей записки, что деньги получены: думаешь, что все больны и т. п.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <3 января 1957 г., Чебоксары> на талоне к переводу по почте на 250 руб.

Люсик! Т. к. вам ничего не досталось из прошлой получки, пусть хоть образуются из этой туфли для какой-нибудь из девочек. Целую. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. и В. В. Шкловским-Корди

11 марта <1957 г., Чебоксары>

Милые мои незаконные друзья!

Получила ваше общее письмецо. – Спасибо. Получила еще телеграмму от Орлова – позвоните Жене – он вам скажет текст. (Не забывайте меня, а то я психоватая.)

Смешно, но я очень нервна и тоскую больше, чем обычно.

О посылке Талиньке. Если попросить Валю или Эдика послать, когда он поедет к Вале (только из дачной местности) килограмма два масла и кофе в зернах. А из города послать хоть немножко апельсинов и лимонов. Я сильно болею желудком – с чего бы? Пью боржом, но здесь нет ни фруктов, ни масла, так что нельзя есть манную кашку. Но самим за город не надо ездить – тогда я обойдусь, ну его.

Деньги на посылку (рублей 150) я прибавлю к 500, которые надеюсь послать 18-го или 16-го (на 16-е мало шансов). Если Валя исчезнет и не с кем будет отправить – считайте, что это в счет долга. (Я должна Люсе 400.)

Что мне с собой делать? Я страшно глупею от новых переживаний.

Кланяйтесь Аркадию Николаевичу и Тамаре Степановне. Я здешнюю Тамару Ник. Степанову[214 - Неустановленное лицо.] называю Там<арой> Степановной – она обижается.

Как Ефим и Варюша? Они тоже мои дурачки.

Я обдумываю, когда съездить в Москву.

Очевидно, на Май на 5–6 дней – удеру.

Со мной один Никитка. Он меня очень утешает – такой родной мальчик.

Приехала бы Анна Андр<еевна> со Щелкунчиком[215 - Деревянная кукла, подаренная Н. Е. Шкловскому-Корди А. А. Ахматовой.].

Позвоните В12533.

Пусть он сам позвонит.

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди <18 марта 1957 г., Чебоксары> на талоне к переводу по почте на 600 руб

Люся, умоляю, пишите. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. и В. В. Шкловским-Корди

31 марта <1957 г., Чебоксары>

Дорогие мои девочки!

Масса делов. Прямо пишу по-деловому.

1. Женя не хочет идти в Литфонд за 5.000. Надо их брать, а то раздумают. Скажите ему, что вам очень нужны деньги (он должен вам дать из них 2 – в счет дачных – пора снимать). Тогда он, может, пойдет. Если нет – теле графируйте – я вышлю новую доверенность, хотя бы на Варюшу.

2. Узнайте у Жени, пришла ли книга и перевод. Я беспокоюсь. Выслала 28-го.

3. Позвоните Паперному Зиновию Самойловичу – получил ли он мое письмо. Тел. Е1-55–44

У меня адрес Русановская 21/1, а в другом месте 2/1.

Вот я и беспокоюсь.

Если нет – телеграфируйте. Это очень важно.

Беда комиссии[216 - Имеется в виду Комиссия по литературному наследию
Страница 31 из 59

О. Э. Мандельштама при СП СССР.] в том, что все в ней старые сумасшедшие, включая меня.

Еще раз спасибо за посылку. Апельсины и лимоны не замерзли. Пузо поправляется (почти 2 месяца).

Последнее письмо (Варюша, болея, писала) получила.

Не забывайте меня, детки.

Эти пять надо получить:

2 – дача

2 – Женя

1 – Леле и Шурику

Ну, целую, родные мои девочки. Ваша Надя.

Привет Аркадию Николаевичу. Спросите, что делать тоскующему профессору.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. и В. В. Шкловским-Корди

<4 апреля 1957 г., чебоксары>

Милые! Я получила письмо и очень огорчилась – даже не спала. Беда, что всё случилось так быстро. В Москву я приехать не могу. Эренбург, вероятно, уже уехал на 3 недели в Японию. К Суркову тоже не добраться. Ясно, что мои письма не стоит посылать – просто, как мое письмо, они ничего не сделают. Надо сейчас, чтобы вы, Варюша, кое-что сделали.

Пойти в Союз пис<ателей> к секретарше Суркова Зинаиде Капитоновне и ей рассказать. Объяснить, что я говорила об этой комнате Суркову. Добиваться свидания не надо. Надо передать записку о положении с комнатой и просить Суркова: а) что я хочу писать Шепилову и Булганину. Не может ли он присоединиться к моей просьбе.

1) Издание Оси без меня очень трудно осуществить. Архив Оси по понятным причинам в ужасном состоянии – разобраться в нем могу только я =[217 - Здесь и ниже так в тексте.] потом память. Вот почему я должна быть в Москве.

2) Меня сделали на 20 лет бродягой (20 лет без площади = (жизнь по студенческим общежитиям, гоняли из института в институт и т. п.).

3) 60 лет, больная одинокая старуха – единственные друзья – заботятся о паршивке.

От Суркова просьба:

а) либо поддержать просьбу (мою),

б) либо переслать мое письмо с отношением от Союза.

Еще очень важный момент – юридический. Я не была ссыльной – я сама не реабилитирована и в общей очереди буду ждать до самой смерти. Между тем то время, что мне осталось в жизни, надо отдать на приведение в порядок Осиного наследства. А по отношению ко мне было сделано не такое беззаконие, как к другим, а тоже немалое: меня просто выписали и выгнали.

Теперь Сурков может уклониться. Что тогда делать? Организовать письмо писателей. Я знаю наверное, что подпишут Федин, Катаев, Маршак и Чуковский.

Эренбург, если он в Москве. Надо заранее написать письмо. Что-то об Осе (поэт!), затем обо мне – сохранила и должна приводить в порядок и, наконец, паршивая старуха, которую нужно сдать вам на попечение. Думаю, что надо писательское письмо, а потом Суркова – и то, и дру гое. Варюха, берите машину и объезжайте их всех в один день. Почти все (кроме Маршака и Эренбурга) в Переделкине. Вам это удобнее сделать, чем мне – вы заботитесь о старухе. Думаю, что при таком письме всё выйдет. Крепко поблагодарите Аркадия Николаевича и скажите ему о том, что я предлагаю. Пишите срочно. Но мои письма – без писательских передавать не стоит, если у Аркадия Николаевича нет какого-нибудь особого плана. Варюшка, проявите грозную энергию. Шефу скажите, чтоб он вас отпустил на 2 дня для меня. Я, наверное, сейчас модная. Плохо, что у вас экзамен на носу.

Что тут делать? Вырвете эти дни? Напишите мне. Я просто мечтала жить с вами, а теперь, боюсь, всё рухнуло. Аркадий Николаевич, что делать? Спасайте!

Нужна большая двухдневная энергия. На нее способна только Варюша. Писателям не откажут. А мое письмо мало выразительно. В этих письмах должна быть “идея” – не просто “хочу комнату”, а почему “имею право”. Я – 1) за Осю 2) за свою дикую жизнь.

Без писательского письма не посылайте. Мне придется обращаться – с тем же. Но в этом виде и без поддержки ничего не выйдет. Нужно знать Осю, чтобы это звучало. А они не знают.

На всякий случай посылаю вам лист со своей подписью. Осложнение – нет бумаги. Работница пошла за бумагой. Если не найдет, достану и пришлю вам позже.

Целую девочек крепко. Надя.

Кстати, диссертацию утвердили[218 - 14 февраля 1957 г. (см. наст. издание, с. 186).].

Слезницы надо писать на разрыв сердца.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. И В. В. Шкловским-Корди и Н. Г. Корди

7 апреля <1957 г., чебоксары>

Люсенька, Талечка, Варюша…

Меня ужасно огорчает вся история с комнатой. Но вот вопрос – в письме, которое я подписала, написано “через несколько месяцев”, а вы пишете в апреле. Что же все-таки?

Может, это сознательно, чтобы сохранить для бабушки? Тогда ничего не поделаешь (впрочем, женщины). Но непохоже. Впрочем, всё бывает.

Кстати говоря, писательское письмо о том, что меня надо вернуть в Москву и вернуть мне кров и т. п., какую бы то роль сыграло. Но я его организовывать не могу. А что говорит Арк<адий> Ник<олаевич>?

Кстати, что вы сказали Жене про 2.000. (Это пять, которые он не хочет получать.)

Получили ли вы мое письмо, где я просила вас сказать ему, что вам деньги?

Они срочно нужны на дачу, скажем.

Я, может, приеду на майские праздники, но с комнатой, очевидно, будет уже поздно. Спросите Арк<адия> Ник<олаевича>, стоит ли записаться в кооператив, а потом поменяться с бабушкой.

Напишите. У вас у всех особая форма одичания – не отвечаете на письма.

Как, Варюшка, экзамены? Когда приезжает Вася?

Ужасно грустно, что комната ухнула. Думаю, что у вас будет всё же коммунальная – и, может, лучше менять. А может, я буду ее снимать… Напишите Н. М.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <19 апреля 1957 г., Чебоксары> на талоне к переводу по почте на 350 руб.

Люсик! Я хочу приехать и поэтому присылаю вам меньше (– 150); иначе не смогу приехать на праздники. Но может, я отдам эти 150 в Москве.

Целую. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <26 апреля 1957 г., Чебоксары>

Люсик! Бумажку я привезу. Что такое жировка[219 - Квитанция на оплату съемной квартиры и коммунальных услуг.]? Мне выписывают что-то, за что я плачу в институт. Это то?

Как быть с моим приездом? Я буду с 30 <апреля> по 10 <мая>. По-моему, мы не поместимся, раз Вася будет со всей семьей. Есть у вас раскладушка – что трем девочкам спать вместе? Или уйти к Ник. Ив.?

Варюшка – как ее здоровье и экзамены? Не переутомилась ли она? Эх ты, девчоночек мой. Я уж по ней очень соскучилась. Что будет с Никиткой, когда они встретятся с Андрюшкой? По-моему, будет драка.

У меня тревога по всем поводам. Это сложный комплекс смутных чувств. Я не могу от него избавиться.

Поцелуйте за меня Аркадия Николаевича. А то от меня поцелуя он, пожалуй, почему-то не захочет.

Ну, целую. Н. М.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. И В. В. Шкловским-Корди

8 июня <1957 г., Чебоксары>

Детки! Я не отвечаю на письма, потому что обалдела от работы и экзаменов. Целыми днями была занята. Скоро увидимся. Я, вероятно, приеду к 20 июня.

Как дача? Звонили ли вам?

Вчера получила письмо от Жени. Неужели мы в самом деле составим вместе коммунальную квартиру? Мощно!

Целуйте Васильева в головку. Неужели я действительно должна буду поставить ему бутылку коньяка? Ох, умный мужик…

С кем из вас объединиться против всех других в будущей коммунальной склоке? Не с Никиткой ли? Или с Ефимом? Целую всех, включая Ефима непоцелуестарухприемлющего. Н. М.

А может, это не коммунальная квартира, а просто незаконная семья? Шестая бабушка и вторая
Страница 32 из 59

теща?

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <10 октября 1957 г., Чебоксары>

Люсик! Спасибо за письмо.

Здесь проезжала Мартишка[220 - М. Бикель, знакомая Н. Я. по Ульяновску (cм. наст. издание, с. 180).] – она толстая и добродушная, но груш у нее уже не было.

Про Никитку она говорит с диким вожделением. Вообще у нее есть дар влюбляться в мальчиков. Правда, что он не хотел ее отпускать? Я думаю, это вульгарное хвастовство. В следующий раз я тоже с ним повожусь, а то он – свинья – не понимает, что такое семья.

Осиных писем мне не присылайте – не стоит. Как моя семья? что это мало писем… Вспомните свою третью старуху и пишите. Я пока плаваю, но ухабы будут.

Целую. Надя.

Талечка, душечка, сестричка, ау!

Мартишка едет работать в Нижний.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <21 ноября 1957 г., Чебоксары>

Люся дорогая!

После разговора по телефону мне всё же стало легче. Я уж так испугалась, когда вы не ответили, что и сказать не могу.

Но какой ужас, что этот маленький – такой прелестный, такой человечный человечек так по-взрослому болен. Я остро поняла, как мне дорог Никита – ведь ваш внук мне родной. Как он это переносит – бедный мальчик. Как Варюша?

Я приеду, вероятно, в следующую среду. Но как быть с курением? Днем я могу выходить на кухню. А ночью? Может, лучше остановиться на этот раз у Люли[221 - Е. М. Аренс (cм. наст. издание, с. 501).] – она одна. К сожалению, я еще не бросила курить.

Подоплека моих осложнений в институте – хотят зажать очень милого директора, и он осторожничает, чтобы его не зажимали. В субботу будут перевыборы и он, может, победит. Но боюсь, что нет.

Если нет, оставаться будет невозможно – очень трудные люди, и это очень ощущается. Мое дело было маленькое – я поставила двойку – вполне заслуженную. До меня другая преподавательница экзаменовала (5 раз!) по этому же предмету и поставила пять раз на этом месте пять двоек. Обвинение против меня – все находятся под моим влиянием. Кто тут виноват? Вот и всё.

Я с вокзала поеду к Жене, и мы договоримся по телефону.

Крепко вас всех целую. Очень скучаю. Всё время думаю о Никите – какая прелесть – и как мне его жаль. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди 19 дек<абря 1957 г., Чебоксары>

Люсик! Спасибо за письмо. Вы меня, голубка, не забываете… Я рада, что А. А. разрешили подниматься. А что сказали про Никитку? Его фотографии пользуются здесь успехом. А я всё вспоминаю, как он обсуждал мифы… Прелесть моя…

Меня здесь уже замотало работой. Вернусь в Москву в начале февраля.

Напишите мне, почему Никитку не поднимают и как прогноз – когда поднимут.

Я сейчас довольно остро скучаю.

Талечка, дитенок мой старенький, смотрите, не забывайте меня… Я вас никогда не забываю….

А Женька мне не пишет…. Как у него с пенсией? 16-го должен был быть ответ…

Целую всех. Надя.

Варюша, ау!

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <16 июня 1958 г., Чебоксары>[222 - Ниже подписи, другим почерком, написана дата “26 апреля 1956 г.”, что не соответствует почтовому штемпелю и к письму не относится. Левый угол конверта оторван, вместе с письмом. На краях бумаги видны следы собачьих зубов, а на конверте красным карандашом и крупными буквами: “НАДИНЫ”.]

Спасибо, Варюша, за письмо.

Я ему очень обрадовалась.

Приеду 21-го. Билеты уже <есть>, впрочем, нет, но разрешение получено. Надя.

Никитушка!

Спасибо за карточку. Скоро, скоро я приеду к тебе. Уже взяла билет. Правда, я еду в Ленинград, но несколько дней я буду в Москве, и мы с тобой наговоримся. Хорошо? Можно? Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <16 сентября 1960 г., Таруса>

Понедельник

Милуша! Получила первое ваше письмо. Приеду я, вероятно, в пятницу. Пойду к врачам, выяснять свой живот.

Соскучилась. Всё это время лежу. Получила идиотское письмо от Эдика. Что он вам пишет? Надеюсь, нормально. Могу сделать выводы, что он один. Больше из письма ничего не понять. Собирается как будто в ноябре.

Целую вас крепко…

Надя.

Хотелось бы знать, как с Виктором, но уже ответить вы не успеете. Разве что задержусь.

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди 23 октября <1960 г., Таруса>

Варюшенька!

Мне очень грустно, что вам пришлось еще в больницу. Очень прошу, пишите, потому что я беспокоюсь.

Ваше письмо получила в один день с Эдиковым и Нининым[223 - Нина Антоновна Ольшевская.]. Нина чудно про вас пишет (я сохраню до встречи оба письма). Откуда известно, что у Нины злокачественная опухоль?

Отличное письмо от Эдика. Смелое и спокойное. Пишет, что судебное оформление уже началось и тому подобное.

Меня тревожит его астма. Только этого и не хватало.

Как сейчас ваши планы? Когда на работу? Очень вы все хворые, и это очень грустно.

Как Ефим реагировал на новости?

Пишите мне, дружок. Я за вас боюсь, а кроме того, этот день с тремя милыми письмами был очень украшен. А то я только сплю – что-то в лекарстве, из-за чего сонливость.

Отца расхвалил Эльсберг. (Я даже купила этот “Октябрь”[224 - Эльсберг Я. О литературе и о себе // Октябрь. 1960. № 9. С. 179–184.].) Это ужасно. Еще хвалят. Началась полоса похвал, и он сойдет окончательно с ума.

Что это значит, что я не пережила того, что он? Развода для оформления наследственных прав старой стервы или “великой любви” к той же стерве?

Этого у меня действительно не было. Мой любовный опыт прекратился к 40 годам, так что ни Ромео, ни Джульеттой я не была. Он прав.

Всё это очень грустно.

Я приеду, когда нужно будет маме.

Пока мне лучше полеживать – режим и лекарство очень помогли.

Целую моих девочек… Умоляю, пишите, а то я затоскую и у меня опять выскочит язва. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди 19 ноября <1960 г., Таруса>

Люсенька! Спасибо за орешки и лимоны. Я эти дни благодаря орехам курю на 200 папирос меньше (в день).

Напишите и вы мне, что у вас, как Варюшка, как вы сживаетесь и кряхтите. Готовится ли она к защите, пишет ли?[225 - В 1949 г. В. В. Шкловская-Корди окончила физфак МГУ, а в 1961 г. защитила кандидатскую диссертацию.]

Если говорит, что пишет, а дома нет кучи бумаг, и она, вернувшись, по-прежнему слоняется из угла в угол, не верьте… Такой лентяйки я вообще не видела. Покричите на нее… Пора…

У меня очень плохая голова в этом году. Оцепенела… И я тоже.

Что с Анной Андреевной? Я ничего не знаю. Отчего у нее был инфаркт?

Позвоните Наталье Ивановне, Эмме и Ардовым и всех попросите мне написать. Может, хоть кто-нибудь шевельнется.

Целую вас. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди <конец ноября 1960 г., Таруса>

Варюшка и мои девочки!

Очень рада, что Варюшка действует, ездит и разговаривает… Вашу посылку мне привезли в два приема: один – орехи, другой – письмо с шубой.

Варюша, неужели вы пишете? Дай бог вам.

Очень мило, что Сима[226 - Маркиш Симон Перецевич (1931–2003) – античник, переводчик, сын расстрелянного по “делу” Еврейского антифашистского комитета поэта Переца Маркиша, приятель Н. Я.] позвонил. Я получила еще один возбужденный отзыв о стихах Николая Васильевича – это дочка Нины Пушкарской из Ташкента (я послала им экземпляр). Ксана[227 - Дочь поэтессы Н. И. Пушкарской (псевд. Татаринова, 1916–1992), приютившей Н. Я. и В. Я. Хазину
Страница 33 из 59

у себя в Ташкенте.] совершенно влюбилась в Ник. Вас. и бегает с ним по своему САГУ (она учится на филфаке). Так что ему можно туда ехать выступать – почва подготовлена.

Сама я в очень плохом виде (не физически) – мизантропия, вроде Николая Ивановича. Боюсь человеческого голоса.

Очень прошу, если Женя ко мне не едет, пусть он найдет Эмму и скажет, чтобы она приехала.

Еще бы я хотела видеть маленького Женичку. Неужели вы ему не позвоните?

Надолго ли вы в Киев? Это доклад? Ура! Это – т. е., что вы работаете, пожалуй, единственная моя радость за долгое время.

Люсик, и писать я почти неспособна. Что делать? Приезжать мне не надо – я не в том виде. В Тарусе я хоть могу прятать свое состояние. Надя.

Привет Николаю Васильевичу.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <ноябрь – декабрь 1960 г., Таруса>

Люсик! Вы мне тоже не пишете. Зря. Надо писать. Я уже сумасшедшенькая, но в своей норме. Как Варюшка съездила в Киев? Как Никитка и Таля?

Меня очень беспокоит Ника. Она болела, теперь не пишет. Позвоните ей, узнайте, что с ней. Хорошо? Напишете?

Ко мне приезжает Женя. Это очень хорошо. В диком виде Эмма. Она мне звонила и, судя по звонку, совсем обезумела.

У Анны Андр. инфаркт был, но от нее скрывают.

Мое развлечение “Тар<усские> Стр<аницы>”. Что вы о них думаете?

Целую Вас. Вспомните меня. Н. М.

Н. В. сообщил, что у вас всё в порядке… Но я хотела бы это слышать от вас.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди 15 декабря <1960 г., Таруса>

Люсичка, завтра Варюшин бенефис, и я беспокоюсь. Как с повесткой? Не молчите. Я занимаюсь болгарским. Как Никитка?

Когда я сказала, что мой приезд ваш каприз? Когда говорила по телефону? (вместе с Вами). Я так поняла… Но когда я ругалась с Оттеном по поводу его звонка вам, внезапно вынырнуло слово “каприз” (“из-за разных капризов вы будете болеть”). Это он вам сказал? Вот черт! И не раскаивается….

Мне не плохо. Но очень трудно есть одной. Почти невозможно. Еще, потеряла сон. Очень беспокоюсь, что с Анной Андреевной. Жалею, что ввязалась в отношения матери с сыном. Надо было просто удрать за сто верст. Свинья Эмма – обещала написать мне, как ее здоровье, т. е. А. А., но, конечно, не написала.

Поэтому я думаю, что она заболела. Ради бога, позвоните Эмме (В14339) Григорьевне. Узнайте, здорова ли А. А., и напишите мне. В обоих случаях.

И напишите мне сразу в пятницу о Варе. В сущности, вы могли уже написать о предварительных вещах. Сами будьте спокойны – не пропадем, если вы меня не отправите на тот свет своим молчанием.

Целую Талечку и Варюшу. Надя.

Буду звонить в воскресенье.

Заприте дверь от мужчин.

Н. Я. Мандельштам – В. В. И В. Г. Шкловским-Корди 21 <декабря 1960 г., Таруса>

Варюшенька! Получила ваше письмо и ничего не понимаю. Почему вы гада? Если у вас такое чувство, зачем вы всё затеяли? Может, вернуться к старому? В первой инстанции всегда мирятся…

Я думаю, всякий развод грустная вещь. Но это не “гада”.

А, кстати, к чему ведет политика молчания и уклонения от прямых разговоров: Ефим, конечно, думал, что вы раскаялись. Уклонение от разговоров – это у вас наследство и от матери, и от отца. Хорошо быть погрубее.

Что Эдик? Он не пишет. Кажется, опять астма (из письма Ники).

Смешно: меня спрашивают, что представляет собой Лариса[228 - Глазунова Лариса Викторовна (1926–2005) – первая жена Э. Г. Бабаева.] – с ее новой службы. Там у меня знакомые, которые, вероятно, знают, что я жила в Ташкенте. Я уклонилась от ответа. Боюсь, что грубо…. (Это письма). Она действительно в Академии педнаук.

Что отец? То есть деньги? Послал? Сколько? Боюсь, что придется обращаться в суд – это для него экономия – присудят меньше тысячи. Кстати, юридическая ошибка: в суд на алименты надо было подавать до развода. Это мне объяснила Поля, а у нее есть друг юрист.

Как изучение болгарского? Стоит ли мне на старости лет изучать тридцатый язык? Если вы не приступаете к этому делу, мне лучше бросить. Вам надо знать хоть немного. И это вас очень выручит на ближайшее время. А оно, вероятно, будет трудным.

Как Никитка? Напишите подробно. Признаться, я боюсь только за него. Как Ефим с ним разговаривает? Это очень страшно. Он не пощадит мальчика. Ради своих целей он способен на всё. Пишите, Варюша.

Целую вас, дурочку. Н. М.

Люсенька! Я всё отписала Варюше. Напишите мне, я беспокоюсь.

Особенно за Никитку. Что происходит во время прогулок? Ведь настоящий суд впереди.

Как Викторовы обещания и золото? Груды?

Напишите и про Варюшу. Она милая дурочка. Как ее спина и голова?

Как Талечка? Спокойна?

Жду писем.

Меня по-прежнему мутит, а здесь трудно с едой.

Н. М.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <20 июня 1961 г., Таруса>

Люсенька!

Мне жаль, что вы беспокоились: я не знала, что Варя твердо обещала быть вечером. Главное – она утром хотела позвонить и не успела. В сущности, она просто “загулялась” с одним бородачом неслыханной красоты. Они пошли в прогулку километров за десять, и она опоздала к последнему автобусу. Была очень веселой и шумной. Эдикова драма уходит в небытие. Ефим тоже исчез безвозвратно. Но что будет далече?

В Тарусе А. А. Любищев. Он снимает за дикие деньги каморку, у нас в доме, а я кормлю его. Устаю, Женька поправился и очень мил. Обожает Варьку. Но в воздухе пахнет Леной.

Скоро ли август? Я по вас очень скучаю.

В отдельном конверте пишу Варюшке.

У меня к вам просьба а) Позвонить Наталье Ивановне (к Эренбургу) и сказать, что мы ее ждали и не дождались в воскресенье.

б) Узнать у Ники, что с Анной Андреевной. Если она приехала, я съезжу в Москву.

с) Позвонить Амусину (он должен звонить к вам).

Впрочем, пусть это лучше сделает Варя.

Е 5 18 97 (Измайлово) или Е5-18-12 кв. Рабиновичей.

Я зову в Тарусу посмотреть. Может, они там устроятся. Сказать, что Любищев в Тарусе.

Как будто это всё…

Крепко целую. Надя.

Как у Вари? Было ли что на службе?

Напишите адрес.

Может, одна из вас останется с Варей, а другая поедет ко мне погостить?

Н. Я. Мандельштам – В. В. И В. Г. И Шкловским-Корди и Н. Г. Корди 2 июля <1961 г., Таруса>

Варечка, дурочка! Я всё время боюсь за вас и упорно, вопреки всему, лезу руководить вами. Тут ничего не поделаешь. Ужас перед вашей беззащитностью и дикой бесхитростностью – вот почему я так трепыхаюсь. Что делать? Вам, тридцатилетней, на самом деле шестнадцать лет плюс шкловское нетерпение плюс мамина честность….

Напишите, какие бури у вас произошли.

А может, и никаких, ведь Николай Давыдович сидит в Калуге. Значит Н. В. с ним и, возможно, просто не успеет поехать в Москву.

Варечка! Не забывайте, что адресат пишет стихи. Если хотите умолчать, признайтесь, что вы боитесь, что вам не понравится. Не увиливайте.

Чего я боюсь? Н. В. избалованный человек. Бабы, говорит Е. М., виснут на нем. Он – обольститель. Знает, как это делается, и действует по первому классу. Чем бы это ни кончилось, стоит… Стоит сломать себе на этом шею, а потом выйти замуж за умного физика и запереться в лаборатории (вместо монастыря).

Елена Михайловна вчера обдумывала ситуацию. И она беспокоится. И она знает, что такое чувство испытать надо. Но главное – не теряйте себя. Вы тем и хороши, что вы
Страница 34 из 59

благородная кость (ни одного звука по поводу жены; скорее всего поддержите ее: “если ей это нужно”… Она, кстати, больная), что вы сами человек (физик, своя жизнь), что вас не тянет устраивать “семью” (Ефимовы теории “семьи” вам, надеюсь, чужды), что вы вольная подруга, а не виснущая мещанка. Будьте умной…. Преодолейте дурочку.

Не глядите в будущее. Живите, а не ждите. Уделяйте время, вырывая его от физики, от друзей, от дел, а не плавайте от свидания к свиданию. Не смотрите с надеждой, что вам дадут содержание жизни, приобретайте его сами. А жизни отдайтесь, живите настоящим, радуйтесь настоящему. Варечка, будьте женщиной, а не дурой-девочкой. Вспомните Елену Михайловну. И веселитесь. Варечка, не мажьте. Мазать не надо. Н.

Люся, голубка! Я всё же считаю, что вам надо приехать в Тарусу. Нужно подкрепить силы и отдохнуть. Я обещаю: а) заботиться о вас и дать вам настоящий отдых; б) не насиловать вас сроками – я отпущу вас, когда бы вы ни потребовали. Приезжайте, не загадывая, сколько вы будете жить здесь. Окажется хорошо, будете сидеть; если плохо – уедете: насилий не будет. Попробуйте. Здесь рай, а вам нужно в рай.

Как Никитка? Напишите сейчас же.

Варюша, поддержите меня с мамой. Это очень важно. Ей нужно отдохнуть.

Может, Ефим ее отвезет?

Позвоните Женичке (81645) = Он очень плох сейчас. Пусть приедет (он будет жить в гостинице).

Велите ему выбраться хоть на неделю. Накричите на него. У него такое состояние, что я в ужасе.

Талечка! Надо чтобы Люся походила под синим небом по травке. Помогите! Это вопрос и вам – вы останетесь одна с Варюшей.

Помогите выпроводить Люсю.

Денег не надо. Только дорога в одну сторону. В баню пойдем вместе = экономия. Я люблю экономию, как Лена Фрадкина. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди 3 июля <1961 г., Таруса>

Варенька, голубка! Не верьте ничему из того, что я писала в первом письме из Тарусы, т. е. о том, что Н. В. чистый донжуан. Это всё сомнение из-за страха за мою девочку Варечку, которая лучше всех. Варечка, не бойтесь жизни и будьте золотом. Ваш Н. В. тоже золото и награда за всех Ефимов. Оттены растеряны: “оказывается, он считает Варю Спинозой!” Конфидентом Н. В. выбрал Кольку, и тот только разводит руками от этой бури. Таруса горячо переживает ваш роман. Идите поставьте свечку, как это сделала когда-то я… Можете даже сказать об этом герою. Он приехал к вам выяснять, так ли он нужен вам, как вы ему. Если так, то это, по его мнению, счастье. Дай бог. Не бойтесь показывать ему всех Юлек и Майек на свете. Он достаточно видел в жизни, чтобы не искушаться. Чадры не носил, как некоторые другие. Вы – это его встреча и его выбор. Варенька, жаль, что вы дурочка…

На имя мамы придут мои деньги из Калуги. Разрешаю купить материю на самую чудную юбку (сначала решила, что только ситцевое платье, но юбка нужна). Но довольно о вас. У нас есть дела, кроме нашей Варьки.

1) Как быть с мамой. Ей нужен воздух. Нечего ей вас охранять. Взрослая тридцатилетняя баба может сама за себя постоять. Уговорите ее приехать ко мне. Это необходимо.

2) Позвоните Женичке и выгоните его в шею в Тарусу. 8–16–45

3) Вы будете в Тарусе в августе. Может, снять для вас светелку?

4) Не забывайте меня.

5) Пошлите Н. В. с моим письмом к А. А… Пусть посмотрит… Пусть звонит сам и скажет, что у него письмо от меня.

Не ходите с ним. Не надо… Пусть идет один…[229 - Н. В. Панченко оставил воспоминания о своем визите к А. А. Ахматовой.] Вместе пойдете потом. Письмо положите в конверт, но не заклеивайте…

Целую вас крепко…

Приедете ли вы в следующее воскресенье?

Если вы позвоните А. А. и она потребует, чтобы письмо принесли вы, скажите ей, что Н. В. не отдает письма, потому что хочет на нее посмотреть. Вот тогда можно пойти вместе. Я хочу, чтобы она его посмотрела.

Люсенька, не бойтесь великанов, они лучше карликов. Мне скучно дышать в Тарусе, потому что у вас нет кислорода.

Умоляю приехать отдохнуть. Пусть вас привезет Варька в следующую субботу.

Талечка! Отпустите Люсю. Потом приедете отдохнуть вы. Понемножку все подышат Тарусой.

Как Никитка? Жду письма.

Позвоните Наталье Ивановне, скажите, что я ее просто целую. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. В. И В. Г. Шкловским-Корди и Н. Г. Корди понедельник 10 июля <1961 г., Таруса>

Варюшка! Бывает же на свете такая маленькая дрянь, что не пишет писем!

Как вел себя медведь у А. А. и как они понравились друг другу?

Как относится к нему мама? Испугана?

Талечка? Вы сами?

Что значит “выйти замуж”..? Как ваши отношения? Еще не порвали?

Оттены дают благословение на брак, но сегодня Николай Давыдович, поговорив по телефону с вернувшимся в Калугу Н. В., грозно сказал: “Я требую церковного брака”.

Хороший ли он человек? Если нет, то он гениальный актер. Все мы думаем, что он очень хороший человек. Но и с гениальным актером стоит пожить. Во всех случаях игра стоит свеч.

Две недели уже прошли. Вы еще не разошлись?

Сообщили ли вы Н. В., что вы не Спиноза, а просто бедный медвежонок?

Обещали ли ему бросить его после первой измены?

Срочно покажите ему всех Юль. Надевая шоры, никто еще мужей не удерживал.

Как физика и диссертация?

Прошел слух, что вы опять больны. Чем? Верно ли это?

Видите, сколько неизвестного.

Я очень беспокоюсь об Анне Андреевне. Если в следующее воскресенье не приедете в Тарусу, я съезжу в Москву и увезу маму. Довольно ей сторожить вас – всё равно ни мне, ни ей уже ничего не сделать. План перевыполнен. Надя.

Где Женичка?

Что пишет Сима? Он бедный жук.

Люсинька! Вы так, видимо, напуганы, что не решаетесь покинуть Варю. Напрасно. Эта история уже нам не подвластна. Будущее тоже не в наших руках. Доверьтесь судьбе и не губите лета в городе. Как Никитка?

Свинство, что вы мне не пишете.

Получили ли вы мою доверенность?

Деньги должны прийти на этой неделе. Купите Варьке материю на хорошую зимнюю юбку.

Обещанное вами письмо не пришло. Откликнитесь. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди 16 февраля <1962 г., Таруса>

Дорогая моя законная семья!

Что у вас слышно? Как вам живется? Беспокоюсь, что вы опять гриппуете. Напишите, как у вас. Сестра Шуры Румнева[230 - См. наст. издание, с. 328.] влюбилась в Никиту, о чем <м>не сообщил приезжавший в Тарусу Шура.

Колечка, чего вы волнуетесь, кто будет писать об Осе? Имеет право каждый. В это вмешиваться нельзя. Я считаю, кстати, что Вознесенский в сто раз лучше Чуковского, например. Мне могут нравиться или не нравиться его стихи, но против него у меня никаких возражений нет. Я просмотрела порядок, который сделал в вашей книжке Оттен. По-моему, очень выигрышно и хорошо. Чуточку есть сырое в начале. А развитие получается интересное. Огорчает нервичность стихов – почти всех. Это жаль. Но это вы.

Мне кажется, что это мешает вам выйти на большую дорогу. Впрочем, это не только в вас дело, а в том, что жизнь складывалась так, что живое восприятие ее всегда было нервичным. И всё же, если б такая книжка вышла, было бы очень хорошо. Она, так сказать, портретна. Чем черт не шутит, начните ее толкать. Целую всех. Н. М.

Я приеду, наверное, на день-два в конце февраля, а потом надолго в конце марта.

А вдруг нам удастся
Страница 35 из 59

получение квартиры и обмен, и я окажусь с вами!

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди 16 <декабря 1962 г., Псков>

Варенька и все девочки и мальчики!

Сейчас я жду выступления по радио моего любимого писателя Кочетова[231 - Кочетов Всеволод Анисимович (1912–1973) – писатель, главный редактор “Литературной газеты” (1955–1959) и журнала “Октябрь” (1961–1973).].

Оно будет в 20 часов по московскому времени. Ура! я услышу дорогой голос.

В Союз Воронкову[232 - Воронков Константин Васильевич (1911–1984) – писатель, в 1950–1970 гг. секретарь СП СССР.] не звоните: я уже получила деньги.

А вот к Луконину[233 - Луконин Михаил Александрович (1918–1976) – поэт, в 1971–1976 гг. секретарь СП СССР.] надо бы. Но его, наверное, не зовут к телефону.

Рада, что кофта пришлась Тале. А что Люся не будет носить, я знала. Она даже канареечку не носила. Такая хитрая…

Я в бешенстве, что сократили Осины стихи. Были вы на выставке в Манеже? Она еще не закрыта?

Не придирайтесь к Володе[234 - Имеется в виду В. Г. Вейсберг.]. Вы так же любите снобов и модников, как он.

Что я думаю про Бродского? Ровно ничего: я не люблю полу-абстракционизма в стихах. Это потоки, льющиеся с равномерной силой и безразличием. Но что страшно, это часто пахнет самоубийством. В стихах. Это страшновато. А сам он рыжий пляшущий еврейский дервиш. Убедительно, но никому от этого легче не было.

Мне что-то тяжело живется – болит сердце (психически) и душа (физически). Оттены пишут, что вызовут меня на неделю в Москву. Вероятно, надеются на прописку. Что ж. Но выйдет ли, неизвестно.

В Пскове как в Пскове.

Скучаю по вас и по Жене. Мне очень одиноко, хотя здесь есть милые люди.

Целую вас всех крепко. Надя.

Неужели нам так и не удастся поселиться вместе?

Что у Никиты со “снами”? Чрезмерная чувствительность? Надоела школа? Бедный зверек. Что он говорит?

Что слышно у Стасика[235 - Куняев Станислав Юрьевич (р. 1932) – поэт; в 1960-е гг. был в дружеских отношениях с Н. В. Панченко.]?

Мне мерзко, что выбирают Слуцкого представителем Мандельштама[236 - Слуцкий Борис Абрамович (1919–1986) – русский поэт. Со Слуцким Н. Я. иногда виделась у Эренбурга, несколько раз он упоминается в ее “Воспоминаниях”. Что именно здесь имеется в виду, непонятно.].

Новая строфа в песенке “Тов. Ст., вы большой ученый”[237 - Стихи Юза Алешковского. Распространялись в списках.]. (Мне прислали: так сейчас поют.) Это вторая:

В Москве открыли ваш музей подарков,

Сам Исаковский пишет песни вам,

А нам читает у костра Петрарку

Фартовый парень Оська Мандельштам.

Н. Я. Мандельштам – В. В. И В. Г. Шкловским-Корди и Н. Г. Корди 6 января <1963 г., Псков>

Варенька, Люся, Таля – девочки мои! Что вы без меня делаете? Как Люсино здоровье? Что вам говорил Ник. Ив.? Что делали под Новый год? Откликнитесь.

Страшно приятно было получить Юлю. Но сейчас очень без нее пусто.

Оттены пишут, что Коле, то есть “Панчу”, и Варе без меня грустно.

И мне тоже без вас плохо. Пора съезжаться.

Но я приеду только через месяц, да и то на одну неделю. Здесь это не очень просто.

Все верят в комнату. Посмотрим. Что сделают с Осей – объявят его абстракционистом или борцом с культом личности? И то, и другое возможно.

Я ем Юлькин апельсин и плачу. А может, и Варюшка когда-нибудь соберется. Здесь подадут заявку на вечер Панченко, Куняева и еще кого-то, кого назвал Куняев. Было бы мило.

Целую вас всех. Надя.

Как Никитка? Что за сны? Как Коля и Никитка учатся? Сколько раз в неделю? Я слышала, что у них вычитают деньги за пропуски[238 - Н. В. Панченко учился на Высших литературных курсах, где платили стипендию. Жизнь была совершенно безденежная.]. Правда?

Н. Я. Мандельштам – В. В. И В. Г. Шкловским-Корди и Н. Г. Корди <февраль-март 1963 г., Псков>

Милые мои!

Ко мне как будто собираются Оттены, а я как будто собираюсь в Ленинград.

Получила от вас первое общее письмо. Спасибо. Не забывайте писать… Очень уже я пугаюсь.

Варюшка! Вам я, наверное, через несколько дней пошлю белую кофточку. Если только мне ее сделают… Вязальщица заподозрила меня в спекуляции ее кофтами, потому что одну я послала Елене Михайловне, другую заказала для вас, да еще две себе. Это ей показалось подозрительным. И она прямо стала допытываться, почем я их “сбываю”… Ей, верно, показалось, что она продешевила (а этого – увы! – не было!) и что я уже покупаю за ее труд машину. Так что ваша кофточка под угрозой.

А Коле – солженицынская деревня тоже не моя. Он не очень разговаривал с людьми и взял их по внешнему облику и, может, поступкам (внешнее послушание) плюс каратаевская концепция. Поэтому мне не очень нравится его Матрена. Интереснее всего, по-моему, это “Случай в Кочетовке”. Говорят, что он близок к Платонову. Этого я читала очень давно. Говорят, хорош.

Мне очень интересны всякие “группки” вроде тех, что… Я в них что-то верю. Дай вам бог.

А про деревню думайте. Очень трудно.

Кстати, моя Поля очень похожа на тех, что я знала в деревне без дачников.

А еще я знала студенток педвузов. Это особый случай, даже если они из деревни или учительствуют в деревне.

Сейчас они у меня странные. С одной стороны – секс и спорт (ужас Володи[239 - Предположительно поэт Владимир Корнилов.]); с другой – всеотрицатели, а всё же в них что-то есть. Но это – увы! – не деревня, как в Чебоксарах, а мещанский город.

Смотрите, меня довели до запретного слова. Я ведь и с Герценом из-за этого слова поссорилась.

Целую вас всех. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. В. и В. Г. Шкловским-Корди <29 марта 1963 г., Псков>

Варюшенька! Очень рада, что за кофточку 5+. Вы в ней не были уверены, пока ваши подружки не заклохтали.

А что мне Коля не отвечает? Получил он “Алексея”? Не понравился? Пусть так и скажет.

Очень хорошо, что вы решили ехать с Никиткой. Это разумно и будет мило. Целуйте его от меня. Жаль, что Люся уже не рвется на дачу.

Просьбы а) пришлите мне с Софьей Менделевной хоть немного бумаги и копирки. И запасите на Тарусу побольше бумаги и копирки. Умоляю…

б) Купите мне, ради бога, хоть две пары штанов <нарисовано. – Публ.> нижних – розовых или любого цвета. Здесь нет. Присылать не надо. Доживу. Но в Тарусе я мечтаю иметь штаны.

c) вещи вы приготовьте к моему отъезду, чтобы я забрала на своей машине.

d) отдайте Никитке марки. Это от Ивана Дмитриевича[240 - Рожанского.].

e) Еще позвоните Виленкину[241 - Виленкин Виталий Яковлевич (1911–1997) – театровед, друг А. Ахматовой.] – я очень прошу устроить моих Псковских приятельниц в “Современник”.

Скажите ему, что он должен ценить: они мне здесь здорово облегчают и украшают жизнь. Так ему и скажите.

Вот куча моих поручений.

Софья Менделевна[242 - Глускина.] – сестра жены Амусина. Очень хочет, чтобы Коля ей почитал. Все трое – Маймин[243 - См. наст. издание, с. 316.], Егоров (зам. директора “Библиотеки поэта”)[244 - Егоров Борис Федорович (р. 1926) – зам. главного редактора редколлегии “Библиотеки поэта”.] и Софья Менделевна заслуживают полного разворота стихов. Мужчины явятся сами по себе… Надя.

Люсенька! Мне уже явно вас не хватает. Я очень соскучилась по старшим подружкам – по вас и Тале. Я это остро почувствовала в Ленинграде, когда сидела с Анной Андреевной.

Целую вас.
Страница 36 из 59

Надя.

А может, я все-таки вытащу вас в Тарусу?

Н. Я. Мандельштам – Н. Е. Шкловскому-Корди 1 апреля <1963 г., Псков>

Никитушка! Спасибо тебе за письмо. Это очень мило с твоей стороны, что ты меня вспомнил среди жизни, полной бурных развлечений. Хотелось бы знать, как ты развлекаешься, но я понимаю, что для этого надо слишком много писать. У меня к тебе просьба – передай всем в семье мои поручения:

1) Бабе Люсе скажи, что она голубка, и я по ней очень скучаю. Скажи, что нам пора жить вместе, но этого что-то незаметно. Скажи, что я что-то не замечаю оттепели. Наоборот, мороз и всякий ветер – буря.

2) Бабе Тале: она тоже голубка. Что пишет Вася? Какие новости? Если Вася не пишет, пусть Таля не беспокоится – это у вас семейное.

3) Коле. Что-то мне очень не хочется, чтобы он ехал в Киев – Саратов. Лучше поедем в Тарусу. Когда у него отпуск? Месяц бы он прожил там с тобой, а потом на свой отпуск приедет Варя.

Насчет книги: иначе быть не могло. Лишь бы шла работа и появлялись такие стихи, как гвардейцы Петра. Вот это не пропадет. И про прозу (деревня – проза?) интересно.

4) Маме-Варе. Я получила для нее кофточку. Вышлю, когда мне кто-нибудь поможет ее отослать. Главное, пусть мама-Варя напишет, когда получит, не то я буду беспокоиться.

Прости, Никита, что так много поручений. Но ведь у вас большая семья.

То есть у нас большая семья. Надя.

Позвони деду Жене, узнай, как он, и напиши мне.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <12 мая 1963 г., Псков>

Я страшно на вас сержусь, что вы не пишете.

В Ленинграде меня часто спрашивали о Коле. Он там произвел впечатление. В прошлом письме я наконец решилась написать про Тарусу, но тут же получила письмо от Лены, что они решили ехать туда в июне (сейчас в Малеевку, а потом в Тарусу.)

У Поли сейчас есть комнатка, которую я могу снять для Люси. Но это только в июле. Целую вас. Надя.

Ради бога, не будьте злодеями – пишите. Я очень беспокоюсь. Книга Оси еще в плане.

Н. Я. Мандельштам – Н. В. Панченко, В. Г. и В. В. Шкловской-Корди и Н. Г. Корди <28 мая 1963 г., Псков>

Милый Коля!

Список почти точный – оставлять строчку без рифмы, давать легчайшие ассонансы (Женщина – плещет) и позволять себе хамскую неравностопность вполне в характере О. М. Он на это плевал. И при этом был точнейшим поэтом, “сгниет”, вероятно, верно. А с “юный” или “юноша” – я помню разговоры: что дает большую паузу. На чем остановился, не помню. Вообще – здесь сплошные срывы голоса. На этом держится.

Не в этом дело: эти стихи – шутка, которая зашла слишком далеко.

Вот в чем дело. Спасибо за письмо. Очень рада буду вас повидать – скоро – и послушать стихи. Пора, пора… Умираю, боюсь жары.

Целую. Н. М.

Люсенька, голубкоразводчица, и Таленька – эхальщица! У меня болят косточки, и я смертно боюсь жары. Мне остался ровно месяц, и я устала как старый пес. Жаль, что вы не можете взять меня в голуби. Я бы снесла вам яичко.

Целую. Н. М.

Вавушек[245 - В. В. Шкловская-Корди.]! Почему вы не сообщаете мне анекдотов про своего сына. Как-никак, это меня тоже касается. Н. М.

Приезжайте, посмотрите Псков.

Нельзя ли взять с собой Колю?

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди <3 июня 1963 г., Псков>

Милая Варенька! Опустите эту записочку и книжку, которая придет с ней, в ящик к Коме Иванову[246 - Вячеслав Всеволодович Иванов жил в том же доме.].

Как я рада, что похолодало, и как вы, Люся с Талей, наверное, недовольны.

Мне осталось три недели работы и месяц до отпуска. Я устала как собака, и мне снится Таруса. Поедем?

Коля, не сердитесь на меня, что О. М. плевал на рифмы и равностопность. Такой уж он был легкомысленный. Впрочем, иногда говорил, что у него плохие рифмы, а у Асеева хорошие… Кстати, я забыла вам написать, что вместо “юноша” был еще “вьюнош” (неравностопно!), но О. М. усовестился – ведь это прямо по Достоевскому (“Подросток”). Целую вас. Н. М.

Все меня бросили, и никто не пишет.

Н. Я. Мандельштам – С. М. Глускиной и Н. В. Панченко[247 - Эта записка была приложена к письму от 3 июня 1963 г.]

Дорогая Варвара Викторовна, спасибо Вам и Николаю Васильевичу за стихи, за чудесный вечер. Пусть книга выйдет скорее и полнее.

Кланяюсь Вашей милой семье. С. Глускина.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. и В. В. Шкловским-Корди 25 февраля <1964 г., Псков>

Милые вы мои девочки и мальчики!

Мне так тошно, что я не знаю, как досидеть здесь до конца года. Попробую, но могу сорваться. Ради бога, напишите мне, что с Иосифом[248 - Бродским.]. Что значит, что ничего нового? Исполнено ли обещание, которое дали Чуковскому и Маршаку? Нервы у меня разошлись окончательно, и все ночи подряд мне снятся соответствующие вещи… Позвоните Нике, если Юля не хочет говорить… Что слышно про Анну Андреевну?

Что касается до бумаги, которую повез Долматовский обо мне, она не стоит ничего. Это гора родила мышь.

Подписи Чуковского и Маршака, Тихонова и Симонова не котируются. Они были растрачены – за эти годы. Единственное, может, действительно Долматовский может чего-нибудь добиться[249 - Имеются в виду хлопоты о московской прописке и жилье.].

Эта неделя (первая) прошла у меня так тяжело, что я только могла добраться до дому и свалиться. Начало и конец семестра всегда очень трудны: заседания, переэкзаменовки, взаимные попреки и т. п…

Заседаний без конца и все по 6 часов. Скорей бы в Тарусу.

Еще: купила “Октябрь” с Максимовым[250 - Максимов Владимир Емельянович (1930–1995) – прозаик, впоследствии основатель и главный редактор журнала “Континент”. Имеется в виду его пьеса “Позывные твоих параллелей” (Октябрь. 1964. № 2. С. 123–142).]. Прочла. Ему действительно место в “Октябре”. Он просто нашел свой орган. Это была грубейшая ошибка всех моих знакомых. В борьбе за себя и за свое место в журнале (именно в этом) он шалил. Скоро перестанет. Советую прочесть. Осторожный Винокуров и нежный Слуцкий – еще ангелы.

Целую всех. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. Г. Шкловской-Корди <конец 1963 – начало 1964 г., Псков>

Дорогая Люся! Получила оба письма. Спасибо.

Эдик волнует меня со своих, а не ваших позиций – я не за вас беспокоюсь, а меня тревожит, что он Тряпкин… Но он написал мне прелестное письмо. Особенно хорошо про метеорологическую сущность всякой таксы[251 - Такса Филька, полученная Н. Я. от Ахматовой или от Ардовых (Н. Е. Шкловский-Корди участвовал в ее получении), зимовала с Н. Я. в Тарусе в 1960 г.]. Человек очаровательный… Но характер еще не выяснен.

Я написала ему письмо (до того, как получила его таксоведение), но не отправила. В нем не таксо-, а стихология. Человек – стихи – стихи – человек.

Впрочем, это не очень важно. Я должна буду, вероятно, приехать. Еще неизвестно, но, может, появлюсь на будущей неделе.

Оспу привила[252 - Выявление непривитых граждан и массовая вакцинация населения против оспы проводились в СССР в 1960–1980 гг. в два этапа: в начале 1960-х – в Москве, а в остальных местах – в последующие годы по мере диспансеризации населения.]. Но говорят, что нужны повторные прививки (поезда, вокзалы, больницы). Это может задержать приезд. Пишите. Умоляю, пишите. Надя.

Вероятно, приезд А. А. задержится из-за прививок.

Целую пестрое семейство, включая мужчин.
Страница 37 из 59

Н. М.

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди 22 <марта 1964 г., Псков>

Варюшенька! от вашей телеграммы я действительно поверила, что дали разрешение. Это, наверное, новый способ отказывать. Они хотят, но кто-то не хочет: слишком перегружен паспортными делами.

Итак, успокоимся… Только надо позвонить Оттенам, чтобы они пока не выписывали: я им (дала телеграмму), нет, написала письмо, чтобы они выписали.

А теперь о нормальных делах. Как Колина дочка? Я ничего не знаю… Поместили ее? как она себя чувствует?

Хорош Сарнов…[253 - Сарнов Бенедикт Михайлович (1927–2014) – литературовед.] Эта штучка вроде Палиевского[254 - Палиевский Петр Васильевич (р. 1932) – литературовед.]. Говорит красивые слова: поэзия – это эфир и зефир… И тут же устраивает небольшой погромчик в честь Балтера и Манделя…[255 - Коржавин Наум Моисеевич (р. 1925) – поэт.] Слова стихов звучат яснее ясного… Почему они оказываются “самопризнанием”?

Мерзость.

Эти слова могут относиться к людям вообще и к тому человеку, который сидит внутри каждого человека и также поэта – он и есть человек, а не кукла. Это тот, кого надо преодолеть, хотя это и трудно. Разумеется, Сарнову нужен другой поэт, который высокопоэтично говорит: я храбрый, добрый, правдивый, умный, честный… Как Мандель… Вы знаете, эти Палиевские, Сарновы, сюда же Винокуровы с его статейкой в Литгазете зимой из заграничного выступления, хуже простых хулиганов. Они льют слезы: Поэт! – и помогут любому убийству. Вернее, начнут его… Они знают “слова” (Сарнов даже проболтался об этом). Им позволено разговаривать о высоких предметах высокими словами. Это новая должность и, вероятно, хорошо оплачиваемая. Худший вид проституции.

К чертовой матери их. Пусть Коля не пытается объяснять, что вздох человека в том, что люди слабы, не равносилен признанию, что ты трус и врун. Пусть кушают Фроста. Н. М.

Приехал уже Андрей? Как он? Напишите…

Люсенька! Ради бога не теряйте пессимизма. Целую вас. Надя.

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди <февраль – март 1964 г., Псков>

Сейчас приедет мой приятель, Маймин Евгений Александрович, и привезет мой перевод для Ники. Приятель очень хорош, давно интересуется Колей… Он совсем свой. Читайте ему и ласкайте его.

Если он успеет к вам зайти, пожалуйста, завезите Нике рукопись сами.

Если не успеет, надо взять у него рукопись и опять же завезти Нике…

Моя язва в ужасном виде – никогда такой не была. Очевидно, дело в воздухе…

Н. Я. Мандельштам – В. В. Шкловской-Корди 30 марта <1964 г., Псков>

Варюша! Получила ваше письмо с Майминым. Он очень хороший, всё понимает в Тютчеве и Баратынском, но способен увлечься Ахмадулиной и Акуджавой[256 - Окуджава Булат Шалвович (1924–1997) – поэт и бард.] (слышал их в Ленинграде). Я видела в “Юности” стихи и того, и другого. Ахмадулина кривляка невыносимая, а Ак<уджава> – дурак. Песенки хорошие, – а в стихах он ничего не понимает, как в Гоголе. Почему ему не хочется песенок? Так ладно идет!.. Но Слуцким он не увлекся, а просто его пожалел.

Что Колина дочка не больна, я почему-то уверена. По рассказам и по всему. Это девчонский кризис плюс мать, плюс провинциальное кривляние… Вот возраст, когда нужно содержание и “ценности”… Добро – зло, истина, искусство… У Никитки уже сейчас что-то есть – бабушка с ним разговаривала и Коля рядом.

Вчера ко мне приходил мальчишка 14 лет – племянник Амусина. Он и раньше заходил, и ничего… А вчера я испугалась. Прирожденный скепсис, современный скепсис, воспитание по мелочам (“не съедай в гостях всех орехов”). Меня просто стошнило… Я вспомнила Марину – о Пушкине. Девочкой она начала жалеть Пушкина на картинке… Это, наверное, надо… (Только Алю-то она какую вырастила!) Я всё хожу по институту и думаю, кто поймет про Б<родского>… Из преподавателей и студентов… Ой, господи!

Мне пришлось уже сказать, что я уезжаю. Здесь тоже запрашивали насчет площади и меня вызывали в милицию. А я была без паспорта и прописки… Объяснила в институте, они позвонили в милицию и сказали, что я у них кандидат. Приняли меня там хорошо. Наверное, дали ответ…

А в институте узнали, что стоит вопрос о моей прописке в Москве. Но я всё равно бы не осталась. Устала и психически, и физически… Талечка, я лучше к вам за спину спрячусь…

Маймин в вас всех влюбился и еще очень бурно. Он прибежал ко мне сияя… В Василису, в Никитку, в Колю, в Варю… Вы его заворожили. А про Андрея ничего не мог рассказать. Андрей вроде молчал.

Какой он? Напишите… Большой? Мне очень интересно… Талечка, как он? Наладился?

Целую. Надя.

А может, хорошо, что Колина девочка видела больных и не захочет больше прятаться в болезнь? Или лучше ее скорее убрать?

Коля! Ради бога, отвезите Нике книгу и рукопись…

Люсенька, очень целую вас. Зря вы губите мужские сердца… Маймин хочет бросить всё и к вам в зятья.

Александр Рассадин

Надежда Яковлевна Мандельштам в Ульяновске[257 - С благодарностью отмечаю, что работа эта не была бы начата без инициации со стороны С. В. Василенко. Благодарю М. Э. Дмитриеву-Айнгорн, П. Нерлера и Г. Г. Суперфина за сообщенные ими сведения.]

Десятилетиями эта женщина находилась в бегах, петляя по захолустным городишкам Великой империи, устраиваясь на новом месте лишь для того, чтобы сняться при первом же сигнале опасности. Статус несуществующей личности постепенно стал ее второй натурой.

    Иосиф Бродский

Несмотря на сохранившуюся переписку, мемуарные свидетельства современников, на ее собственные и давно ставшие классическими “Воспоминания”, биография Надежды Яковлевны Мандельштам в значительной степени фрагментирована. Люди провинции, о которых она так ярко рассказывает в своих воспоминаниях, открыто называя их фамилии или по каким-то причинам умалчивая их, становятся под ее пером типичными представителями “большого стиля” сталинской эпохи: партийцами, стукачами, космополитами, вредителями и т. п. В особенности это касается преподавателей тех провинциальных вузов, где работала Н. Я.

Не будем спешить с окончательными оценками и исчерпывающим анализом. “Провинциальная” страница жизни Мандельштам должна быть выделена в отдельную тему и “прочитана” со временем как единое целое.

1

Почти пять лет – с 1949 по 1953 год – Надежда Яковлевна прожила и проработала в Ульяновске.

Наибольшее количество материалов, связанных преимущественно с ее педагогической деятельностью, хранится в фонде Р-73 Ульяновского государственного педагогического института имени И. Н. Ульянова Государственного архива Ульяновской области (ГАУО). Это протоколы заседаний ученого совета института, отче ты о работе факультета и кафедр, планы и отчеты по научной работе, о научных командировках и т. д. В официальных бумагах иногда попадаются документы, написанные самой Н. Я., например, программа по истории английского языка[258 - Государственный архив Ульяновской области, Ульяновск (ГАУО). Ф. Р – 73. Оп. 1. Д. 77. Л. 70–70 об].

Второй информационный источник – ведомственный архив Ульяновского государственного педагогического университета имени И. Н. Ульянова (далее АУлГПУ), где хранятся личные дела преподавателей, к сожалению,
Страница 38 из 59

не всех.

Разумеется, самым ценным документом архива является личное дело Н. Я. Мандельштам на 19 листах[259 - АУлГПУ. Оп. 309. Личное дело Н. Я. Мандельштам (начато 12 февраля 1949 г., окончено 19 августа 1953 г.).]. Из него мы узнаем, что в конце 1948 года – в конце ноября или в самом начале декабря – Н. Я. отправила из Ташкента на имя директора Ульяновского педагогического института А. А. Бурова заявление следующего содержания: “Я хотела бы переехать в Ульяновск, чтобы преподавать английский язык на инфаке вашего института. Сейчас состою старш<им> препод<авателем> Сагу (англ<ийский> язык). Надеюсь, что в случае вашего согласия смогу освободиться после первого семестра, т. к. ташкентский климат для меня – северянки – губителен. В случае вашего согласия предоставить работу на инфаке, я немедленно подам заявление об увольнении и постараюсь выехать в середине января в Ульяновск. Условия переезда: предоставление полной нагрузки на инфаке по языку и по спец. дисциплинам (особенно желательны теор<етические> дисц<иплины> – история языка, теор<ия> грамм<атики> и др.); предоставление комнаты, по возможности рядом с институтом, а также подъемные, т. к. из зарплаты переезда не осуществить. Стаж педагогической работы – 10 лет; в Сагу – 5 лет. Кандидатские экзамены (англ<ийская> филология) сданы. Н. Мандельштам”.

Вердикт директора: “Телеграфировать. Примем работу. Согласны ваши условия. 7/XII – 48 г.”. Уволившись в САГУ и приехав в Ульяновск, Н. Я. с 4 февраля 1949 года, приказом № 22 от 12 февраля 1949 года, была принята в Ульяновский институт на должность старшего преподавателя английского языка факультета иностранных языков – на полную ставку и с месячным окладом в 1500 рублей.

Здание пединститута располагалось на одной из самых старых улиц Ульяновска – Стрелецкой, переименованной в 1940 году, в связи с 70-летием вождя мирового пролетариата, в улицу Ульянова. Построено оно было в конце 1890-х годов по проекту обрусев шего француза – архитектора Августа Шодэ и его младшего сводного брата Эрнста Спаннера как пансион-приют для детей потомственного дворянства. Позднее здание переоборудовали во вторую симбирскую гимназию, а начиная с 1932 года в нем расположился пединститут[260 - Факультет иностранных языков работает там и по сей день.]. Из его окон с восточной стороны открывался вид на Волгу и площадь Республики (ныне бульвар Новый Венец), с юго-западной – сразу на несколько примечательных зданий и сооружений – знаменитую Симбирскую мужскую гимназию, бывший дом губернатора, памятник Н. М. Карамзину.

Для того чтобы добраться из института до корпусов студенческого общежития, в котором поселили и Н. Я., требовалось едва ли больше 10 минут. Необходимо было пройти до самого конца ул. Ульянова, – кстати, неизбежно мимо дома, где родился Ленин[261 - Сейчас на этом месте расположены эспланада и Ленинский Мемориальный центр.], – до Пролетарской (бывшей Завьяловской) площади, на которой (в доме 21) и располагались оба корпуса общежития[262 - Здания общежития не сохранились. В свое время они заменили собой здание женской центральной тюрьмы, построенной в 1896 г. на месте сооруженного еще в XVIII в. дома коллежского асессора Василия Михайловича Карамзина, старшего брата Н. М. Карамзина (в XIX в. это здание перешло вице-губернатору и использовалось под рабочий и смирительный дом).].

В личном деле находятся два стандартных “Личных листка по учету кадров”, заполненные Н. Я., первый в феврале 1949 года (при устройстве на работу) и второй 31 августа 1950 года (причина заполнения неизвестна). Редакции в общем повторяют друг друга, но всё же отличаются в деталях.

Так, в поздней редакции непривычно выглядит графа “год и место рождения”, где неправильно начертано “1888 год, ноябрь” с последующим исправлением на “1889”; в разделе “Основное занятие родителей до Октябрьской революции” указано, что мать была врачом, а отец занимался “математикой (научная работа)”, в ранней редакции – просто “служащие”. Основная профессия – учитель, с 12-летним стажем, в ранней редакции – педагог, со стажем в 8 лет и 5 месяцев. В обеих редакциях отмечены также законченный экстерном Ташкентский университет (в личном деле находится копия диплома А № 159771 о присвоении Мандельштам 10 июля 1946 года квалификации филолога) и сданные в МГУ кандидатские экзамены. Один из самых коварных вопросов о пребывании за границей (и с какой целью) представлен одной строчкой: “1907. Швейцария. Давос. Детский туберкулез”. В ранней редакции тоже отмечается факт лечения в Швейцарии, но с более продолжительным сроком – с 1907 по 1910 год.

В соответствующем разделе обозначены основные вехи “выполняемой работы” до приезда в Ульяновск – в Москве, Калинине и Ташкенте: служба ответственным исполнителем в газете, редакторская, переводческая и журналистская деятельность по договорам, работа в школе и в Центральном доме художественного воспитания детей учителем английского и немецкого языков, с 1944 по 1949 год – университетским преподавателем.

В редакции 1949 года в числе городов пребывания числится Ленинград и особо отмечено, что “после войны вышли рассказы Мопассана в моем переводе в Гослитиздате”. Перечислены названия языков, которыми владеет Мандельштам: древние и новые германские и романские; древнегреческий и санскрит, специальность – английский язык (история). В более ранней редакции упоминается латынь. Отмечена медаль “За доблестный и самоотверженный труд в период Великой Отечественной войны” от 1 мая 1946 года.

В личном деле Н. Я. Мандельштам выделяются две ее автобиографии, обе без датировок. Первая была написана еще в Ташкенте, а вторая – с карандашными подчеркиваниями неизвестного кадровика – в Ульяновске:

“Родилась в 1899 году в гор. Саратове. Отец – кандидат юридических и математических прав; мать – врач. Гимназию окончила в Киеве в 1917 г. С 1917 г. по 1921 г. училась живописи (мастерские Мурашко, Экстер, Академия художеств). С 1921 года постепенно переходила на литературную работу. Печатала статьи в журнале «Русское искусство» и др. Переводила и редактировала для изд. Зиф, Прибой, Ленгиз, ГИХЛ и др. Последний перевод вышел до войны (Мопассан). Работала в газете З. К. П. («За коммунистическое Просвещение», ныне «Учительская газета») ответственным исполнителем (1930–1931). В 1938 г., овдовев, переехала к матери в гор. Калинин, где работала учителем школ № 1 и 26 и рисовальщиком в артели «9 января» вплоть до эвакуации. Сначала была эвакуирована в деревню под Джамбул, где работала в колхозе, но вскоре была вызвана в Ташкент. 1942 и 1943 гг. – работала зав. литер. отделом «Дома Худож<ественного> Воспитания Детей»; с января 1944 года перешла в Сагу на кафедру Ин<остранных> Языков; преподавала там английский язык. Т. к. у меня не было высшего образования, я, по предложению руководства Сагу, сдала экзамены за филологический факультет по кафедре романо-германской филологии. Поступила я в Универ<ситет> в 1945 г., окончила – в 1946 г. С 21/III 1947 г. по 5/III 1948 г сдавала кандидатские экзамены в МГУ. Справку № 6 (о сдаче кандидатских экзаменов) получила в МГУ. Диссертацию по истории английского языка (древний
Страница 39 из 59

период) на тему «Управление древнеанглийского глагола», построенную на сравнении с другими индоевропейскими языками, я не решилась представить к защите год тому назад; сейчас направляю свою работу в Институт языкознания. Преподаю историю языка, теорет<ическую> грамматику и теорет<ическую> фонетику. Девичья моя фамилия – Хазина. Замужем была за О. Э. Мандельштамом (поэт), который умер в заключении в 1938 году”.

Интересно сравнить “ульяновскую” автобиографию с “ташкентской”. Так, в “ташкентской” более развернуто сказано об отце, что он был не только математиком и юристом, но и присяжным поверенным. По своей научной работе был тесно связан с Киевским университетом. Более детально освещена журналистская, литературная и редакторская работа Н. Я. – после того, как она, по ее словам, “первую свою профессию бросила”.

Для нее было важно отметить, что она “проводила и научную языковую работу (наприм<ер>, сделала обследование языка научно-популярной литературы для Гостехиздата и др.)”. При этом “частично продолжала заниматься и изобразительным искусством. До войны делала модели для кустарного промысла (дерево, игрушка); во время Отечественной войны помогала в организ<ации> выставки детского рисунка в Доме Худ<ожественного> Восп<итания> Детей в Ташкенте и подбирала материал для Выставки Народного Творчества. И литературная, и живописная работа прошли через всю жизнь, параллельно служебной”.

Из “ташкентской” автобиографии можно также почерпнуть сведения о сданных кандидатских экзаменах: общие предметы в САГУ – философия, общее языкознание, латынь, греческий, немецкий языки, а также специальные предметы – английская филология, история английского языка и готский язык. В конце автобиографии Н. Я. сообщает, что крупнейший специалист в области английской филологии профессор Ильиш обещал быть ее оппонентом и что сама диссертация “почти закончена” и требует только окончательной редактуры.

По-своему любопытны и находящиеся в личном деле характеристики. Одна из них представляет собой рукописную заготовку (позднее напечатанную за подписью директора института Козырева и датируемую февралем 1952 года), из которой можно узнать не только об учебной (ведет на факультете следующие дисциплины: история языка, теоретическая грамматика, перевод), но и об общественной научно-исследовательской работе Мандельштам на факультете (в частности, “руководит кружком преподавателей по изучению готского языка, оказывает помощь молодым преподавателям по теоретическим дисциплинам, активно участвует в теоретическом семинаре для преподавателей и проявляет большой интерес к научному исследованию в области теоретических проблем языкознания”).

Две другие находящиеся в деле характеристики, напечатанные на машинке (практически идентичные, одна без подписи), помечены июнем 1953 года, когда Мандельштам в институте уже не работала. Они отражают сложные отношения с руководством института и факультета, в частности с новоназначенным директором института Старцевым и деканом Глуховым.

Обоих этих функционеров от образования Н. Мандельштам колоритно аттестует в своих “Воспоминаниях”: “Директор Ульяновского педагогического института радостно возглавлял погромщиков в 53 году. Когда меня выгоняли из института и специально для этого устроили заседание кафедры под председательством директора, я не могла оторвать глаз от его лица: он был как две капли воды похож на Чехова и, видимо, зная это, носил не очки, как было принято, а пенсне в тоненькой золотой оправе. Незабываемая игра лица и мягкие модуляции голоса… Описывать, как это делалось, не стоит – сочтут за карикатуру ‹…› Директор не успел завершить свое плановое задание при жизни Сталина и поэтому продолжал работу и после его смерти: ведь каждое изгнание требовало соответствующего оформления. Он успел выгнать двадцать шесть человек, причем не только евреев, но еще явных интеллигентов других национальностей…”[263 - Собр. соч. Т. 1. С. 406.]

“…Глухов, эту фамилию следовало бы сохранить для потомства – внуков и дочерей, преподающих где-то историю и литературу. Этот успел получить орден за раскулачивание и кандидатское звание за диссертацию о Спинозе. Он действовал открыто и вызывал к себе в кабинет студентов, чтобы обучить их, о ком и какую разоблачительную речь произнести на собрании…”[264 - Там же. С. 478.]

24 марта 1953 года, всё еще оставаясь идеальной мишенью для антисемитов, Н. Я. вынуждена была написать заявление об освобождении от работы “ввиду состояния здоровья”. Вернувшись в Москву, она стала искать себе новое место службы, для чего требовалась и характеристика с последнего места работы. Декан же с этим явно не торопился. В двадцатых числах мая 1953 года[265 - Точная дата в деле Н. Я. не указана.] Н. Я. направляет в Ульяновск письмо-заявление директору Старцеву: “8 мая н.г. я обратилась к декану (Глухову. – А. Р.) с просьбой выслать мне мою характеристику. Я не имела никакого ответа на это заявление, ни на последующую телеграмму. Прошу сообщить мне, вышлете ли в мае характеристику или вы пошлете характеристику только по требованию какой-либо организации”.

Требуемая характеристика, подписанная Старцевым только 22 июня 1953 года, была написана с явным расчетом очернить или, по крайней мере, серьезно подмочить репутацию бывшей сотрудницы:

“Мандельштам Н. Я. работала в Ульяновском государственном педагогическом институте с 12 февраля 1949 по 1 апреля 1953 года и вела следующие курсы: история английского языка, теоретическая грамматика, перевод и лексика. С порученными ей курсами тов. Мандельштам в основном справлялась, однако при чтении курса истории языка имели место отдельные элементы бессистемности и вульгаризации в изложении материала. Кроме того, при проведении зачетных по переводу на IV курсе (зимняя сессия 1952–53 учебного года) тов. Мандельштам допустила явное завышение оценок. Ввиду отсутствия преподавателя на кафедре немецкого языка тов. Мандельштам был поручен курс истории немецкого языка на II и III курсах (II семестр 1951–52 уч. год и I семестр 1952–53 уч. года). С поручением справлялась. С целью повышения идейно-теоретического уровня тов. Мандельштам принимала участие в философском семинаре научных работников института. Общественной работы не вела”[266 - Во втором (не заверенном) варианте характеристики после последней фразы шла еще одна: “Освобождена от работы в Ульяновском пединституте согласно личного заявления”.].

Эта последняя фразочка (“общественной работы не вела”) звучала предостерегающе зловеще, одним словом, в духе времени!

2

Пожалуй, самым ярким эпизодом из “Воспоминаний” Мандельштам о жизни в Ульяновске является описание совместного заседания кафедр английского, французского и немецкого языков, которое состоялось, по ее словам, “в самом конце февраля или в начале марта 1953 года. В провинциальных городах был подан знак к облаве. Считалось, что она будет решающей и последней. К апрелю предлагалось «очистить» все учреждения, чтобы больше никогда не чистить”[267 - Собр. соч. Т. 2. С. 387.]. При этом “за председательским столиком
Страница 40 из 59

очутился Глухов, секретарь парторганизации”, к этому времени, судя по архивным данным, уже сложивший с себя обязанности декана факультета и выступавший в более привычной для него общественной роли. “Собравшиеся выглядели нарядно и празднично – сплошной крепдешин, как тогда полагалось советской женщине – от доярки до профессора. Видно, моих коллег предупредили о заседании, иначе они бы не успели сбегать домой и прихорошиться. Я удивилась, что собрание еще не началось, словно ждали только меня. Спросить, в чем дело, я не успела, потому что директор, никогда на заседания кафедр не приходивший, а теперь почему-то сидевший среди преподавателей, предложил начинать”.

О присутствии на заседании кафедр директора Н. Я. пишет дважды. В другом месте она еще раз акцентирует внимание на том, что когда ее выгоняли из института, то “специально для этого устроили заседание кафедры под председательством директора”[268 - Собр. соч. Т. 1. С. 406.].

В доступных нам архивных фондах сохранился лишь один протокол заседания кафедры английского языка, в котором участвовал директор Старцев. С учетом признания Н. Я. о том, что директор никогда не бывал на кафедральных совещаниях, лишь с некоторой долей вероятности можно предположить, что речь идет именно о том заседании, которое так ярко живописуется в “Воспоминаниях”. Дата его проведения – 11 марта, через две недели будет написано заявление об увольнении.

Между тем содержание протокола не совпадает с тем, что описано в “Воспоминаниях”, даже если в последних не принимать во внимание некоторые критические оценочные суждения автора, подчас очень жесткие и нелицеприятные. Есть и существенные расхождения в составе преподавателей. Например, в протоколе отсутствует фамилия партсекретаря Глухова.

Здесь, конечно, возможны варианты. Либо Н. Я., не полагаясь в полной мере на память, компилирует, опускает, добавляет многое от себя, предельно субъективируя содержание, либо мы имеем дело с откорректированной и неполной записью заседания. Первое маловероятно, однако не исключено, что совместное заседание все-таки состоялось, но в другой день и без официальной записи. Но и сохранившийся протокол заседания 11 марта заключает в себе не меньше многозначащей информации как о самих участниках, в основном молодых преподавателях, так и об атмосфере судилища над Мандельштам и ее единомышленниками, которое длилось не один день и не один месяц.

“Протокол № 13 от 11 марта 1953 года кафедры английского языка. Присутствовали – директор Старцев, Пигилова, Гурьяшкин[269 - Будущий декан факультета иностранных языков; станет им сразу после отъезда Н. Я.], Балахнева, Адлер, Кремнева, Милованова, Апраксина, Свешникова, Голенко, Мандельштам. Повестка дня: 1. Утверждение планов работы секций 2. Взаимоотношения преподавателей на кафедре”.

Без особых проблем были прослушаны и утверждены планы, но вот по второму вопросу разгорелась нешуточная дискуссия: “т. Апраксина – На кафедре сложилось нетерпимое отношение между молодыми и старыми преподавателями. Вместо большевистской критики помощи т. Мандельштам и т. Бикель создают оппозицию, подсиживают молодых преподавателей, заявляя, что они плохо знают язык. Т. Мандельштам старается втянуть студентов в личные отношения преподавателей, подрывает авторитет молодых преподавателей у студентов. Т. Мандельштам ставит завышенные оценки слабым студентам. Лекции ее бессистемны. Для перевода студентам даются предложения вульгарного содержания. Примеры в лекции даются вульгарные ‹…›. Мы, молодые преподаватели, хотим, чтобы у нас на кафедре была большевистская критика и самокритика, которая не замазывала бы наши ошибки, а раскрывала их и помогала исправить.

т. Милованова – Я поддерживаю выступление т. Апраксиной. Т. Мандельштам и Бикель, являясь старшими преподавателями, не оказывают должной помощи молодым преподавателям. Т. Мандельштам и т. Бикель, не посещая наших занятий, судят о них как о плохих занятиях. Они говорят, что мы делаем много ошибок в речи, что мы вообще плохо работаем и не даем нужных знаний студентам.

т. Кремнева – В прошлом году я вела второй курс. Когда в этом году т. Бикель приняла мою группу «5», то посыпались упреки, что группа ничего не знает, что по программе 3-го курса с ней заниматься нельзя. Необходимо со всем 3-м курсом заниматься по программе 2-го курса. Студенты были в панике. Однако студенты сдали неплохо экзамены, кроме Первушиной, которая слабая.

т. Устинова – Я бывшая студентка Бикель. По лексике у меня было отлично. У начинающего преподавателя возникают трудности, бывают ошибки. И вместо помощи т. Бикель предложила мне отказаться от работы в институте. Т. Бикель не посещала ни разу мои занятия, посещали т. Адлер и т. Маковская, которая говорила, что занятия проходят неплохо, во всяком случае, не такие[270 - Так в тексте.], как это утверждала т. Бикель.

т. Свешникова – Когда мне в этом году дали вести лексику, то я отказывалась, но т. Бикель мне сказала, что я за твои знания спокойна, ты способна работать и справишься. Т. Бикель ни разу не присутствовала у меня на занятиях, не знала, как я веду лексику, пра вильно или нет. Мне приходилось много работать, группа сдала хорошо. После экзаменов т. Бикель за спиной стала говорить, что вот, моя Свешникова и «то не испортила группу». Вот такое отношение, когда за спиной говорят плохо, а в глаза хорошо, я считаю ненормальным.

т. Милованова – Когда мы учились, то вопрос о плохом качестве лекций т. Мандельштам ставился перед учебной частью не раз.

т. Маковская – т. Сергиевская, присутствовавшая на лекциях т. Мандельштам, высказывалась, что лекции не на высоком идейно-теоретическом уровне, т. Никольский, также посетивший лекции т. Мандельштам, указывал на их бессистемность.

т. Апраксина – Перед приходом т. Сергиевской т. Мандельштам предупредила нас, чтобы мы сидели и молчали, и делали вид, что всё понимаем. Этот факт повторился, когда присутствовала т. Балахнева.

т. Адлер – О лекциях т. Мандельштам я судить не могу, ибо я их не посещала. Что касается грамматики, то студенты высказывались, что они получают знания от уроков Мандельштам.

т. Старцев – 1. Существует ли грамматика в английском языке?[271 - Так в тексте.] За сколько ошибок можно ставить хорошие или плохие оценки? Почему в письменных работах т. Мандельштам за 10 ошибок ставятся хорошие и отличные оценки? 2. Что это за вульгаризация истории языка? 3. Взаимоотношения между отдельными преподавателями – «подсиживание»; подрыв авторитета – это сознательные вещи или шутки? Мы не должны быть к этому нейтральны.

т. Кремнева – Правила грамматические в английском языке безусловно существуют. Но иногда одни и те же предложения можно перевести двояко.

т. Балахнева – Оценивать письменные работы, в которых есть грамматические ошибки, хорошими и отличными оценками – просто невозможно. Этим мы обманываем студентов и государство.

т. Голенко – У нас на кафедре как бы два лагеря – это старая история. В отношении т. Миловановой, Свешниковой и Кремневой я не слышал ни одного плохого слова. В отношении Апраксиной, Устиновой
Страница 41 из 59

были плохие отзывы со стороны т. Мандельштам и т. Бикель. Об Апраксиной говорили, что она может работать, способная, но не работает. В отношении помощи. В этом году, нас, молодых преподавателей, распределили между старшими преподавателями. К т. Бикель прикрепились я и т. Гурьяшкин. И мне т. Бикель очень помогла.

т. Мандельштам – Мои лекции открытые, их можно посещать и застенографировать. Завышала ли я оценки? Мне впервые в жизни удалось добиться хороших результатов. Студенты, строя правильно предложения, могут быстро переводить. Я стараюсь, чтобы студенты могли точно переводить, передавать все оттенки мыслей. Я считаю мелкой ошибкой артикль. Крупной ошибкой – нарушение порядка слов, неправильное употребление времени.

т. Гурьяшкин в своем выступлении остановился на следующем. 1. Т. Туркину незаслуженно захвалили 2. В настоящее время я не знаю, как ведет лекции т. Мандельштам, ибо не присутствовал. А когда я учился, то могу поддержать т. Апраксину и т. Милованову, лекции т. Мандельштам были бессистемными. Употребляли ненужные фразы для перевода. 3. Необходимо правильно руководствоваться[272 - Так в тексте.], а мы руководствуемся личными симпатиями и антипатиями. Необходимо покончить с разговорами за спиной. Всё выносить на кафедру, а вне кафедры ни одного слова, ни плохого, ни хорошего.

т. Пигилова – Положительно то, что всё, что наболело, здесь высказали. ‹…› Главная причина нездоровых отношений – нет делового коллектива. Либерализм был и со стороны молодых преподавателей. Это в какой-то мере простительно, а со стороны старших преподавателей – недопустимо.

т. Балахнева – Необходимо заниматься критикой и самокритикой на заседаниях кафедры.

т. Старцев – Я считаю, что необходимо еще раз изучить учение т. Сталина о языке. Застенографировать лекции т. Мандельштам об истории языка. Всякие разговоры прекратить и не переносить в студенческую среду”[273 - Государственный архив Ульяновской области. Ф. Р – 73. Оп. 1. Д. 166. Л. 29–38об.].

Представленный протокол с самыми различными нападками руководства на Н. Мандельштам, в том числе с использованием нереализованного “потенциала” некоторых наиболее ретивых членов кафедры, включая молодежь, – далеко не единственный: он лишь подчеркивает общую “идеологическую” ситуацию в институте, к началу 1953-го достигшую своего апогея.

Для доказательства достаточно привести более ранний протокол заседания ученого совета от 22 мая 1951 года: в нем, в частности, упомянуты уже знакомые нам персонажи – члены комиссии т. Сергиевская и т. Никольский, проверявшие работу кафедр английского и немецкого языков и давшие весьма нелицеприятные оценки этой работе[274 - Там же. Д. 101. Л. 112об – 113об.].

Зав. кафедрой русского языка Н. М. Никольский, в присутствии Мандельштам и других преподавателей факультета, бодро от ветствовал: “Мне как члену бригады, удалось только до некоторой степени ознакомиться с работой кафедры английского языка. Вот мои наблюдения: планы преподавателей не имеют дат, оформлены небрежно, книги протоколов имеют только две записи, книга посещения занятий только заведена. Я посетил одно занятие т. Мандельштам. Я не считаю себя специалистом по этим вопросам, я могу судить только о методике занятий и об усвоении занятия студентами. Так вот: студенты не могут вывести тех формул, о которых им говорит преподаватель как о знакомом материале. Наконец, им предложили посмотреть в тетрадях, а потом им было предложено сделать и глагол – как можно сделать глагол? У меня это вызвало мысль – не слишком ли много теоретизирования в данном случае?”

Вынужденная защищаться, Мандельштам парировала, что у нее только 10 минут, поэтому она не будет касаться “склочных дел на кафедре”, а будет говорить по существу. О том, что, несмотря на написанный план, “ничего из него не было выполнено”. Что после марровского “режима”[275 - Так в тексте.] “у нас сильно упало филологическое образование”, прежде всего теоретическое. Серьезные претензии предъявила Мандельштам и декану, и зав. кафедрой, которые, по ее мнению, не знают точно о работе.

“Проверки нет, нет работы с молодыми преподавателями. Нет критики и самокритики, взаимных посещений занятий. Нам надо повести борьбу за повышение квалификации преподавателей. ‹…› Меня обвиняли, что я пользуюсь сравнительным методом. Но ведь этот вопрос знают и студенты. Нам надо улучшать учебный процесс”.

Показательно, что указания на многие недостатки в работе коллег, которые отметила Мандельштам, станут, как бумеранг, возвращаться назад, к истице, и использоваться для ее же дискредитации. Впрочем, найдутся и такие обвинения, которые будут адресованы только ей: “брошена была тень на меня, будто я протаскиваю идеалистическую идеологию. Поэтому я послала стенограмму в Москву и попросила дать оценку”[276 - По всей видимости, речь идет о предложенной самой Мандельштам практике стенографирования своих лекций ради хотя бы формальной проверки их на “правильность” и идеологическую выдержанность.].

Наиболее резко и конфронтационно выступил на этом заседании декан факультета иностранных языков И. К. Глухов: “Руководство кафедрами раздельно существует со 2-го семестра[277 - Объединенная кафедра иностранных языков в 1950/1951 учебном году была разделена на три – английского, французского и немецкого языков.]. Однако помощь молодым товарищам, несмотря на всё это, не была организова на. Например, т. Мандельштам могла это сделать, но она не сделала этого – в силу специфических особенностей Н. Я. Мандельштам. Вы кустарь-одиночка, вы барски-пренебрежительно относитесь к коллективу. Товарищи заявляют, что сбегут, если т. Мандельштам так относится к ним. О критике и самокритике: всякая попытка со стороны молодых преподавателей принимается Мандельштам в штыки. У нас уже нет для нее авторитетов. Основной недостаток ее лекций в том, что она методически не собрана, разбрасывается. Человек грамотный, знающий свой предмет, но всё тонет в несобранности”.

Неожиданно в защиту Мандельштам выступил в этот день П. А. Тюфяков. Его характеристика тоже присутствует в “Воспоминаниях”: “По вечерам ко мне повадился ходить член кафедры литературы, он же заместитель директора, некто Тюфяков, инвалид войны, весь увешанный орденами за работу в войсковых политотделах, любитель почитать военные романы, где описывается расстрел труса или дезертира перед строем. Всю свою жизнь Тюфяков отдал «делу перестройки вузов» и потому не успел получить ни степеней, ни дипломов, ни высшего образования. Это был вечный комсомолец двадцатых годов и «незаменимый работник». С тех пор как «его сняли с учебы» и дали ему ответственное поручение, его задача состояла в слежке за чистотой идеологии в вузах, о малейших уклонениях от которой он сообщал куда следует. Его переводили из вуза в вуз, главным образом, чтобы следить за директорами, которых подозревали в либерализме. Именно для этого он и прибыл в Ульяновск на странную и почетную роль «заместителя», от которого нельзя избавиться, хотя у него нет формальных прав работать в высшем учебном заведении ‹…› «Работу» со мной
Страница 42 из 59

Тюфяков вел добровольно, сверх нагрузки, ради отдыха и забавы. Она доставляла ему почти эстетическое удовольствие. Каждый день он придумывал новую историю – Мандельштам расстрелян; Мандельштам был в Свердловске, и Тюфяков навещал его в лагере из гуманных побуждений; Мандельштам пристрелен при попытке к бегству; Мандельштам отбывает новый срок в режимном лагере за уголовное преступление; Мандельштама забили насмерть уголовники за то, что он украл кусок хлеба; Мандельштам освободился и живет на севере с новой женой; Мандельштам совсем недавно повесился, испугавшись письма Жданова, только сейчас дошедшего до лагерей… О каждой из этих версий он сообщал торжественно: только что справлялся и получил через прокуратуру такие сведения… Мне приходилось выслушивать его, потому что стукачей прогонять нельзя. Кончался наш разговор литературными размышлениями Тюфякова: «Лучший песенник у нас Долматовский… Я ценю в поэзии чеканную форму… Без метафоры, как хотите, поэзии нет и не будет… Стиль – это явление не только формальное, но и идеологическое – вспомните слова Энгельса… С ними нельзя не согласиться… А не дошли ли до вас из лагеря стихи Мандельштама? Он там много писал… Сухонькое тело Тюфякова пружинилось. Под военными, сталинского покроя усами мелькала улыбка. Ему раздобыли в Кремлевской больнице настоящий корень жень-шеня, и он предостерегал всех против искусственных препаратов: «Никакого сравнения»…”[278 - Собр. соч. Т. 1. С. 478–479.]

Тюфяков подчеркнул, что не стал бы выступать, если бы не выступил Глухов. “Декан, – по его мнению, – весь огонь сосредоточил на Мандельштам, а о работе заговорил только к концу. Половина работников у нас ничего не делали в смысле изучения новых работ И. Сталина и повышения своего идейно-политического уровня”. На фоне манкирующих своими общественными обязанностями преподавателей Мандельштам со своей “методической несобранностью” и иными грехами могла быть на время прощена. Тем более, как сказал Тюфяков, он вовсе не хотел брать опальную преподавательницу под защиту, но “у нее может быть больше, чем у нас, как у занимающейся всё время теоретическими вопросами, является чувство нового”.

Предъявляя претензии, возможно и обоснованные, к отдельным преподавателям, которые “неохотно берутся за теоретические курсы”, предпочитая совершенствоваться в узкоспециальных областях: лексики и фонетики, отказываясь от истории языка, Глухов не оставляет попыток задеть Мандельштам и вынести ей “моральный” вердикт:

“Анализируя итоги выполнения учебного плана, следует отметить недостатки в преподавании теоретических дисциплин, в особенности по истории языка. Перестройка преподавания этой важнейшей дисциплины прошла по сути формально. Работа т. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания» не положена в основу преподавания, и если в ходе лекций о ней и вспоминают, то в отрыве от программного материала. Лекции по истории языка, особенно на английском отделении, носят схоластический характер[279 - Выделено нами. – А. Р.]. Преподаватель Мандельштам не имеет строго продуманного, методически целостного плана. Каждая лекция представляет собой отрывочные сведения, не приведенные в определенную систему и не связанную с предыдущим материалом”.

Находятся у Глухова причины упрекнуть Мандельштам и за читаемый ею курс “Перевод”, так как студенты английского отделения, переводя на госэкзамене те или иные тексты зарубежных писателей, не дают при этом “анализа исторической эпохи, социально-классовой принадлежности автора, не вскрывают положительных черт героев произведений и т. д.”.

Глухов отмечает претензию со стороны Мандельштам на руководство кафедрой. “Эта беспринципная борьба за руководство кафедрой заставила Мандельштам сколачивать вокруг себя группу единомышленников”.

В качестве примера Глухов приводит вопиющий, по его мнению, факт, когда преподаватель Аш была освобождена от работы: “Мандельштам, протестуя, добилась обратного ее приема, а вызывала к себе преподавателя Козлову и настаивала отказаться от преподавания лексики ‹…› Когда вопрос с Аш был все-таки решен и она была освобождена, Бикель предлагала запланировать на лексику или Мандельштам, или Туркину, но не Козлову или Голенко, хотя знала, что Туркина в течение года неоднократно срывала занятия, опыта у нее также нет, учебный год закончила не блестящими показателями. Эти примеры свидетельствуют о наличии беспринципной групповщины ‹…› В этом году кафедры пополнились молодыми… это поможет оздоровить обстановку”.

Насколько она была “оздоровлена” и как в этом случае повела себя “молодежь”, показывает уже протокол заседания кафедры английского языка № 13 от 11 марта 1953 года. Глухов знал свое дело.

3

Итак, опальная жизнь Н. Я. Мандельштам в Ульяновском педагогическом институте началась не в 1953 году, а гораздо раньше. С большим или меньшим постоянством она продолжалась практически все годы ее пребывания в Ульяновске.

Была ли она в этих гонениях одинока? Разумеется, нет.

В то же время она была окружена не только врагами. Рядом были и другие – такие, как биолог Александр Александрович Любищев или историк Иосиф Давидович Амусин. Имена известные, не нуждающиеся в комментариях.

Что касается ее гонителей, то они в большинстве своем должны были бы кануть в небытие. Однако благодаря встрече с гонимой и им выпала “честь” всё же остаться в истории – рядом с ней. Ограничимся поэтому на их счет лишь небольшими справками, составленными на основе их личных дел.

Глухов Иван Кузьмич (1892–1962) – кандидат философских наук, с 1939 по 1941 год работал директором Ульяновского пединститута. После почти девятилетнего перерыва вернулся назад в Ульяновск, в сентябре 1950 года вновь устроился на работу в институт на ставку доцента кафедры основ марксизма-ленинизма, с 26 октября 1950 года по 1 февраля 1953 года исполнял, по совместительству, обязанности декана факультета иностранных языков. С 1959 года на пенсии[280 - АУлГПУ. Оп. 69. Личное дело И. К. Глухова.].

Старцев Виктор Степанович (1894–1973) – кандидат географических наук, доцент, начинал свою научно-педагогическую деятельность на Урале, в вузах Свердловска и Челябинска. До выхода на пенсию в 1962 году работал в Пермском индустриально-педагогическом институте. В августе 1952 года Министерством просвещения РСФСР был назначен директором Ульяновского пединститута, одновременно исполнял обязанности зав. кафедрой педагогики. Осенью 1954 года переехал в г. Молотов (Пермь) и перевелся из Ульяновского педагогического в Молотовский, где был назначен зав. кафедрой экономической географии[281 - Там же. Оп. 41. Личное дело В. С. Старцева.].

Тюфяков Павел Алексеевич (1907–1954) – после окончания Пермского индустриально-педагогического института работал на различных должностях в сфере школьного и высшего образования: в гороно, преподавателем-ассистентом и заведующим кафедрой литературы, помощником заведующего учебной частью вуза, деканом и т. д. Участник Великой Отечественной войны, которую закончил в звании подполковника. Летом 1950 года переехал в Ульяновск и был
Страница 43 из 59

назначен зам. директора педагогического института “по учительскому институту” и старшим преподавателем кафедры литературы. В 1951 году, в связи с закрытием учительского института, переведен на должность заместителя директора по заочному отделению. Также непродолжительное время исполнял обязанности зав. кафедрой немецкого языка. Был секретарем партбюро факультета иностранных языков[282 - Там же. Оп. 69. Личное дело П. А. Тюфякова.].

В 1971 году в газете “Русская мысль”, издаваемой в Париже, в номере от 18 февраля появилась небольшая заметка, подписанная инициалами “О. И.”: “Нас было 12 человек неугодных, увольняемых летом 1953 года из Ульяновского педагогического института. Эта группа состояла из десяти евреев, меня – русской, человека сомнительного, с советской точки зрения, происхождения и родственных связей, – и одного партийца, явно не соответствующего по своим знаниям должности ассистента; кроме того, он пил и избивал жену.

Среди увольняемых была Надежда Яковлевна Мандельштам, жена поэта Осипа Мандельштама, старший преподаватель английского языка на инфаке.

Однажды я зашла к директору института Старцеву; на столе у него лежала телеграмма, подписанная “Депутат Верховного Совета СССР Илья Эренбург”.

В телеграмме Эренбург просил не увольнять жену поэта Осипа Мандельштама. Телеграмма не помогла, и Надежду Яковлевну уволили. Все увольняемые подали заявления в высшие инстанции с просьбой отменить решение института.

В институте были оставлены: конечно, пьяница-партиец; я, как недавно окончившая, на старости лет, аспирантуру; одна еврейка, неожиданно захворавшая скарлатиной. Остальные были уволены и устроились по своей специальности в городах лучше, чем Ульяновск.

Но для Надежды Яковлевны не нашлось места ближе, чем Чита” (с. 3).

О некоторых из уволенных, не раскрывая их фамилий, Н. Я. напишет в своих “Воспоминаниях”: “Я собирала и упаковывала вещи, когда ко мне ворвалась женщина с моей кафедры ‹…› Когда выгоняли меня, она лежала в больнице. Выросла она в Галиции, жадно читала советских писателей и верила каждому слову. Приехав в Ульяновск, она долго несла зарубежно-комсомольскую чушь, хотя уже испытала репрессии-минимум – из первого вуза, где она работала, ее выгнали по пятому пункту. Она сочла это местной ошибкой, но, когда выяснилось, что пятый пункт стал центром внимания и на идиллию соцреализма полагаться нельзя, у нее вдруг открылись глаза. И сейчас – с порога – она крикнула: «Сталин умер!»”[283 - Собр. соч. Т. 2. С. 391.]

Здесь речь идет о Марте Моисеевне Бикель (1920–1994[284 - Дата смерти сообщена М. Э. Дмитриевой-Айнгорн.]), уроженке румынского города Радауцы (Радауци), где она прожила до переезда в Черновцы 14 лет. Первым вузом, в котором она работала и откуда ее, по словам Мандельштам, уволили “по пятому пункту”, был Черновицкий университет. Здесь, как видим, от увольнения ее спасла случайность – скарлатина и госпитализация. В Ульяновске Бикель проработала до 1957 года, переведясь на работу в Горьковский иняз[285 - АУлГПУ. Оп. 450. Личное дело М. М. Бикель. В 1968 г. она защитила кандидатскую диссертацию в Ленинградском отделении ИЯ АН СССР (сообщено Г. Г. Суперфином).].

Другим преподавателям повезло меньше: “В день, когда я уезжала и мои вещи грузили на машину, я заметила во дворе кучку народа. Оказалось, что двое с кафедры математики – муж с женой, – коротконогие евреи с кучей детей, только что горько оплакивавшие вождя, накануне ночью были сняты с работы на экстренном заседании кафедры. Оба они свято верили, чему их учили, и спокойно рожали детей, не сомневаясь, что их ждала счастливая жизнь… Не выдержав чистки, оба сошли с ума и, взявшись за руки, плясали и громко голосили во дворе. Студентам они доставили истинное удовольствие… Их увезли, как мне потом рассказал Любищев, в психиатрическую, они поправились, а осенью обоих вернули на работу. Оба они были выдвиженцами и впервые столкнулись с реальностью. Она, говорят, понимала математику, а муж, методист, был невежественным, как все методисты”[286 - Собр. соч. Т. 2. С. 392–393.].

В этом эпизоде фигурируют преподаватели кафедры математики: кандидат педагогических наук Матвей Семенович Мацкин (1913 –?) и его жена, доцент, кандидат физико-математических наук Роза Юдовна Мацкина (1923 –?)[287 - АУлГПУ. Оп. 310 и 311. Личные дела М. С. Мацкина и Р. Ю. Мацкиной.].

Увы, на работу в Ульяновске они не вернулись (здесь Н. Я. допускает неточность). Судя по их личным делам, уже в августе 1953 года они были трудоустроены в городе Глазове в местном педагогическом институте[288 - В 1960-е гг. оба работали в Волгоградском государственном педагогическом институте (сообщено Г. Г. Суперфином).].

Летом 1953 года трудоустроилась и сама Н. Я. В “порядке перевода” из Ульяновского пединститута она переехала в Забайкалье и приказом Министерства просвещения РСФСР кк 9/205/ 3 1286 от 19 августа 1953 года была назначена старшим преподавателем английского языка Читинского пединститута.

Скитания Н. Я. Мандельштам продолжались. Но это уже другая история.

Павел Нерлер

Надежда Яковлевна Мандельштам в Чите[289 - Благодарю Д. М. Нечипорука за ценные замечания.]

В одну из последних встреч с Ахматовой Мандельштам прочел ей свою Воронежскую “Киевлянку”, а в ответ услышал посвященные ему строки:

Не столицею европейской

С первым призом за красоту –

Душной ссылкою енисейской,

Пересадкою на Читу,

На Ишим, на Иргиз безводный,

На прославленный Атбасар,

Пересылкою в лагерь Свободный,

В трупный сумрак прогнивших нар, –

Показался мне город этот

Этой полночью голубой,

Он, воспетый первым поэтом,

Нами грешными – и тобой…[290 - Из стихотворения А. Ахматовой “Немного географии” (1937), посвященного О. М.]

Эта “пересадка на Читу” оказалась пророческой и аукнулась вдове Мандельштама двухлетним проживанием в столице Забайкалья.

Надежда Яковлевна приехала в Читу 25 августа 1953 года. Согласно приказу Министерства просвещения РСФСР №№ кк 9/205/ 3 1286 от 19 августа 1953 года, она была переведена из Ульяновского пединститута в Читинский и начиная с 1 сентября назначена старшим преподавателем английского языка[291 - Факультет иностранных языков был организован в 1952 г. в составе двух отделений – английского и немецкого языков. Директором института в это время был, по одним сведениям, А. В. Мальцев (http://www.zabgu.ru/article/1574 (http://www.zabgu.ru/article/1574)), по другим – В. П. Ефимов (Баркин Г. А. Создание Читинского пединститута // Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет. История и современность: 1938–2008. Чита, 2008).].

Институт располагался в доме 140 по улице Чкалова.

И о городе, и об институте Н. Я. отозвалась чуть ли не с восторгом. В письме В. Ф. Шишмарёву от 15 сентября 1953 года она пишет: “Мне не страшно, что это так далеко – город удивительной красоты, а Институт на десять голов выше Ульяновского. Кафедра наша тоже гораздо лучше. А главное, здесь мирно и миролюбиво”[292 - Санкт-Петербургский филиал архива РАН. Ф. 896. Оп. 1. Д. 272 (сообщено Л. Г. Степановой).]. Кафедра, замечу, была очень молодой: ко времени приезда Н. Я. ей было всего два года, а студенческий контингент – почти исключительно
Страница 44 из 59

девушки.

Надо сказать, что это читинское двухлетие – один из наименее изученных эпизодов в биографии Н. Я. Кроме нескольких упоминаний Читы или читинцев в ее собственных сочинениях и письмах, да еще статьи М. Селиной[293 - Селина М. Хранящий тайны // Забайкальский рабочий. Чита, 2002. 5 декабря. С. 4.], – мы, собственно, ничем больше не располагаем.

Вот одно из таких немногих упоминаний: “В Чите ‹…› стояли очереди за хлебом, мыло привозилось из Москвы, а на базаре торговали кониной и верблюжатиной. В столовой в подвале института мне втихаря, чтобы не оскорблять студентов, давали кулечек сахару за пятьдесят чеков на сто стаканов чаю. Деньги уходили на еду и поездки в Москву. Тут уж не до одежды, которая продавалась с рук за невероятные цены”[294 - Собр. соч. Т. 2. С. 168.].

Известно всего три имени из читинского окружения Н. Я. Это Домна Ефремовна Клымнюк, заведующая кафедрой педагогики факультета иностранных языков, Эмма Павловна Тюкавкина (1931–2008), преподавательница с той же кафедры, где работала и Н. Я.[295 - Впоследствии профессор и ректор Иркутского государственного лингвистического университета.], и, наконец, Лидия Ивановна Острая, работавшая с ней в параллельных группах.

Надежде Яковлевне было тогда около пятидесяти пяти лет, но, по словам Л. И. Острой, она выглядела намного старше своих лет и была малопривлекательной женщиной.

“Она приехала к нам совершенно тихо и незаметно ‹…›, – вспоминала Лидия Ивановна. – О том, что скрывалось под строгим взглядом этой женщины, можно было лишь догадываться. Никто не интересовался ею в открытую – она отвечала взаимностью и предпочитала молчание. Окутанную тайной приезжую особу, прекрасно владевшую английским языком, поселили в крохотной комнатке институтского общежития. Обстановка ее временного жилища поражала убогостью – стол, стул, кровать. Ее гардероб был однообразным, но необычным. В течение двух лет она носила неизменное черное платье и синий шарф. Когда становилось холодно, Надежда Яковлевна облачалась в шубу своеобразного модного покроя с широкими рукавами, каких в Чите в то время еще не видели. Она посещала педагогические собрания в институте и на факультете, но вела себя весьма скромно, высказывая свое мнение осторожно и строго по делу. И все-таки сложно представить, чтобы Мандельштам со своими «странностями» не вызывала ни у кого интереса. Скорее всего, она умела быть недоступной и держать людей на расстоянии, являясь при этом прекрасным собеседником”[296 - Селина М. Хранящий тайны // Забайкальский рабочий. Чита. 2002, 5 декабря. С. 4.].

При этом замкнутость Н. Я. не была герметичной. Та же Л. Острая вспоминала, что не раз посещала ее вечерами после занятий и всегда “…заставала одну и ту же картину. Надежда Яковлевна лежала на своей маленькой кровати, покрытой старым пледом, с книгой и обязательно с дымящейся сигаретой в руках. Книги, табак и кофе были ее неразлучными спутниками. Кофе ей присылал брат из Москвы, которого она изредка упоминала в разговорах. ‹…› Чем и как она питалась, было загадкой. «Она никогда не посещала столовую[297 - Это утверждение не стыкуется со свидетельствами самой Н. Я. (см. выше).], и в ее крохотной комнатке не было ни малейших намеков на приготовление пищи»…”[298 - Там же.]

Обязательность распределения в Читу, по-видимому, была ограничена двумя годами. Но сама Чита была так далеко от Москвы, что зимой 1955 года Н. Я. начала подыскивать себе новое место работы и новое пристанище.

Об этом свидетельствует “Характеристика”, выданная Н. Я. Мандельштам директором Читинского государственного педагогического института Киктевым 20 января 1955 года “в связи с участием ее в конкурсе на замещение вакантных должностей по специальности английского языка”[299 - Эта характеристика осела в личном деле Н. Я. Мандельштам в архиве ее следующего работодателя – Чувашского пединститута в Чебоксарах.]. Приказ о ее увольнении в Чите датирован 13 августа 1955 года.

Закончим же цитатой из рассказа Л. И. Острой: “Мандельштам уехала из Читы так же тихо и незаметно, как и приехала”.

Павел Нерлер

Надежда Яковлевна Мандельштам в Чебоксарах[300 - Благодарю ректора Чувашского государственного педагогического университета им. И. Я. Яковлева Б. Г. Миронова и сотрудников университетского архива за содействие в подготовке этой публикации. Особая благодарность профессору Чебоксарского университета в отставке Д. С. Гордон за инициацию контакта с Г. Г. Тенюковой и самой Г. Г. Тенюковой, взявшей на себя непростой труд по розыску и копированию личного дела Н. Я. Мандельштам.]

1

Судьба не раз “заносила” Надежду Мандельштам на Волгу.

Первый раз – в Саратов, где она родилась. Второй – в Савелово, где вместе с мужем она провела несколько месяцев летом и осенью 1937 года. Третий – в Калинин (Тверь), где они поселились в ноябре 1938 года. Четвертый – в Ульяновск, где она проработала в местном пединституте с 1949 по 1953 год. И, наконец, пятый – с 1955 по 1958-й – в Чебоксары…[301 - Альтернативой Чебоксарам вполне мог бы стать… Воронеж, но приглашение оттуда пришло уже после того, как Н. Мандельштам была зачислена в штат.]

Переселение из далекой Читы в “близкие” Чебоксары сопровождалось немалыми трудностями. В главке “Они” во “Второй книге”, то есть спустя почти пятнадцать лет, Н. Я. Мандельштам вспоминала: “Под нажимом Ахматовой я пошла к Суркову. В те дни я была без работы, потому что уехала из Читы по приглашению Чебоксарского пединститута, но в Москве получила телеграмму, что Чебоксары раздумали и не берут меня (кафедра литературы, наверное, услышала мою фамилию и посоветовала не связываться)”[302 - Собр. соч. Т. 2. С. 581.].

В самый же разгар событий, 31 августа 1955 года, она писала А. А. Суркову: “Теперь о себе. Нынче, 31 августа, мне сообщили, что меня отправляют на работу в Чебоксары. Я просила в министерстве, чтобы меня отправили куда угодно (в пределах Европейской части Союза), кроме Чебоксар, куда меня пригласили, а потом заявили, что не хотят. Не сомневаюсь, что там будет очень тяжело – мне покажут, как лезть туда, куда не просят. Тем более, что я приезжаю без литературной работы (перевода), которого я не получила и не получу. (Перевод – это явный признак, что со мной как-то считаются.) Например, мне не дадут комнаты и тому подобное. (Я эти годы жила в студенческих общежитиях – и этой незавидной доли у меня не будет.)

‹…› Мой адрес, вероятно: Чебоксары, Пединститут. Вероятно, в сентябре (если студенты уедут в колхозы) или зимой мне разрешат поехать в Москву. А может, и не разрешат”[303 - Мандельштам Н. Я. Книга третья. Париж, 1987. С. 301, 303.].

Всё же отметим, что документы личного дела Надежды Яковлевны Мандельштам не содержат следов ни персонального приглашения Н. Я. из Читы, ни какого бы то ни было отказа от ее услуг, хотя бы и временного. В них задокументирован лишь тот непреложный факт, что с 1 сентября 1955-го и по 20 июля 1958 г. Н. Я. служила в Чебоксарах – старшим преподавателем и даже исполняющим обязанности заведующего кафедрой английского языка Чувашского государственного педагогического института.

Сам город поразил Надежду Яковлевну
Страница 45 из 59

своей почти деревенской неблагоустроенностью.

Самое первое жилье – комната в доме по адресу Ворошилова, 12, квартира Павловой – было просто ужасным: “С квартирами здесь полная катастрофа, а из-за этого я могу вернуться. Сняла я комнату у сумасшедшей старухи – Вассы. 200 р. Каждое слово слышно. Проход через нее, и 3 километра до института по мосткам – (это вместо тротуаров). Но старуха уже гонит меня (за папиросы). Форточки нет. Воды нет. Постирать нельзя. Вымыться за 5 верст”[304 - Письмо Н. Я. Мандельштам В. В. Шкловской-Корди от 11 сентября 1955 г., и в том же письме, чуть ниже: “Вероятно, я удеру – из-за квартирных условий. Здесь больно легко задохнуться – в комнатах без форточек” (см. наст. издание, с. 118).]. Позднее она жила по адресу: Кооперативная ул., 10, кв. 13.

Педагогический институт, основанный в 1930 году, располагался по улице К. Маркса, 38. В 1958 году – в год, когда Н. Я. Мандельштам распростилась с институтом – ему было присвоено имя И. Я. Яковлева, чувашского педагога и просветителя.

Факультет иностранных языков, на котором работала Н. Я. Мандельштам, был открыт в 1951 году. Спустя два месяца после переезда в Чебоксары, 10 ноября 1955 года, Н. Я. Мандельштам пришлось возглавить кафедру – женский коллектив из 14 душ.

Фактически это произошло даже раньше – в октябре. Подоплека – в письме Н. Я. к Василисе Шкловской: “Здесь пока хорошо. Хотя есть трудности. Здесь я «зава», но мне пока не платят за это денег. Девки с кафедры – их 14 – пока что выжили зав. кафедрой (за дело). Сейчас заранее ненавидят меня. Я их собираюсь успокоить. Их 14!!!”[305 - Письмо Н. Я. Мандельштам В. В. Шкловской-Корди от 2 октября 1955 г. (см. наст. издание, с. 121).]

Тогда же, в ноябре 1955 года, когда студенты были на педагогической практике, Н. Я. провела пять недель в Москве. Но и в Чебоксарах до марта всё свободное время она занималась лишь диссертацией, которую благополучно защитила 26 июня 1956 года[306 - На получение диплома ВАК (Высшей аттестационной комиссии) ушло еще полгода (№ 000345 от 14 февраля 1957 г.).].

На успешности защиты, возможно, сказался и XX съезд КПСС со всеми его последствиями: многие “доброжелатели” Н. Я. испытали тогда что-то вроде контузии и явно прикусили язык. За гибель мужа Надежда Яковлевна получила 5000 рублей компенсации – деньги пошли на раздачу долгов, покупку каблуковского “Камня” и на съем дачи на лето в Верее.

А весной того же года Н. Я. получила анонимку с угрозами смертной мести, но не за правду-матку о ГУЛАГе, а за… плохие отметки на экзамене![307 - Ср. в письме Н. Я. Мандельштам В. В. Шкловской-Корди от 6 марта 1956 г.: “Из новостей – получила письмо – анонимное. Зарежут, если будут плохие отметки. Такое со мной в первый раз. Письмо у директора. Что он с ним делает – не знаю. Господи!” (наст. издание, с. 123). И в следующем письме – от 10 марта: “Скоро буду экзаменовать тех, что грозились убить. Двойки будут… У меня одна надежда – они советовали не ходить вечером, т. к. резать будут вечером. Я не буду выходить по вечерам” (с. 124).]

В бытовом отношении жизнь была трудной, а питание – никуда не годным. В одном из писем Н. Я. просит прислать ей из Подмосковья масло, кофе в зернах, лимоны и апельсины: “Я сильно болею желудком – с чего бы? Пью боржом, но здесь нет ни фруктов, ни масла, так что нельзя есть манную кашку”[308 - Письмо Н. Я. Мандельштам В. Г. и В. В. Шкловским-Корди от 11 марта 1957 г. (см. наст. издание, с. 127).].

Если сравнивать чебоксарские годы Н. Я. с ульяновскими, Псковскими и даже читинскими, то с изумлением замечаешь, что меньше всего известно именно о чебоксарском круге общения Н. Я. Ни воспоминания, ни письма, ни тем более официальные документы не содержат ни одного упоминания о ее внеинститутских контактах – ни единого имени!

2

“Личное дело” Надежды Яковлевны Мандельштам (“зав. кафедрой английского языка и ст. преподавателя”, как указано на обложке), хранящееся в архиве Чувашского педуниверситета им. И. Я. Яковлева (АЧГПУЯ), было начато 15 мая 1955 года и окончено в 1958 году (число и месяц не проставлены).

Открывают его стандартные личный листок по учету кадров (л. 1–2, с оборотами), ценный главным образом неизвестной до этого фотографией Н. Я. Мандельштам, и автобиография, написанная на тетрадном, в клеточку, листе (л. 3). Информационно она ничем не отличается от аналогичного текста, написанного в Ульяновске, разве что тем, что, называя Осипа Эмильевича, она уже не сообщает о его репрессированности.

Еще задолго до успешной защиты Н. Я. и спустя всего полтора-два месяца со дня начала работы в Чебоксарах нежданно-негаданно произошел взлет педагогической карьеры Надежды Яковлевны: 20 октября 1955 года ее рекомендовали и 10 ноября, приказом № 840, назначили исполняющей обязанности заведующего кафедрой английского языка института – правда, без прибавки к жалованью (л. 13).

К приказу была подготовлена и соответствующая характеристика, в которой, в частности, можно прочесть: “За время своей работа тов. Мандельштам Н. Я. проявила себя как высококвалифицированный педагог, владеющий в совершенстве как английским языком, так и методикой его преподавания на факультете иностранных языков.

Лекции и практические занятия тов. Мандельштам проводит на должном идейно-теоретическом уровне. Чуткий и отзывчивый товарищ, Н. Я. Мандельштам много помогает молодым пре подавателям как в организации учебно-методической работы, так и в работе по повышению квалификации” (л. 14).

На этом документы, связанные с началом работы вдовы поэта в Чебоксарах, в ее личном деле завершаются. Документов за 1956–1957 гг. в нем нет вовсе (если не считать выписки о защите диссертации). Завершает же дело серия документов, связанных с отъездом Н. Я. Мандельштам из столицы Чувашии.

16 июня 1958 года директор вуза издал приказ № 74 об освобождении Н. Я. Мандельштам, согласно ее желанию, от заведывания кафедрой начиная с 20 июня (л. 16)[309 - Ее заменил в этом качестве ст. преподаватель Ю. Н. Тютиков.].

Мысленно Надежда Яковлевна была уже далеко от Чебоксар – в Москве, где разгорелась борьба за предоставление ей прописки и площади. Об этом она откровенно пишет директору К. Е. Евлампьеву 15 июля 1958 года (л. 20–20об.):

“Уважаемый Константин Евлампьевич! Прошу Вас распорядиться, чтобы мне прислали справку о занимаемой мной в Чебоксарах комнате. Нужно отметить, что это общежитие института, и я живу на площади, предоставленной мне институтом.

Мои комнатные дела обстоят так: Союз писателей постановил выделить мне комнату в своем доме (вновь построенный жилой дом). Списки получивших квартиры направляются в Моссовет. Людям из других городов обычно ордеров не дают, да и просят о площади для них весьма редко. Но Союз писателей – могучая организация и, может, добьется своего, если будет активен.

Вот такое положение моих дел. Вероятно, через месяц выяснится, дадут ли мне ордер и прописку. Сообщу вам немедленно и приеду в Чебоксары. Кафедра без меня может обойтись: так составлялась нагрузка, чтобы, сделав передвижку, разделить мои часы; почасовик Данилова может быть принята на работу на освободившееся место. Она очень хороший работник. Мы об этом варианте говорили
Страница 46 из 59

на кафедре (т. е. мнение не мое личное).

Но очень возможно, что я вернусь, т. к. получение комнаты в Москве для иногородних это чудо, а чудеса не частая вещь. Надежда Мандельштам.

Мой адрес: Верея, райцентр Московской области, Первая Спартаковская, 20. Мандельштам.

Справку прошу направить по адресу:

Москва, ул. Воровского, 52; Союз писателей; Управление делами. Лихтентуль А. Я.

Прилагаю формальное заявление”.

Формальное заявление (л. 19) было действительно приложено, и на нем директор начертал резолюцию: “Справку выслать. Заявление – в личное дело. К. Евст. 18.7.58”.

Так что хронологически “Дело” Н. Я. Мандельштам и завершает искомая справка № 1244 от 18 июля 1958 года (л. 18):

Дана настоящая ст. преподавателю кафедры английского языка МАНДЕЛЬШТАМ Надежде Яковлевне в том, что она проживает в г. Чебоксарах Чувашской АССР в старом деревянном общежитии на площади 11 кв. метров.

Дом в 1958 году предназначен для сноса, на месте которого будет строиться общежитие для студентов.

Выдана по личной просьбе.

Директор Чувашского педагогического института имени И. Я. Яковлева К. ЕВЛАМПЬЕВ.

Чуда, однако, не произошло, в Чебоксарах уже начался семестр, место Н. Я. было уже занято, и в результате получился “третий вариант”: Н. Я. осталась зимовать в советском “Барбизоне” – Та рус е[310 - См. наст. издание, с. 200–206.].

“Здесь художник со своим миром говорит…”: Два письма Н. Я. Мандельштам Р. Р. Фальку

(Публикация, вступительная заметка и примечания А. Сарабьянова)

Знакомство Н. Я. с Р. Р. Фальком состоялось скорее всего в послевоенное время, возможно, при содействии Е. М. Фрадкиной (1901–1981), которая знала Фалька в годы своей учебы во Вхутемасе-Вхутеине. Фальк с 1920 по 1928 год преподавал там и был деканом живописного факультета Вхутеина.

Есть версия знакомства, предложенная П. Нерлером, по которой они познакомились в эвакуации в Ташкенте[311 - Об Ахматовой. С. 349–350.]. Но Фальк в годы эвакуации (1941–1943) находился в Стерлибашево (Башкирия) и в Самарканде. Сведений о его поездке в Ташкент не имеется.

Таким образом, обстоятельства и дата их знакомства еще должны быть уточнены.

    Андрей Сарабьянов

<Конец 1957 – первая половина 1958 г., Чебоксары>

Дорогой Роберт Рафаилович!

Я говорила с Николаем Ивановичем, и он зайдет к Вам. Анне Андреевне я подробно рассказала о ваших вещах последнего периода и сумела передать то впечатление, которое они на меня произвели. Она Вам шлет сердечный привет.

Я всегда глубоко почитала вашу работу, но сейчас у меня ощущение огромной значительности ваших работ последних нескольких лет. Я четко помню летний пейзаж (под Абрамцевом)[312 - Вероятно, имеется в виду “Лес (Абрамцево)” (1954. Холст, масло. 92,5?72. Музей-заповедник “Абрамцево”) (Сарабьянов Д. В., Диденко Ю. В. Живопись Роберта Фалька. Полный каталог произведений. М., 2006 (далее: Фальк, 2006. № 1162).], осенний[313 - “Загорск. Осень” (1955. Холст, масло. 65,5?81. Красноярский художественный музей им. В. И. Сурикова) (Фальк, 2006. № 1173). Картина выставлялась на персональных выставках Фалька в 1957 и 1958 гг.] и зимний с домами и людьми[314 - “Загорск. Зима” (1955/1956. Холст, масло. 65?81. Музей-заповедник “Абрамцево”) (Фальк, 2006. № 1174).], автопортреты[315 - Скорее всего, имеется в виду последняя картина Фалька, написанная им осенью 1957 года, – “В красной феске (Автопортрет)” (Холст, масло. 87?60. ГТГ) (Фальк, 2006. № 1207). После ее написания, по словам его вдовы А. В. Щекин-Кротовой, художник “слег и уже не вставал с постели”. Выставлялась на персональных выставках Фалька в 1957 и 1958 гг. Другие автопортреты, которые могла иметь в виду Н. Я., – “Автопортрет в коричневой куртке” (1957. Холст, масло. 80?64. Частное собрание, Санкт-Петербург) (Фальк, 2006. № 1206) и “Автопортрет в соломенной шляпе” (1955. Холст, масло. 63?53. ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, Москва) (Фальк, 2006. № 1183).], портрет Б.[316 - Скорее всего, речь идет о “Портрете искусствоведа А. И. Бассехеса” (1957. Холст, масло. 70?61. Ивановский областной художественный музей) (Фальк, 2006. № 1205).] и женский, где слева оста ется большой кусок пространства[317 - Довольно трудно среди многих женских портретов назвать соответствующий данной Н. Я. характеристике. Возможно, это “На даче. Портрет в окошке (А. В. Щекин-Кротова)” (1954. Холст, масло. 80?71. Частное собрание, Санкт-Петербург) (Фальк, 2006. № 1157).], затем букет – по поводу вы сказали об энергии, выраженной в цвете[318 - Возможно, подразумеваются “Цветы на красной скатерти. Рябина и золотые шары” (1955. Холст, масло. 114?88. Частное собрание, Москва) (Фальк, 2006. № 1188).]. Сейчас у меня еще выплывают овощи[319 - “Кукуруза и тыква” (1952. Холст, масло. 60?73. Частное собрание, Москва) (Фальк, 2006. № 1134).] и тарелки[320 - “Окно. Молдавия” (1951. Холст, масло. 65?81. Частное собрание) (Фальк, 2006. № 1119); выставлялась на персональных выставках Фалька в 1957 и 1958 гг.] и красный горшочек с тряпкой…[321 - Картина так и называется: “Натюрморт с красным горшочком” (1956. Холст, масло. 60,3?72. Саратовский государственный художественный музей им. А. Н. Радищева) (Фальк, 2006. № 1197); выставлялась на персональной выставке Фалька в 1958 г.]

Грозный лаконизм этих вещей, их мудрость и прямота поразили меня.

Надеюсь скоро быть в Москве и повидать Вас. Н. Мандельштам.

7 июня <1958 г., Чебоксары>

Дорогой Роберт Рафаилович!

Мне хочется сказать Вам несколько слов о Вас, о выставке[322 - Персональная выставка Фалька открылась в выставочном зале МОСХа в Ермолаевском переулке. 1 октября того же года художник скончался.] и о работе в целом.

Есть люди, у которых весь путь от начала до конца един. Таков Пастернак. В сущности, он поэт двадцатых годов. Там был найден его голос. Интересно, что свой роман он начал писать, чтобы воскресить двадцатые годы и вернуть стихи. Я ему когда-то это сказала, и он повторил это Суркову. В его работе нет этапов – периодов… У А. А. и у О. М. очень резкая периодизация.

Вы, конечно, на своем пути тоже прошли через точно очерченные периоды. И то, что мне кажется высшим качеством: возраст был показателем роста. Старость – это совсем не то, что думают желторотые. Настоящая старость для художника – это великий расцвет, это мудрое слово, это то грозное восприятие и выражение, когда уходит всё малое, всё случайное и говорит только сущность жизни и времени.

Кстати, это<т> высший момент не всегда совпадает с возрастом. Иногда это зрелость; и высшее несчастье, если художник перевалит через свой лучший период и проживет еще долгую жизнь, только оглядываясь на вершину. Поэзия обычно начинается раньше живописи, и поэты уходят раньше. У одного, кажется, Фета, вершина – “Вечерние Огни”[323 - Как пример зрелой и одновременно прекрасной поэзии Н. Я. приводит поздние стихотворения А. А. Фета, выходившие отдельными выпусками и под названием “Вечерние Огни”.]. У живописцев иначе – сколько их дало неслыханную силу зрения – хищную, грозную силу – на старость? Очень много.

И еще я помню Данте. У него описано состязание в беге – и всех победил старик – учитель Данта – Брунетто Латини – потому что он знал больше всех: вот почему он бегает быстрее всех молодых[324 - Брунетто Латини (ок. 1220 – ок. 1295) – поэт, ученый и политический деятель; молодой Данте считал его своим
Страница 47 из 59

учителем.].

Мне кажется, что у вас за последние 10–16 лет (с войны) было два четких периода. Второй – это пятидесятые годы. Там началось с натюрмортов. Один из них с картошкой[325 - “Картошка” (1955. Холст, масло. 63х79. Собрание И. Г. Сановича, Москва) (Фальк, 2006. № 1182); выставлялась на персональных выставках Фалька в 1957 и 1958 гг.]. В них проявилось нечто глубоко вам присущее (что-то от этого я любила и знала еще в годы “Б<убнового> В<алета>»), но нашедшее сейчас свое полное выражение. Здесь те портреты, которые меня так поразили, когда в последний раз я была у Вас, и последняя правда о людях, вещах и земле, где мы живем. Мудрость пришла к вам, и мыслью, и правдой сильны эти великолепные вещи.

Нужен ли профессиональный разговор? – я им владею[326 - В 1918–1919 гг. Н. Я. училась в художественной студии А. А. Экстер в Киеве.], но не в нем дело. Живопись, как и всякое искусство, – это высшее выражение себя в отношении к времени и людям. Средствами изобразительными, конечно. Здесь художник со своим миром говорит, с людьми о человеческом – потому что у них один мир. Только люди его не знают – не сумели сделать отбора существенного, главного, звучащего во времени – и художник им открывает свой отбор и свои гармонии. И я слышу, как звучит время в вашем мире, и удивляюсь силе вашей прозорливости. Принимаю ваш мир и благодарю вас за него.

В городе шли смутные слухи про выставку – не знали, как попасть, где достать пропуска и т. д. Выставка “втихаря”. Но всё же народ толпился, терялся, радовался. Готовое представление многих не совпадало с тем, что они увидели – они пришли искать абстрактное искусство, т. к. у нас ругают именно его, и они думают, что в этом секрет. Но все чувствовали вашу огромную силу. Только у них не было готовых слов, чтобы это сказать. Я видела таких людей. Очень хотелось бы, чтобы была открытая выставка. Пора…

Я очень радуюсь за вас, за ваш огромный расцвет, за мощное звучание ваших вещей. Будьте умником – лечитесь терпеливо, не торопитесь на волю. Надо, чтобы вы хорошенько поправились и снова принялись за работу. Ваш глаз и, выражаясь старомодно, сердце и душа в высшем расцвете. Берегите себя для всех тех, кто знает вашу мощь и силу. Я вас крепко целую и желаю вам хорошо отдохнуть и поправиться. В больнице вы изрядно поправились, но вам, конечно, необходимо как можно дольше прожить на свежем воздухе. Главное, не рвитесь на волю прежде времени и слушайтесь врачей. Надежда Мандельштам.

Привет Анг<елине> Васильевне <Щекин-Кротовой>.

Кочевые шестидесятые

Павел Нерлер

“Вопрос этот политический…”: вокруг письма Н. Я. Мандельштам Н. С. Хрущеву[327 - Благодарю архивистов В. Ю. Афиани, З. К. Водопьянову, М. Ю. Прозуменщикова и, в особенности, Г. Г. Суперфина за ценные консультации.]

1

Эмма Герштейн вспоминала о Н. Я. в пору “оттепели”, а конкретнее в 1957 году: “В то время Надя еще не помышляла о собственных воспоминаниях. На ее плечи ложились другие заботы: пробивать издание сочинений Осипа Мандельштама, договариваться с Союзом писателей о составе комиссии по литературному наследию, собирать рукописи поэта, работать с Харджиевым, заключившим уже по ее рекомендации договор с «Библиотекой поэта». К тому же она не жила еще в Москве. Работая в высших учебных заведениях в Ташкенте, Ульяновске, Чебоксарах, Пскове и даже в Чите, она приезжала в Москву только на каникулы. В эти приезды она много встречалась с диссидентами, особенно с бывшими зеками, и, естественно, была захвачена всей политической атмосферой «оттепели». Она признавалась мне, что не может еще решить, написать ли ей принципиальное письмо Хрущеву или засесть за свои воспоминания. Выбор был сделан несколько позже”[328 - Герштейн. С. 415.].

Эмма Григорьевна или запамятовала, или просто не знала, что никакого выбора перед Н. Я. не стояло: в 1958 году она засела в Тарусе за воспоминания, а 4 апреля 1960 года, из Тарусы же, отправила письмо Хрущеву.

Вот этот небесхитростный текст, обнаружившийся в архиве[329 - РГАЛИ. Ф. 1893. Оп. 3. Д. 159.]:

Первому секретарю ЦК КПСС тов. Хрущеву Н. С. лично

Многоуважаемый Никита Сергеевич!

Ликвидация последствий ежовщины-бериевщины и посмертная реабилитация невинно загубленных жизней не может, я полагаю, рассматриваться как пустая формальность или ничего не стоящая бумажка. А именно так рассматривают ее наши издательства.

Вопрос этот политический, и поэтому я обращаюсь к Вам лично.

В 1938 году умер в лагере мой муж Осип Мандельштам, который заслуженно пользовался репутацией крупного русского поэта. В 1956 году он был посмертно реабилитирован, и Союз Советских Писателей создал комиссию по его литературному наследству. Однако за эти годы ни я, ни комиссия не смогли преодолеть отношения издательства к реабилитации, как к формальности, а к реабилитированному и его стихам – как к “врагам народа”.

За эти же годы произведения Осипа Мандельштама были изданы во многих странах мира (и в народно-демократических, и в капиталистических), как в переводах, так и по-русски. У нас же не появилось ни одной его строки. В нашей стране стихи его ходят в списках, где ему припи сывают часто чужие, и чуждые стихи. Из полноправного и хорошего советского поэта делают запретную литературу.

Кому это нужно?

Помогите:

Издать в этом году в Гослитиздате книгу “Избранное” Осипа Мандельштама в серии “Библиотека Советской Поэзии”.

Издать в “Большой серии библиотеки поэта” в издательстве “Советский писатель” давно уже запланированное им полное собрание стихотворений О. Мандельштама с выходом книги в 1960–61 гг.

Поручить редактирование обеих книг поэтам Алексею Суркову, Илье Эренбургу и Анне Ахматовой, которые являются членами комиссии Союза Советских Писателей по литературному наследству Осипа Мандельштама.

Уважающая Вас (Н. Мандельштам).

Таруса, 4 апреля 1960 г.

Мой адрес: Таруса, Калужской обл., ул. Либкнехта, д. № 29, Мандельштам Надежда Яковлевна”.

Слегка приоткрывшееся после XX съезда КПСС окно возможностей Н. Я. использует таким образом, чтобы сыграть на разногласиях между советским писательским официозом и руководителем советского государства. Противопоставляя действия писательско-издательской братии действиям просвещенного коммуниста-разоблачителя, автор как бы рассчитывала на справедливое возмущение второго фрондою первых и на его строгий окрик, принуждающий фрондеров к немедленному выпуску стихов Мандельштама, да еще не в одном, а сразу в двух издательствах!

2

Напрашиваются вопросы: было ли отправлено это послание или это просто набросок? И если да, то что было с обращением дальше?

Ответы на них находим в письме Н. Я. к Адриану Владимировичу Македонову[330 - Критик и литературовед, первый в ряду тех, кому была заказана вступительная статья к тому Мандельштама в “Библиотеке поэта”.] от 11 декабря 1963 года: “Однажды наверх я уже писала. Меня обступили друзья и утверждали, что О. М. не печатают из-за меня. Они заставили меня написать такое письмо, как вы мне предлагаете. Оно дошло до некоего Гея и там застряло. Гей вежливо откликался по телефону. В те же дни он подписал статью с Эльсбергом…[331 -
Страница 48 из 59

Гей Николай Константинович (р. 1923) – литературовед, с 1952 г. – аспирант, а затем сотрудник Отдела теории литературы Института мировой литературы АН СССР (РАН), его научным руководителем и первым заведующим отделом был Я. Е. Эльсберг. В 1959–1960 гг. – инструктор сектора литературы Отдела культуры ЦК ВКП(б) (сектором тогда заведовал И. С. Черноуцан, отделом Д. А. Поликарпов).] Имя его отца я не слышала… Для того чтобы письмо передали, нужен нелитературный западный скандал, как был с Пастернаком. После этого нельзя скрыть, что Пастернак поэт. Иначе можно…

Это не мой пессимизм. Я не пессимистка. Имя О. М. растет. Он свою работу делает. И я тоже. Это просто трезвая оценка положения. Люди, которые сейчас у литературного корыта, не хотят и не могут терпеть соперников. Им нужны условия охранительные, протекционная система, вроде высоких пошлин. Сурков один из них, хотя и гораздо литературнее, и благороднее. Но он с ними спорить не станет”[332 - Мандельштам Н. Письма А. В. Македонову; Македонов А. О письмах Надежды Мандельштам и по поводу // Всемирное слово. 1992. № 2. С. 63.].

Итак, письмо наверх было отправлено, но до адресата – до самого верха – не дошло.

Путь, который оно проделало, был самым что ни на есть классическим бюрократическим “маршрутом” письма из самотека.

Письмо регистрировалось в Отделе писем ЦК, откуда поступало в Общий отдел. Оттуда, в свою очередь, письмо направлялось в профильный отдел – в нашем случае это Отдел культуры и пропаганды или, что менее вероятно, Идеологический отдел (отдела печати тогда не было). Эти отделы чаще всего решали поступавшие вопросы сами, но иногда, если вопрос представлялся важным, они переправляли такой самотек выше – секретарям ЦК, а те уже могли вынести вопрос и на Президиум ЦК. Но во всех перемещениях письма внутри аппарата ЦК оно “путешествовало” уже не само, а с обстоятельной запиской профильного отдела, а если повыше – то и с решением секретаря ЦК.

Авторам обращений ответ давался чаще всего по телефону, а если телефона у них не было, то по почте, но, как правило, безлично, от имени отдела. Поэтому довольно нетипично уже то, что Н. Я. стало известно имя Гея – инструктора, курировавшего ее обращение[333 - Шансы разыскать первый экземпляр обращения Н. Я. в РГАНИ (Российском госархиве новейшей истории) не так уж и малы.].

Была ли на письмо Н. Я. какая-то реакция – искомая или иная, – сказать очень трудно. Сам Гей в свои девяносто с лишним лет этого уже не помнит.

3………………………………………………

При жизни О. М. вождями хотя и интересовался, но, как правило, не искал личного контакта. С Лениным он столкнулся дважды – в лифте “Метрополя” и на его похоронах, к Сталину обращался только в стихах и только в иносказательных жанрах (эпиграмма, ода). В сталинский “ближний писательский круг” О. М. никогда не входил, и к Горькому в особняк на встречи с хозяином и с Хозяином его не приглашали. В комиссии ЦК по чистке – после истории с Уленшпигелем – его вызывали повестками.

Единственное исключение – Бухарин, но в нем О. Э. чувствовал еще и иную, кроме номенклатурной, “косточку” – читательскую и ценительскую. Когда Мандельштам заходил к Бухарину, то Н. Я. помалкивала или же вообще оставалась в приемной пощебетать с белочкой-секретаршей.

А вот за переписку с вождями в семье Мандельштамов отвечала Н. Я. И в этом, надо признать, она оказалась непревзойденной докой.

Весной 1931 года, вернувшись из Армении, она писала начальнику Отдела культуры и пропаганды ЦК КПСС Гусеву и председателю Совнаркома Молотову – второму по должности человеку в стране – письма, написанные требовательно, но в то же время так же образно и просто, как это делал и сам О. Э., обращаясь, скажем, к отцу или Пастернаку.

Молотову Н. Я., например, писала так[334 - Григорьев А., Петрова Н. [Мец А., Сажин В.] Мандельштам на пороге 30-х годов // Russian Literature. 1977. Vol. V. Iss. 2. P. 181–192.]:

“…Один раз нужно счесть не спеца таким человеком, а поэта, чтобы он не метался из города в город, ища пристанища. Если это невозможно в Москве, то нужно устроить Мандельштама хотя бы в одном из южных городов.

Я повторяю, что это не просто бытовые неувязки, а вопрос о праве на жизнь. Позади – долгие годы борьбы и труда; не под силу изворачиваться, искать мелких заработков, бегать по редакционным прихожим за работишкой. А именно это предстоит Мандельштаму, если не будет решительного вмешательства в его судьбу. Ему помогли оправиться от болезни, но причины, приведшие к заболеванию, не устранены… Если раз навсегда не устроить Мандельштама, то каждый год его будет загонять в тупик, и роскошные санатории будут чередоваться с настоящим бродяжничеством.

Тяжелая жизнь лирического поэта, конечно, не в диковинку, но близкому человеку – жене – не под силу смотреть, как разрушается жизнеспособный человек в самом разгаре творческих сил.

Но я надеюсь, что это письмо не останется без ответа”.

Кажется, и сам О. Э. не мог бы выразить суть “своей” проблемы лучше, чем это сделала за него Н. Я.

Так было при жизни О. Э. Но еще большее единство, чуть ли не тождество линий О. М. и Н. Я., наблюдаем после смерти О. М.

О самой смерти Н. Я. узнала 5 февраля 1939 года – из вернувшейся назад (“за смертью адресата”) посылки. Но еще задолго до этого – 19 января 1939 года, то есть еще не зная наверняка, но уже догадываясь о смерти мужа, – Н. Я. обратилась к новоназначенному наркому внутренних дел Лаврентию Берия с чисто “мандельштамовским” по тону и по дерзости письмом: “Мне неясно, каким образом велось следствие о контрреволюционной деятельности Мандельштама, если я – вследствие его болезни в течение ряда лет не отходившая от него ни на шаг – не была привлечена к этому следствию в качестве соучастницы или хотя бы свидетельницы. ‹…›

Я прошу Вас: ‹…› Наконец, проверить, не было ли чьей-нибудь личной заинтересованности в этой ссылке. И еще – выяснить не юридический, а скорее моральный вопрос: достаточно ли было оснований у НКВД, чтобы уничтожать поэта и мастера в период его активной и дружественной поэтической деятельности”[335 - Нерлер П. Слово и “Дело” Осипа Мандельштама: книга доносов, допросов и обвинительных заключений. М., 2010. С. 161.].

Письма Н. Я. вождям свидетельствуют об остром политическом чутье Н. Я., интуитивно всегда понимавшей, как писать такие письма.

В обращении к Хрущеву она осуждает Большой террор, что, с одной стороны, никак не расходится с официальной политикой партии на тот момент. Но, с другой стороны, текст письма Н. Я. построен таким образом, чтобы все возможные сомнения в пользу реабилитации советского поэта О. Э. Мандельштама истолковывались бы как доказательство необходимости издания его стихов в СССР.

4

Впрочем, письмо Н. Я. Хрущеву всё равно стоит в этом ряду особняком. Кажется, что и Н. Я., как некогда О. Э. накануне “Оды”, расчистила стол, занавесила окно и засучила рукава. Но всё напрасно: вертикальная цэковская “кишка вечности” – карикатура на державинское “жерло” – проглотила и переварила и эту “хлопоту”, как и все другие!

Стратегической реакции не было никакой, ибо из семнадцати запорных
Страница 49 из 59

лет, понадобившихся советской власти на вынужденно дефектное, но все-таки издание поэта в СССР, позади было всего три года, а впереди – целых четырнадцать!

Так что этот пробный шар – традиционное, в сущности, письмо Мастера (или его Маргариты) Вождю – в лузу не попал, а закатился, как ему и полагалось, в бюрократический бурьян.

Что ж, у Н. Я. оставался еще и второй выход из тупика.

Засев за воспоминания и ничего не добившись через Хрущева, она приобрела новый опыт и тем увереннее встала на путь сознательного диссидентства. Перспектива громкого внелитературного скандала на весь просвещенный мир уже не вызывала в ней того страха, как раньше. Более того, если бы за выход книги О. Э. надо было заплатить таким “скандалом”, то отныне за ней, за Н. Я., дело не стало бы.

Павел Нерлер

Надежда Яковлевна и “Н. Яковлева” в Тарусе[336 - Благодарю Е. О. Долгопят, Т. П. Мельникову и В. Г. Перельмутера за помощь в подготовке этой публикации.]

1

Еще в 1937 году Н. Я. с мужем – оба “стопятники” – в поисках хорошего и безопасного городка в стокилометровой от Москвы зоны приходили в гости к “тарусянину” Аркадию Штейнбергу, но хозяина не застали (он был уже в ГУЛАГе), а расспрашивали о Тарусе его жену и мать.

Между 1958 и 1965 годами именно Таруса заменила Надежде Мандельштам, истинной кочевнице, все остальные ее “малые родины” – и Саратов, где она родилась, и Киев, где был ее родительский кров, и Питер с Москвой, где протекала ее собственная семейная жизнь с Осипом Мандельштамом. В письме к Н. Штемпель от 4 мая 1964 года она сама сформулировала это так: “Очень рада, что вы, наконец, приедете в Тарусу. Это все-таки единственное место, где я «живу»…”[337 - Об Ахматовой. С. 233–237.]

Летом 1958 года Н. Я. уволилась из Чувашского пединститута в Чебоксарах, где заведовала кафедрой, и переехала в дальнее Подмосковье – в Верею, на дачу к брату с невесткой. Она надеялась на могущество Союза писателей, персонализированное в Алексее Суркове, искренне хлопотавшем о ее прописке и ее жилплощади в столице. Но могущества этого оказалось недостаточно, и когда к осени выяснилось, что у нее нет ни нового московского жилья, ни прежней чебоксарской работы с комнаткой в общежитии, то сразу же встали вопросы: а как же дальше? где зимовать? куда переводить пенсию?..

Тогда Надежда Яковлевна, словно истинная кочевая птица, перелетела из Вереи в Лаврушинский переулок (где она всегда останавливалась у Шкловских), а оттуда в Тарусу – эдакий советский “Барбизон” (но только летний!). Здесь она и осталась на зиму, фактически в качестве сторожихи. Таруса зимняя была своеобразным продолжением и напоминанием о тяготах “стопятничества”. Да и сама проза не по-дачному спартанской жизни от осени и до весны – холодрыга, дрова, печка, колодец, удобства на дворе, – была для немолодой женщины серьезным испытанием.

Но другого выхода в стране с институтом прописки просто не было!

Летом 1962 года, имея за плечами уже несколько тарусских “зимовок”, Н. Я. так объясняла свою ситуацию Адриану Македонову, бывшему зэку, восстановленному в своих предарестных правах:

“Сложность в общем неустройстве, которое еще связано с пропиской. Ведь я должна жить там, где прописана, чтобы получать пенсию. Прописана я в Тарусе, где летом очень дорого, а зимой негде жить. Права на площадь у меня нет нигде, потому что в лагере я не была, а задерживаться мне нигде не давали – выкидывали при каждой бдительности со службы. В Москву вернуться мне не удалось (речь шла о прописке, а Сурков даже пробовал дать комнату, но, встретив сопротивление, раздумал). ‹…› От зимовок в диких условиях я уже лезу на стены… Вот приблизительно содержание моей бездомности, в которой никто мне помочь не может. Всё по закону”[338 - Из письма Н. Я. Мандельштам А. В. Македонову от 3 июля 1962 г. // Всемирное слово. 1992. № 2. С. 62.].

Ее первым – с 1959 года – тарусским адресом стал дом Николая Давидовича Оттена (Поташинского) и Елены Михайловны Голышевой[339 - Сохранились их письма Н. Я. Мандельштам (РГАЛИ. Ф. 1893. Оп. 3. Д. 188, 239).] (1-я Садовая[340 - Ныне ул. Садовая.], 2), куда ее прописали как домработницу. В домовой книге стоит дата прописки – 24 февраля 1959 года[341 - Сообщено Т. П. Мельниковой.], но фактически Н. Я. поселилась здесь скорее всего еще в конце 1958 года.

Это сюда, называя дом чудным и “соблазняя” едой из Елисеевского, которую по случаю ее приезда непременно скупит Паустовский[342 - Об Ахматовой. С. 238.], она зазывала в 1959-м Ахматову: “Условия как в шведской деревенско-курортной гостинице прошлого века или в Финляндии. Удивительный покой и т. п.”[343 - Там же. С. 236.]. И это здесь она начала писать свои “Воспоминания”.

Вторым ее адресом стал восьмиоконный дом на горе по улице К. Либкнехта, 29, куда, согласно записям в домовой книге, она перебралась 23 ноября 1960 года и откуда в первый раз выписалась 20 апреля 1961 года[344 - Согласно записи в домовой книге (сообщено Т. П. Мельниковой). Возможно, что после этого она переехала на новое место по адресу: ул. Р. Люксембург, 13 (этот адрес трижды упоминается как будущий новый в письмах Н. Я. Мандельштам, датируемых концом марта 1961 г.).]. Хозяйка – Пелагея Федоровна Степина, она же “тетя Поля”, – прописала ее (“бабу Надю”) уже не как домработницу или сторожа, а как жильца. Три из четырех комнат были летом в распоряжении Н. Я. – с расчетом на гостей, а гостей у нее всегда было много.

В то же время, став “местом, где я живу”, Таруса еще не становилась от этого домом. Вынужденность и паллиативность такого решения бросалась в глаза и никуда не девалась.

В сердцах, в недобрую минуту Н. Я. могла даже сравнить Тарусу со ссылкой! Вот что она выговаривала своим верным друзьям и хозяевам – Елене Голышевой и Николаю Оттену, назвавшим ее “тарусянкой”: “…для меня Таруса не дача с удобным домом, а ссылка, и я терпела ее, как многое другое, сжав зубы. Почему же вы мне желаете ссылку?”[345 - Из письма, датируемого концом 1966 (?) г. (Архив Музея истории кино, Москва – сообщено Е. О. Долгопят).]

20 марта 1964 года она писала из Пскова Наташе Штемпель: “Мне вроде разрешили прописку в Москве.[346 - В действительности это произошло на год с лишним позже.] Жить буду зиму в Тарусе, но всё же легче – можно приехать на какой-то срок”[347 - Об Ахматовой. С. 324.]. А спустя полторы недели, 30 марта: “Скоро я отсюда уеду и уже не вернусь. Работу бросаю. Как будто в Москве кто-то борется за то, чтобы меня прописать. Жить всё равно негде, и я останусь в Тарусе, хотя это очень трудно. Но всё же можно будет приезжать и хоть к врачу пойти или в библиотеку”[348 - Там же. С. 321 (по всей видимости, с неточной датой: 30 марта 1963 г.).].

В конце июня 1964 года, распростившись с Псковом, Н. Я. и радовалась Тарусе, и одновременно грустила оттого, что не в силах вырваться из нее: “Я рада, что я у Поли в Тарусе. Надеюсь сесть за работу. В Москве уверяют, что еще не всё лопнуло. Посмотрим… Мне ясно, что лопнуло. Так я и останусь в Тарусе”[349 - Из письма Н. Я. Мандельштам С. М. Глускиной от 26 июня 1964 г. (МАА. Ф. 8. Оп. 1. Д. 1. Л. 11).].

Последней тарусской зимовкой Надежды Яковлевны стала зима 1964/65 г. – первая после двух зим в Пскове.
Страница 50 из 59

Она началась по новому адресу (ул. К. Либкнехта, 6, кв. 6[350 - Дом не сохранился. В настоящее время по этому адресу находится двухэтажный кирпичный дом в несколько квартир, построенный в 1975 г. около бывшего молокозавода (сообщено Т. П. Мельниковой).]), но вскоре Н. Я. переехала к Поле (на Либкнехта, 29), а после 1 октября – в более теплый дом к Оттенам-Голышевым (на 1-й Садовой, 2)[351 - Из письма Н. Я. Мандельштам С. М. Глускиной от 4 сентября 1964 г. (МАА. Ф. 8. Оп. 1. Д. 1. Л. 17).].

В феврале или марте 1965 года она писала Н. Штемпель: “Сижу я в Тарусе и чуточку вожусь с текстологией. Оттена обуяла мысль купить мне квартиру. Почему-то я верю, что он этого добьется. Жаль, что вы не смогли зимой приехать – здесь сейчас прелестно, хотя я мало гуляю и почти не чувствую радости зимы. Нас засыпает снегом. ‹…› До конца марта я здесь”[352 - Об Ахматовой. С. 332.].

Впрочем, “обуявшая” Оттена мысль действительно – на деньги К. Симонова – осуществилась, мечта сбылась. И свой следующий Новый год Надежда Яковлевна встречала уже у себя – в собственной кооперативной квартире.

А следующее лето – лето 1966 года – стало первым, проведенным Н. Я. и вовсе вне Тарусы – снова в Верее. Объяснение этому встречаем в письме Н. Я. к Марте Бикель от 5 августа 1966 года: “Поехали мы в Верею, а не в Тарусу, потому что Таруса гористая, а Жене это запрещено. Ничего не поделаешь. Скучно без Поли”[353 - Сообщено М. Э. Дмитриевой-Айнгорн.].

2

Весна 1961 года подарила человечеству такое чудо, как полет Гагарина. Но на этом чудеса не прекратились, и уже лето ознаменовалось событиями ничуть не менее невероятными. И оба – произошли в Тарусе! Во-первых, первая в СССР разрешенная выставка авангардной живописи в тарусском Доме культуры, а во-вторых – альманах “Тарусские страницы”!

И к обоим чудесам оказалась причастной Надежда Яковлевна. Не загляни она в апреле с Фридой Вигдоровой в избу Аркадия Штейнберга, превращенную его сыном Эдиком с друзьями в художественную коммуну, Фрида (уже тогда, задолго до процесса Бродского, заработавшая себе прозвище “Трест добрых дел”) не родила бы бессмертный лозунг – “Это надо показать народу! И я пробью это дело!”.

Колесиками ее хлопот стали рассказ о сем приокском монмартре Паустовскому, визит самого Паустовского в колонию и вызов 9 мая ее представителей, возглавленных почему-то Борисом Балтером, к местному культурному начальству по фамилии Нарышкина, с ходу разрешившей “выставку столичных художников”. Выставка открылась уже 2 июня и продержалась с неделю – под крики и ропот малочисленных в этих местах соцреалистов[354 - Воробьев В. Бульдозерный перформанс // Зеркало (Тель-Авив). 2011. 22 мая.].

Альманах “Тарусские страницы” выходил дважды – впервые в августе 1961 года: первый завод – это всего 1000 экз. Основной же завод (тираж 75 тыс. экз.) вышел только в конце того же года[355 - Номинально – 14 октября 1961 г., а фактически – не раньше ноября.]. Редакторов было пятеро – В. Кобликов, Н. Оттен, Н. Панченко, К. Паустовский и А. Штейнберг. Надежда Яковлевна, жившая тогда у Оттенов, была, естественно, в самом эпицентре: вместе с Е. Голышевой и Ф. Вигдоровой она держала корректуру, но мало того – на ней и на Вигдоровой держалась очеркистика альманаха.

Когда альманах вышел, а достать его в Москве было невозможно[356 - Мой покойный друг Коля Поболь рассказывал, что в поисках экземпляров ездил тогда по райцентрам Калужской области и обшаривал тамошние книжные.], она обеспечила экземплярами всех своих многочисленных друзей. 18 ноября она писала Н. Штемпель: “Наташенька! «Тар<усские> стр<аницы>» – это самое модное сейчас в Москве… Напишите свое мнение об этом сборнике”[357 - Об Ахматовой. С. 315.].

Иные приезжали в Тарусу специально для того, чтобы познакомиться с тем или иным автором. Так, Израиль Минц, бывший сиделец, в 1962 году приехал и отыскал бывшего сидельца Штейнберга, чьи стихи из альманаха поразили его. А приехав – угодил на пир к “тете Поле” и “бабе Наде”[358 - Минц И. Аркадий Штейнберг. Из “Тарусских встреч” // Штейнберг А. К верховьям. Собрание стихов. О Штейнберге. М.: Совпадение, 1997. С. 405–407.].

Из-за “очерков Н. Яковлевой” к Надежде Яковлевне никто не приезжал, но сама проба ею пера была замечена и одобрена некоторыми именитыми читателями альманаха – к ее не вполне искреннему удивлению и ироническому “гневу”.

Так, 27 ноября 1961 года она писала Берковскому: “Дорогой Наум Яковлевич! Что вы выдумали чушь про мой очерк?

Это типичная «моча в норме». Я его написала левой ногой, потому что без очерков не прошел бы весь сборник. Анализ ритмов совершенно школьный. Так 30 лет назад нас учила Евг. Ив. Прибыльская, хорошая специалистка по орнаменту. Задавались разборы, и всё это делали. Просто школа. На орнаменте легче показать линейный ритм… Стоит всё это три гроша. Меня заставили писать очерки, потому что не было очеркистов. Так запрягли меня и Фриду Вигдорову. Больше запрягаться я не собираюсь. Поэтому я очень огорчилась, что вы о такой чуши написали мне первое письмо”[359 - Сообщено Л. С. Дубшаном.].

В середине декабря 1961 года Н. Я. даже “пожаловалась” Ахматовой на Бухштаба и Берковского: “Я получила несколько писем от Бориса Яковлевича и Наума Яков<левича>. Они сочли нужным хвалить мою статейку в «Тарусских страницах», на что я ответила бранью”[360 - Об Ахматовой. С. 239.].

На самом же деле правы как раз Яковлевичи, а не Яковлевна. Очерки “Н. Яковлевой” и впрямь хороши, особенно “Куколки” – о калужской вышивке и тарусских вышивальщицах[361 - Этот очерк явно центральный, отчего в “Тарусских страницах” он поставлен не на третье, а на первое место.].

Но есть в этом очерке и еще одна, неброская, деталь – две приглушенные, но всё равно сверкающие цитаты, цитаты из… мандельштамовских стихов!

Вот первый такой фрагмент: “Сказочный Кощей завел себе даже золотые гвозди. Он хлебает огненные щи и забавляется своими сокровищами: «камни трогает клещами, щиплет золото гвоздей”».

А вот второй: “Никакое искусство – словесное, музыкальное, изобразительное – в его станковой или так называемой прикладной форме не создается на пустом месте и не высасывается из пальца. Оно всегда представляет сложное переплетение традиции и новаторства. Во всяком подлинном произведении искусства можно обнаружить традиционные элементы, иногда выступающие в чистом виде, иногда преображенные до неузнаваемости, но в основе которых всё же лежит старое: «И снова скальд чужую песню сложит и как свою ее произнесет»…”

Но если во втором случае Н. Мандельштам привела широко известный текст из стихотворения “Я не слыхал рассказов Оссиана” (1916), то в первом она процитировала стихотворение “Кащеев кот” (“Оттого все неудачи…”, 1936), в то время еще не опубликованное ни в СССР, ни на Западе[362 - Впрочем, в подборку из 52 поздних стихотворений О. Мандельштама, опубликованных в мае или июне 1961 года в нью-йоркском альманахе “Воздушные пути”, оно вошло.].

А ведь наряду с мандельштамовскими строчками, прокравшимися на страницы эренбурговских мемуаров в январской книжке “Нового мира” за тот же год, это были едва ли не первые посмертные цитаты-публикации стихов
Страница 51 из 59

Мандельштама на его родине!

Алексей Симонов

Баба-Яга для доброй сказки

Женщины, более похожей на бабу-ягу, чем Надежда Яковлевна, особенно по первому впечатлению, лично я не помню: крючковатый бабы-ягинский нос, прокуренный беломорканальский голос, хитрый пронзительный глаз, худенькие конечности с крупными несоразмерными ладонями и ступнями и совершеннейшая безбытность. В моей жизни она так и возникла – ниоткуда, как и положено сказочному персонажу.

Реально, как я теперь понимаю, знакомство ее с моей матерью было родом из Тарусы, и знакомством этим они обязаны семейству Голышевой-Оттена, которые в те давние годы, где-то в конце пятидесятых, олицетворяли Тарусу наряду с Паустовским, с которым их дом почти соседствовал.

Елена Михайловна Голышева, ныне более известная как мать Виктора Петровича Голышева – моего ровесника и великого переводчика с английского – была в те годы крупной величиной в художественном переводе, с особенным акцентом на драматургию Лилиан Хеллман, Артура Миллера (совместно с Борисом Изаковым). Ее второй муж, Николай Давыдович Оттен, был, как это сказано у Слуцкого, “широко известен в узких кругах”. Литературный бог, которому он был верен всю жизнь, наделил его вкусом, не наделив талантом, и это была его внутренняя драма, время от времени прорывавшаяся наружу истерическими протуберанцами, которые в среде близких людей, а к ним относилась и моя мама, именовались оттенизмами.

С Еленой Михайловной мать была дружна с довоенных времен или со времени Литинститута, что по времени одно и то же, а по смыслу – два разных потока жизни, и тут я упоминаю оба, потому что боюсь наврать. Достаточно сказать, что в эвакуацию мы с Микой Голышевым (как тогда звали Виктора Петровича) ехали вместе, устроенные на поезд Микиным папой – Петром Ивановичем Голышевым – каким-то большим инженерным начальником. По всему поэтому мы иногда гостили у Оттенов в Тарусе, в их прочном, просторном, на две квартиры, деревянном доме, стоящем в торце улицы и дальней от улицы стенкой обращенном к обрыву, к Оке, словом, стоящем, по тарусским меркам, хорошо. Вторая квартира принадлежала как раз Петру Ивановичу, а потом Мике. Думаю, что с Н. Я. мы там и познакомились.

Когда Оттен чем-нибудь занимался, жизнь вокруг кипела и бурлила. В то время она кипела и бурлила вокруг идеи провинциального альманаха, названного впоследствии “Тарусскими страницами”. А Оттен был членом редколлегии “Тарусских страниц”, там есть и его киноповесть, и роман Крымова, с которым он то ли дружил, то ли был хорошо знаком до гибели, до войны.

Есть среди авторов этого уникального альманаха и Н. Я., она там так и называется Надежда Яковлева – одна всего буква пропущена, – и ей принадлежат, наряду с Фридой Абрамовной Вигдоровой, несколько производственных очерков о тарусских умельцах разных жанров и профессий, очерков, что называется, “без претензий на литературность”, призванных прикрыть от зоркости цензоров основное содержание альманаха: прозу Окуджавы, Балтера, Максимова, стихи Самойлова, Слуцкого, Корнилова, Штейнберга, Заболоцкого, возвращение имени и стихов Цветаевой и т. д. То есть альманах был составлен как бы по формуле Маяковского: “сидят папаши, каждый хитр, землю попашет, попишет стихи”. Вот это “землю попашет” должны были воплощать очерки Фриды и Надежды Яковлевны, которые знали, что ведут разведку боем, и еще двух или трех калужских журналистов, которых, как я понимаю, использовали в этой игре втемную, истинная задача их очерков оставалась им неизвестна. А вот почему я перешел на язык ментовского романа, я сейчас объясню.

Процесс рождения “Тарусских страниц” имел фасадную и изнаночную политику: для славы города и для сердечной радости, восстанавливал шкалу литературных оценок и одновременно внушал властям надежду на выход районно-патриотического издания. Люди, делавшие альманах, так крепко были связаны друг с другом, что симпатии и антипатии имели в дальнейшей жизни составителей и редакторов очень важное значение. Именно отсюда, от этого совместного поднесения хорошей дули советской власти, шла игра – игра в секретность, игра в открытость, при невероятной увлеченности уж и не знаю чем больше: то ли будущим результатом, то ли самим процессом. Я не был тогда знаком с Николаем Панченко – калужским коренником этого проекта, но разговоры “надо Колю закрепить, надо его женить на Вареньке Шкловской” я помню. И ведь женили – именно в процессе работы над альманахом!

В черновой работе по привлечению авторов, отбору материала и скорее всего в редактировании стихотворных текстов принимала участие моя мама – Евгения Самойловна Ласкина, в то благословенное время редактор отдела поэзии журнала “Москва”. Вот наглядное свидетельство ее соучастия: письмо Юрия Казакова от 14 мая 1961 года.

“Дорогая Евгения Самойловна! Помните, Вы мне говорили о сборнике калужан? Мне очень хотелось бы в нем участвовать, и, если это дело не заглохло, пожалуйста, перешлите им этот мой новый рассказ. В нем я, как мог, изобразил свою любовь к Оке. Вы, наверное, снова сняли дачу в Тарусе? (…) Увидите К. Г. – кланяйтесь ему, спросите, почему он мне не пишет, сердится, что ли? Другим пишет, а мне – нет. Если сердится, то это очень плохо, бог с ним!”

После выхода “Тарусских страниц”, после покупки Н. Я. кооперативной квартиры, после того, как, исчерпав “безбытность” своей жизни, Надежда Яковлевна приехала в Тарусу к нам в гости, а жили мы, то есть снимали с мамой и сыном две комнаты – у той же самой тети Поли, у которой в свои годы в Тарусе проживала Н. Я. и гостевала у нас, как я помню, довольно долго, то есть десять лет спустя мать получила от Н. Я. письмо.

“…С Вами ясно и светло, Женечка (это бабушка), мне было удивительно хорошо с вами. Простите за беспокойство и хлопоты, которые я вам принесла. Поцелуйте от меня Алешу и золотого мальчика Женю (а это уже внук), – мне кажется, это будет одаренный и хороший мальчик. Он умница, и очень очаровательный. Спасибо, друг милый. Дай вам Бог удачи и счастья. Женя уже потому будет хорошим человеком, что растет у вас, с вашим умом, тактом и душевной красотой. Целую вас крепко.

Ваша Н. Мандельштам. 30.08.1971”.

Такие сложились между ними отношения почти с самого начала, с самого знакомства, а как оно произошло – не знаю, не видел, не присутствовал. Именно эти отношения позволили матери взять на себя миссию попросить у моего отца – своего бывшего мужа, писателя Константина Симонова, – денег на кооперативную квартиру для Надежды Яковлевны и получить эти деньги. А потом, когда дом был построен и квартира получена, а у Н. Я. появилась возможность вернуть долг (после первой книжки о Мандельштаме у Надежды Яковлевны появились не рубли, нет, а чеки для “Березки”, но они были вполне вменяемой валютой), мать пошла к отцу и с этой миссией, но тут впервые получился афронт: отец, насколько мне известно, денег этих назад не взял или, по крайней мере, отказывался брать. И поскольку всё это делалось через мать, то есть тихо, без рекламы и аффектации, история эта существует в мандельштамовском информационном
Страница 52 из 59

пространстве как легенда или как тень факта.

Там же, всё у той же тети Поли, состоялся у нас очень памятный мне разговор о воспитании. Сыну было три года, он был любознательный увалень и время от времени получал от меня родительские отповеди, правда, без рукоприкладства, насколько я помню. После одной из них присутствовавшая при этом Надежда Яковлевна отозвала меня в сторону и безо всякой нравоучительности поделилась со мной жизненным опытом.

– Алеша, – сказала Н. Я. (я воспроизвожу ее слова по памяти), – у меня никогда не было детей, но я много преподавала у школьников и студентов и знаю их довольно хорошо, думаю, что и с малыми то же самое. Вы правда думаете, что детей можно воспитывать?

Я честно застыл в недоумении, ожидая, что она сама ответит на этот вопрос. Так оно и было.

– Мой опыт подсказывает, что с детьми можно только дружить! – и пронзительный взгляд. Бабы-ягинский!

Во “Второй книге” Надежда Яковлевна излагает свои впечатления от маминых рассказов об отце, Самуиле Моисеевиче Ласкине:

“…Отец Жени, маленький, вернее мельчайший коммерсант, растил трех дочерей и торговал селедкой. Революция была для него неслыханным счастьем – евреев уравняли в правах, и он возмечтал об образовании для своих умненьких девочек. Объявили НЭП, и он в него поверил. Чтобы лучше кормить дочек, он попробовал снова заняться селедочным делом и попал в лишенцы, потому что не смог уплатить налога. Вероятно, он тоже считал на счетах, как спасти семью. Сослали его в Нарым, что ли. Ни тюрьма – он попал в период, когда, «изымая ценности», начали применять «новые методы», то есть пытки без примитивного битья, – ни ссылки его не сломали. Из первой ссылки он прислал жене письмо такой душераздирающей нежности, что мать и дочери решили никому постороннему его не показывать. Жизнь прошла в ссылках и возвращениях, потом начались несчастья с дочерями и зятьями. Дочери жили своей жизнью, теряли мужей в ссылках и лагерях, сами погибали и воскресали. История семьи дает всю сумму советских биографий, только в центре стоит отец, который старел, но не менялся. В нем воплотилась высокая еврейская святость, таинственная духовность и доброта – все качества, которые освещали Иова. «У него добрые руки», – сказала Женя”.

Из живущих я, пожалуй, остался единственный, кто был знаком не только с Евгенией Самуиловной Ласкиной и Надеждой Яковлевной Мандельштам, но и с Самуилом Моисеевичем, моим дедом, в этом отрывке описанным. Вот по этому отрывку позволю себе наглость высказать свою версию о художественном методе Н. Я., доминирующем в обеих ее книгах, там, где она говорит о людях и времени. Там, где о стихах, – не смею. А здесь – рискну.

Надежда Яковлевна не была человеком объективным. И не стремилась им быть. Любовь к ближнему была для нее важнее любви к истине. Пристрастность и в воспоминаниях, и в рассуждениях о добрых людях и не уступающая ей в горячности пристрастность в рассказах и репликах о людях, ей неприятных, не допущенных к ее, не такому уж обширному, запасу любви, – фундаментальная основа ее версии истории.

И я счастлив, что благодаря матери мы, всей нашей семьей, оказались под сенью доброго крыла ее натуры.

Раиса Орлова

Вызволяя себя из прошлого[363 - Впервые: Орлова Р. Вызволяя себя из прошлого // Страна и мир (Мюнхен). 1984. № 10. С. 64–71.]

Памяти Карла Проффера

Под Новый, 1970 год мы привезли Надежде Яковлевне Мандельштам только что изданную книгу ее воспоминаний.

– Ну что, теперь-то меня арестуют?

– Что вы, Наденька. Вы же знаете, сколько людей уже опубликовали за границей свои книги, и авторы на свободе.

Она боялась ареста всю жизнь. С полным основанием. Ее арестовали одиннадцать лет спустя, 30 декабря 1981 года, посмертно. Увезли тело и опечатали квартиру.

До первой встречи мы со Львом Копелевым знали о Надежде Яковлевне одно: вдова сохранила стихи Мандельштама.

Познакомились мы в декабре 1961 года в Тарусе, на даче переводчицы Е. Голышевой и сценариста Н. Оттена, у них она, бездомная, тогда и жила.

Только что вышел сборник “Тарусские страницы” под редакцией К. Паустовского и Н. Оттена. Уже ходили слухи о повести “3/к Щ – 854”, имя Солженицына еще не было известным. Некоторые люди, близкие Надежде Яковлевне, прочли повесть.

Вести, которые мы тогда привезли в Тарусу, были в том же русле: на собрании в Союзе писателей был разоблачен Яков Эльсберг, доктор наук, автор литературоведческих книг о Герцене и Щедрине, оказавшийся многолетним провокатором и доносчиком. Он, в частности, был повинен в арестах Левидова, Макашина, Пинского, Штейнберга. Левидов погиб в тюрьме, Штейнберг умер, выйдя на волю. Макашин и Пинский вернулись и работали.

Мы оба верили, что в стране наступают перемены, доказательством служило и появление правдивых книг, прежде невозможное, и гласное разоблачение доносчика. Запись собрания я прочитала хозяевам дома и Надежде Мандельштам. Она слушала с живым интересом, но ее реплики были язвительно-недоверчивыми.

К сожалению, права оказалась она. Секция критики исключила Эльсберга, но Президиум СП РСФСР это исключение не утвердил.

На даче было много интереснейших книг и рукописей. Я нашла “Позднюю любовь” Заболоцкого. Надежда Яковлевна настойчиво звала нас к себе в комнату читать Мандельштама. Я осталась с Заболоцким. И потому, что, начав, не могла оторваться, и потому, что не хотела подчиняться приказу.

Хотела прийти сама. Мой путь к Мандельштаму оказался долгим.

Этого отказа Надежда Яковлевна мне долго не прощала.

Там же, где был разложен полный свод Мандельштама, в ящике стола хранилась рукопись ее мемуаров. В тарусском укрытии она вспоминала, объясняла, судила.

Вслед за Фридой Вигдоровой мы включились в хлопоты о прописке Надежды Мандельштам в Москве. Я пошла к Долматовскому, он с радостью согласился отнести прошение в Моссовет. Это было время, когда многие менялись, хотели измениться или делали вид, что изменились.

В начале 1964 года Надежда Яковлевна дала нам рукопись первой книги. Книга меня ошеломила. И страшной судьбой поэта. И рассказом о своей жизни. И тем, как написано о самом процессе поэтического творчества. И как социологическое исследование 20-х годов. Я тогда разделяла иллюзии возвращения к 20-м, “восстановления ленинских норм”. Переоценка того времени началась у меня именно с ее книги.

И как книга о любви.

В многочисленных рецензиях, в статьях, а позже и в некрологах неизменно писали о ее восприятии 20-х годов, иногда – о замечательном анализе стихов. Но мне ни разу не довелось прочесть о том, что книга Н. Я. – это книга о любви.

Написала ей об этом восторженное письмо.

Она прочитала мою статью о романе Хемингуэя “По ком звонит колокол”. Сказала, что хотела бы со мной поспорить.

– То, что вы написали, заслуживает серьезного разговора. Вы всё еще в плену революционных иллюзий – и хемингуэевских, и своих собственных. Давайте обсудим, лучше всего письменно.

Жаль, что это не осуществилось. Какие-то отголоски несостоявшегося спора возникали то и дело. В Ленинграде:

– Надежда Яковлевна, а вы с самого начала не принимали Октябрьскую
Страница 53 из 59

революцию?

– Нет, почему же, я вначале была очень глупой. Обстоятельства мои сложились так, что я поумнела раньше других. Учитель был выдающийся.

А идея равенства захватила меня так же, как раньше Осипа. Нам тоже было присуще традиционное для русской интеллигенции чувство вины за привилегии. Но я уже в 1919–1921 годах видела и фанатизм, и кровь, и ложь.

…Существует замечательная рукопись, самиздатский бестселлер. Надо постараться опубликовать ее, если не всю, то хотя бы часть. Про 20-е годы явно нельзя: крамола. Но про стихи-то можно. Я поговорила с одним из руководителей журнала “Вопросы литературы”.

– Ну, что ж. Сделайте выборку листа на два на тему: психология поэтического творчества. О рождении стиха, о понятии поэтического цикла, на примере цикла “Щегол”. Небольшая надежда есть, ведь наш главный тоже хочет своего “Ивана Денисовича”.

Надежда Яковлевна пришла к нам на улицу Горького, поднялась на тяжелый четвертый этаж. Просмотрела выборку, одобрила. А чай, которым я собралась ее угощать, отодвинула.

– Меня давно научил Осип: если женщина не заваривает крепкий, свежий чай, то она и любить не умеет. Так что уж постарайтесь.

Крепкий чай я заварила. А из публикации ничего не вышло. Было еще рано. Теперь, после появления мандельштамовского тома в “Библиотеке поэта”, подобные исследования иногда проходят.

Рукопись была нам вручена с обычным условием: из дому не выносить.

Ее прочли многие наши друзья, в их числе Евгения Гинзбург.

Надежда Яковлевна встретиться с ней не захотела – с “дамой, любимый поэт которой – Сельвинский”.

– Помилуйте, ведь первые же поэтические строки, процитированные в “Крутом маршруте”, – Мандельштам. А дальше Некрасов, Тютчев, Ахматова. Больше всего – Пушкин.

Но приговоры Н. Я. всегда бывали окончательными. Попались ей страницы с Сельвинским – и с этой пластинки ее не собьешь. Может, она и вовсе не читала “Крутого маршрута”, открыла, не понравилось, отбросила. Но предубеждение осталось. Так я столкнулась с ее нетерпимостью, с уверенностью, что она владеет абсолютной истиной; в конце концов это нас и развело.

В 1964 году Иосиф Бродский был в тюрьме. Преследования молодого поэта больно задевали Надежду Яковлевну. Мне казалось, еще и потому, что судьба Бродского накладывалась у нее на судьбу ее Осипа. Бродскому принадлежит одна из самых восторженных рецензий на “Вторую книгу”.

Позже, в некрологе, высоко оценивая талант Надежды Мандельштам, он утверждал, что ее книги – большая русская проза, идущая за великой поэзией, подобно тому как Толстой и Достоевский шли за Пушкиным.

В следующем году был устроен вечер поэзии Мандельштама – после тридцатидвухлетнего молчания[364 - См. наст. издание, с. 332–343.]. Вечер состоялся в МГУ, на мехмате. Выступали И. Эренбург, Н. Чуковский, Н. Степанов, Арс. Тарковский, В. Шаламов. Два студента читали стихи Мандельштама. Тогда, в 65-м году, всё было или казалось открытием, предвестием, вызовом. Даже состав ораторов. Организатора вечера, студента В. Гефтера, прорабатывали потом в парткоме за то, что он не “уравновесил” Эренбурга Грибачевым.

Эренбург был уверен, что “через год, пусть через пять, книга Мандельштама, которую все мы ждем, выйдет”. Ждать пришлось девять лет.

Переполненные залы, где выговаривалось то, что еще не публиковалось (или вовсе осталось неопубликованным). Подхватывалось, пересказывалось, тиражировалось в списках или – позже – магнитофонами, тогдашними нашими “массмедиа”. Сколько их было, этих вечеров памяти, полуразрешенных, полузапрещенных, да и таких, для которых не испрашивали разрешения. Шла реабилитация снизу. Люди стремились восстановить справедливость – и воскресали из небытия имена Ахматовой, Цветаевой, Хлебникова, Бабеля, Платонова, Булгакова, Мейерхольда, Михоэлса, Мандельштама.

Менялись очертания нашей литературы: к ней не только “прибавлялись” Ахматова и Булгаков, но неизбежно обесценивались и исчезали другие имена. Момент был по-своему уникальным: сказанного там и тогда уже нельзя было повторить через десять лет. Больше публиковалось, смелее становился выбор тем. Но это единое дыхание зала, это возрождающееся общественное мнение – вновь было задавлено.

Арсений Тарковский говорил: “У Мандельштама никогда не будет такой эстрадной славы, как у Есенина и Маяковского, и слава богу, что не будет. Нет ничего ужаснее такой славы”. Он явно имел в виду эстрадные успехи Евтушенко и Вознесенского.

Самое сильное впечатление того вечера – Варлам Шаламов. “Я написал этот рассказ двенадцать лет назад на Колыме, – сказал он. – Мы все – свидетели удивительного воскрешения. Впрочем, Мандельштам никогда не умирал. И не в том дело, что время всё ставит на свои места. Нам давно известно, что его имя – одно из первых в русской поэзии. Он оказался самым нужным, несмотря на то, что почти не пользовался станком Гутенберга”.

Шаламов читал “Шерри-бренди”, рассказ о поэте, который умирает на лагерных нарах. Перифраза гибели Мандельштама. Многие знали о долголетних страданиях самого Шаламова – и не в первом, а в девятом кругу Архипелага ГУЛАГ. Видели изможденного человека, конвульсивно двигавшиеся руки, глубоко запавшие глаза. Образ погибшего невольно соединялся в нашем восприятии с образом читающего. Шаламов чудом остался в живых и сейчас передает нам страшную повесть.

Я сидела рядом с Надеждой Яковлевной, записывала, стараясь не пропустить ни слова. Запись эта позже распространялась в самиздате.

Время от времени Н. Я. вписывала ко мне в тетрадку свои впечатления, давала оценки: “Степанов – это совсем другая культура”, “чудный мальчик!” (о студенте В. Борисове).

Исправляла ораторов: “Неправильно датирует”. “Не Дом ученых, а Дом искусств”. “Никакой Невы в окне не было”.

Особенно язвительны были ее замечания по ходу речи Ник. Чуковского: “Ритма не чувствует – ошибки в чтении”, “про Пушкина – пошлость и чепуха”.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/pavel-nerler/posmotrim-kto-kogo-pereupryamit/?lfrom=279785000) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Первые два – это выступления на вечере памяти Н.Я. в ЦДЛ 31 октября 2014 г., а третье – фрагмент из радиопередачи.

2

Письмо Б. Кузину от 8 июля 1939 г. (Кузин. С. 593).

3

Возникает и другой вопрос: а не читал ли его и Сталин, всё пристававший к Пастернаку с вопросом: а не Мастер ли, часом, этот Мандельштам?

4

Н. Я. писала Кузину 9 мая 1939 г. (Кузин. С. 588), что все свои письма к О. М. уже уничтожила (впрочем, часть писем – пусть и небольшая – всё же сохранилась в АМ).

5

Вот из него цитата: “Молю Бога, чтобы ты услышала, что я скажу: детка моя, я без тебя не могу и не хочу, ты вся моя радость, ты родная моя, это для меня просто, как божий день. Ты мне сделалась до того родной, что всё время я говорю с тобой, зову
Страница 54 из 59

тебя, жалуюсь тебе. Обо всем, обо всем могу сказать только тебе. Радость моя бедная! Ты для мамы своей «кинечка» и для меня такая же «кинечка». Я радуюсь и Бога благодарю за то, что он дал мне тебя. Мне с тобой ничего не будет страшно, ничего не тяжело… Твоя детская лапка, перепачканная углем, твой синий халатик – всё мне памятно, ничего не забыл…

Прости мне мою слабость и что я не всегда умел показать, как я тебя люблю. Надюша! Если бы сейчас ты объявилась здесь, – я бы от радости заплакал. Звереныш мой, прости меня! Дай лобик твой поцеловать – выпуклый детский лобик! Дочка моя, сестра моя, я улыбаюсь твоей улыбкой и голос твой слышу в тишине. Вчера я мысленно непроизвольно сказал «за тебя»: «я должна (вместо “должен”) его найти», т. е. ты через меня сказала… ‹…›

Надюша, мы будем вместе, чего бы это ни стоило, я найду тебя и для тебя буду жить, потому что ты даешь мне жизнь, сама того не зная, голубка моя, – «бессмертной нежностью своей»…

‹…› Не могу себе простить, что уехал без тебя. До свиданья, друг! Да хранит тебя Бог! Детка моя! До свиданья!” (Мандельштам, 1997. С. 25–26).

6

ПССП. Т. 3, 2011. С. 604–606.

7

Тименчик Р. Об одном эпизоде в биографии Мандельштама // Toronto Slavic Quarterly. 2014. № 47. P. 219–239.

8

Авторы же предисловий к эпистолярным или иным публикациям чувствуют себя на этом фоне скорее аналитиками, чем мемуаристами, и чаще позволяют себе “критические ноты”.

9

Два письма Н. Я. Мандельштам [В. М. Молотову и А. П. Коротковой, оба – конца 1930-х гг.; публикаторы не указаны] // Память: Ист. сб. Нью-Йорк: Khronika-Press, 1978. Вып. 1. С. 302–306; Воронеж, весна 1936 года: неизвестное письмо Н. Я. Мандельштам [Письмо тов. Магазинеру] / Публ. П. М. Нерлера // Осип Мандельштам. Поэтика и текстология. К 100-летию со дня рождения: Материалы науч. конф., 27–29 дек. 1991. Совет АН СССР по истории культуры и др., 1991. С. 108.

10

Публикуемые в настоящем издании письма Н. Я. семейству Шкловских охватывают уже последующие годы.

11

Оригинал по-английски (то же и в письмах чете Миллер-Морат).

12

Публикациями, как правило, исчерпывается соответствующий эмпирический материал, но есть и исключения (так, часть писем Н. Я. к А. К. Гладкову, А. В. Македонову или А. А. Суркову всё еще ждет своего публикатора). A propos публикаторы: круг тех, кто внес в этот массив особенно ощутимый вклад, довольно отчетлив – это Н. Крайнева, С. Шумихин, А. Мец, М. Вахтель и некоторые другие.

13

Это лишь крошечная часть той поистине гигантской переписки, которая связывала Н. Я. и чету Любищевых на протяжении долгого времени.

14

С “родными”, как их назвала сама Н. Я. в своем первом письме к Н. И. Харджиеву$$$.

15

Часть из них прошла “обкатку” в текущей периодике (например, материалы о К. Брауне или об О. Андреевой-Карлайл).

16

География дач расширилась: тут и Переделкино, и Кратово, и Абрамцево, и Семхоз, и Боровск, и Малеевка.

17

“Мой голос пронзительный и фальшивый…” П. Верлен (фр.).

18

Сохранилось не полностью – утрачены половины двух первых листов.

19

Мизинов Николай Порфирьевич (1896 – не ранее 1932) – поэт; принимал участие в альманахе “Дальние окна”, вышедшем в Киеве приблизительно в октябре 1919 г.

20

Пастухов Павел Георгиевич (1889–1960) – художник; с ним, вероятно, и было передано это письмо.

21

Предположительно Григорий Семенович Рабинович, петроградский знакомый О. М., упоминаемый им в очерке “Киев” как “Гришенька Рабинович, бильярдный мазчик из петербургского кафе Рейтера, которому довелось на мгновение стать начальником уголовного розыска и милиции” (см. о нем статью: Лекманов О. “Страховой старичок” Гешка Рабинович: Об одном финском следе в “Египетской марке” Мандельштама // Russian Literature. 2012. Vol. LXXI. Iss. II. P. 217–220).

22

Из Киева в Феодосию или Коктебель (вероятно, почтой). Сохранился один лист письма, из-за повреждения текст в начале листа связному прочтению не поддается.

23

Эренбург.

24

Вероятно, Александр Петрович Прокопенко – харьковский врач-окулист; поэт и прозаик, участник художественно-артистической жизни Харькова.

25

Смирнов Александр Александрович (1883–1962) – филолог-медиевист, с 1911 г. – приват-доцент С.-Петербургского университета. В 1919 г. жил в Харькове, где весной жил и О. М. В Харькове они вместе переводили пьесу Ж. Ромена “Армия в городе”.

26

Листок с надорванными краями, что придает ему почти овальную форму; фиолетовый карандаш; старая орфография.

27

Маккавейский Владимир Николаевич (1893–1920) – киевский поэт. Погиб в рядах Добровольческой армии в бою под Ростовом. Упоминается в очерке О. М. “Киев”.

28

Жекулин Николай Сергеевич (1892–1933) – юрист и экономист, директор киевского издательства “Летопись”, с которым, согласно А. Г. Мецу (ПССП. Т. 3. С. 874), О. М. заключил договор на переиздание книги “Камень”, дополненной стихами 1914–1919 гг. Жекулин “сердился” на О. М., вероятно, за невыполнение определенных по договору условий. Впоследствии Жекулин участвовал в боевых действиях на стороне Добровольческой армии, эмигрировал. С 1921 г. преподавал в учебных заведениях Праги, автор ряда научных работ.

29

Речь идет о хозяйке кофейни в Киеве на Софиевской ул., где собирались поэты: “Когда пришли белые, карнавал кончился, и кофейня опустела. Хозяйка перестала улыбаться и целыми днями дежурила у дверей, чтобы изловить хоть кого-нибудь из прежних посетителей и выдать белым. Всех, кто принес мгновенный расцвет кофейне с настоящей простоквашей, она считала большевиками и люто ненавидела. Первым ей попался Эренбург, но сумел отвертеться. Он предупредил меня, чтобы я не ходила по Софиевской, но я опять не придала значения его совету. В результате следующей попалась я, и недавно еще улыбчивая хозяйка требовала, чтобы я сказала, где тот, «с кем ты гуляла», потому что именно его она считала главным большевиком и мечтала немедленно растерзать, как терзали перед Думой рыжих женщин, заподозренных в том, что они-то и есть «чекистка Роза»” (Собр. соч. Т. 2. С. 48).

30

Рабинович Исаак Моисеевич (1894–1961) – киевский театральный художник.

31

Мандельштам Александр Эмильевич (1892–1942), средний брат О. М., сопровождавший его в поездке на Украину и в Крым.

32

АМ. Box 1. Folder 33. Публикуется впервые.

33

Впервые письма 1935–1936 гг. опубл.: Тименчик Р. Об одном эпизоде в биографии Мандельштама // Toronto Slavic Quarterly. 2014. № 47. P. 219–239 (местонахождение оригиналов писем не указано).

34

Щербаков Александр Сергеевич (1901–1945) – в конце 1935 г. совмещал посты первого секретаря СП СССР и заведующего отделом культурно-просветительской работы ЦК ВКП(б).

35

Грин (урожд. Миронова) Нина Николаевна (1894–1970) – вдова А. С. Грина.

36

Луппол Иван Капитонович (1896–1943) – директор Гослитиздата.

37

Данилин Юрий Иванович (1897–1985) – историк французской революционной литературы и редактор.

38

3 марта 1935 г. И. К. Луппол подписал с Н. Я. и отсутствовавшим О. М. договор на перевод сборника “Иветта” Г. де Мопассана (для полного собрания его сочинений под общей ред. Ю. И. Данилина и П. Н. Лебедева-Полянского): объем 7,5 п.л., срок сдачи 1 августа 1935 г., гонорар – 150 р. за п.л. при тираже
Страница 55 из 59

5000 экз.; издательство обязывалось издать книгу в количестве 10 000 экз.; перепечатка за счет переводчика (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 3. Д. 7. Л. 95–96). В сборник “Иветта” входили одноименная повесть (ее переводил О. М.) и новеллы “Возвращение”, “Покинутый”, “Взгляды полковника”, “Прогулка”, “Махмед-Продувной”, “Сторож” и “Берта” (их переводила Н. Я.). Работа над переводом шла в апреле 1935 г. Этот перевод, подписанный именем Н. Я. Мандельштам (точнее, “Н. Мендельштам”) и под редакцией Б. В. Горнунга, был разрешен Главлитом к набору 22 июня 1937 г. На обложке наборного экземпляра стояло: “Москва, 1938”, но света этот том тогда так и не увидел. Переводы Н. Я. пяти новелл из сборника “Иветта” впервые были опубликованы только в ГИХЛе в 1946 г. (позднее переиздавались).

39

Имеется в виду переведенный Н. Я. Мандельштам и вышедший в апреле 1935 г. роман Виктора Маргерита “Вавилон” (“Babel”). Сама Н. Я. называла роман “гнусным” (Собр. соч. Т. 1. С. 216). К. Е. Вдовин, сын хозяина квартиры на 2-й Линейной улице, где в 1935 г. жили Мандельштамы, вспоминал, как с гонорара за этот перевод они купили хозяйским детям конструктор (Гордин В. Л. Мандельштамовский Воронеж // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. 1990. С. 56).

40

Клычков Сергей Антонович.

41

Шкловский Виктор Борисович.

42

Шагинян Мариэтта Сергеевна.

43

Речь идет о И. К. Лупполе.

44

Колычев (Сиркес) Осип (Иосиф) Яковлевич (1904–1973) и Бродский Давид Григорьевич (1895–1966) – поэты-переводчики.

45

Марченко Иван Александрович (1902–1941) – секретарь парторганизации СП СССР и помощник секретаря СП по творческим вопросам.

46

Из стихотворения О. М. “Наушники, наушнички мои…” (1935).

47

Вишневский Всеволод Витальевич (1900–1951) – драматург.

48

Вишневецкая Софья Касьяновна (1899–1963) – художница, киевлянка, подруга Н. Я. по учебе у А. А. Экстер, первая жена Е. Я. Хазина, брата Н. Я., потом – жена Вишневского.

49

Стихотворение О. М. “Не мучнистой бабочкою белой…”.

50

Собр. соч. Т. 2. С. 882.

51

Собр. соч. Т. 2. С. 512.

52

ГАГК. Ф. 151. Оп. 1. Д. 112. Л. 32об., 33.

53

Кальницкий М. Гимназии и гимназисты. Киев, 2014. С. 253.

54

Собр. соч. Т. 2. С. 886.

55

Российское зарубежье во Франции. 1919–2000: Биографический словарь / Под общ. ред. Л. Мнухина, М. Авриль, В. Лосской. Т. 1. 2008. С. 552.

56

ГАГК. Ф. 151. Оп. 1. Д. 153. Л. 1об., 2, 6об., 7.

57

Войтоловская А. По следам судьбы моего поколения. Сыктывкар, 1991. С. 15, 16.

58

Там же. С. 15.

59

ГАГК. Ф. 151. Оп. 1. Д. 153. Л. 14об., 15.

60

Календарь. Адресная и справочная книга г. Киева на 1912 год. Адресный указатель. – Киев, 1912. С. 191; Памятная книжка Киевской губернии на 1913 год. Киев, 1912. С. 276.

61

ГАГК. Ф. 151. Оп. 1. Д. 190. Л. 233–237.

62

Там же. Д. 173. Л. 55об., 56.

63

Там же. Д. 190. Л. 227, 227об.

64

Фрезинский Б. Университетское личное дело Н. Я. Хазиной // Сохрани мою речь. Вып. 3/2. 2000. С. 258, 259.

65

Собр. соч. Т. 2. С. 39.

66

Коваленко Г. Ф. Александра Экстер: Путь художника. Художник и время. М., 1993. С. 209.

67

Собр. соч. Т. 2. С. 158.

68

Папета С. “Формула кровi” (до киiвського перiоду творчостi М. Епштейна) // Хронiка 2000. Випуск 21–22. 1998. С. 316–345; Культур-Лiга. Художнiй авангард 1910-х–1920-х рокiв. 2007. С. 86.

69

Собр. соч. Т. 2. С. 43.

70

Собр. соч. Т. 2. С. 19.

71

Юткевич С. Шумит не умолкая память // Встречи с прошлым. Вып. 4. 1982. С. 21.

72

Собр. соч. Т. 2. С. 39.

73

Спектакль, звавший в бой: Сборник статей и воспоминаний. Киев, 1970. С. 96.

74

Киевский коммунист. 1919. 8 марта. № 35.

75

Петровский М. Городу и миру. 2-е изд. Киев, 2008. С. 254–260.

76

Рибаков М. Вулиця Архiтектора Городецького. Киiв, 2007. С. 175–180.

77

Дейч А. Две дневниковые записи // Сохрани мою речь. Вып. 3. Ч. 2. С. 146.

78

Собр. соч. Т. 2. С. 40.

79

Там же.

80

Киевский коммунист. 1919. 7 марта. № 34.

81

Там же. 8 марта. № 35.

82

Собр. соч. Т. 2. С. 322.

83

Кальницкий М. Зодчество и зодчие. Киев, 2012. С. 194.

84

Собр. соч. Т. 2. С. 45.

85

Там же. С. 45–46.

86

Киевлянин. 1919. 1 (14) сентября. № 10.

87

Мельгунов С. П. Красный террор в России. 1918–1923. М., 1990. С. 114, 127, 128.

88

Собр. соч. Т. 2. С. 46.

89

Там же.

90

Шульгин В. Пытка страхом // Киевлянин. 1919. 8 (21) октября. № 37.

91

Паустовский К. Г. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 4. М., 1968. С. 668–670.

92

Собр. соч. Т. 2. С. 55.

93

Эренбург И. Люди, годы, жизнь: Воспоминания в трех томах. Т. 1. М., 1990. С. 283.

94

Собр. соч. Т. 2. С. 277.

95

Там же. С. 48.

96

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. С. 296.

97

Собр. соч. Т. 2. С. 134–135. С. Руссова истолковала этот акт как “карнавальное кощунство”, почему-то переместив его в помещение “Хлама” (Руссова С. К истории одного кощунства // Маккавейский В. Н. Избранные сочинения. Киев, 2000. С. 248–255).

98

ПССП. Т. 3. 2011. С. 605.

99

Собр. соч. Т. 2. С. 884–885.

100

Собр. соч. Т. 2. С. 47.

101

ПССП. Т. 3. С. 388.

102

Там же. С. 883–889.

103

Весь Киев в кармане: Справочная и адресная книжка на 1922–23 гг. Харьков, 1922. С. 2.

104

Собр. соч. Т. 2. С. 100, 102.

105

Макаренко И. М., Полякова И. М. Биографический словарь заведующих кафедрами и профессоров Киевского медицинского института (1841–1991). Киев, 1991. С. 26.

106

ПССП. Т. 3. С. 472, 473.

107

Там же. С. 473.

108

Там же. С. 474, 475.

109

Собр. соч. Т. 2. С. 101.

110

Собр. соч. Т. 1. С. 584.

111

Там же. С. 456.

112

Основными источниками нам послужат воспоминания Н. Я. и ее переписка с Б. С. Кузиным.

113

“Стопятницы”, “стоверстницы” – те, кому было запрещено проживать в Москве и не ближе, чем в 100 км от нее.

114

Абрам Маркович Эфрос (1888–1954) был арестован в конце августа 1937 г. и в начале 1938 г. выслан на трехлетний срок в Ростов Великий. Судя по воспоминаниям Н. Д. Эфрос, его вдовы, режим пребывания был достаточно мягким.

115

Собр. соч. Т. 1. С. 434–435.

116

Собр. соч. Т. 1. С. 435.

117

Там же. С. 436.

118

Из письма Б. С. Кузину от 1 июля (Кузин. С. 539).

119

Из письма Б. С. Кузину от 8 июля (Кузин. С. 540).

120

Из письма Б. С. Кузину от 17 июля (Кузин. С. 542).

121

Из письма Б. С. Кузину от 10 сентября 1938 г. (Кузин. С. 543).

122

Примерно в 60 км от Акмолинска (ныне Астаны). В годы освоения целины на базе этой опытной станции был развернут Казахский НИИ зернового хозяйства (ныне им. А. И. Бараева).

123

Из письма Б. С. Кузину от 25 августа 1938 г. (Кузин. С. 542).

124

Получение из дома письма или телеграммы засвидетельствовал В. Л. Меркулов (Нерлер П. Осип Мандельштам и его солагерники. М., 2015. С. 204.) Если так, то пришло оно после 7 ноября – “Дня письма”, когда и сам О. Э. написал и отправил домой письмо (см. ниже). Получи он письмо от Нади раньше, наверняка бы упомянул в своем. Но может быть, Меркулов видел в руках поэта телеграмму, отправленную Е. Я. Хазиным 15 декабря? Теоретически это было еще возможно – в случае если телеграмму доставили быстро. В 11-м бараке, как и во всем лагере, был в это время карантин по сыпному тифу, и хоть Меркулов как лагерная обслуга и имел в них доступ, но сам О. Э. был уже крайне слаб (Con amore. С. 451–504).

125

Из письма Б. С. Кузину от 25 августа 1938 г. (Кузин. С. 543).

126

Собр. соч. Т. 1. С. 436.

127

Расчетная книжка № 585 (АМ. Box 3. Folder 104. S. 1. Item. 594–595, 625).

128

Собр. соч. Т. 1. С. 437.

129

Из письма
Страница 56 из 59

Б. С. Кузину от 20 сентября 1938 г. (Кузин. С. 544).

130

Из письма Б. С. Кузину от 14 октября 1938 г. (Кузин. С. 547). Эту фразу сам адресат подчеркнул.

131

Не свидетельство ли это того, что Н. Я. сама написала письмо О. Э.?

132

Из письма Б. С. Кузину от 20 сентября 1938 г. (Кузин. С. 544).

133

Мандельштамы переписывались с Кузиным, но не видели его с весны 1934 г., то есть более четырех лет (О. Э. был арестован в 1934-м, а Кузин – в 1935 г.).

134

См. наст. издание, с. 50–51. Оригинал письма сохранился в АМ. Но есть читатели, оспаривающие аутентичность письма, полагающие, что это не более чем позднейшая стилизация. И письма Н. Я. к Кузину, в их глазах, – лучшее доказательство их правоты (см.: Shtatland E. Последнее письмо или последний миф “Второй книги” // К 40-летию “Второй книги” Надежды Мандельштам: великая проза или антология лжи? [Блог] 2013. 29 декабря. URL: http://nmandelshtam.blogspot.ru/ (http://nmandelshtam.blogspot.ru/)). В моих же глазах – наоборот: именно в контексте этой переписки письмо Н. Я. погибающему мужу приобретает свою подлинную и истинно трагическую высоту.

135

В страшный день Хрустальной ночи!

136

Собр. соч. Т. 1. С. 438.

137

См. в письме Кузину от 14 октября 1938 г. (Кузин. С. 547).

138

Собр. соч. Т. 2. С. 603.

139

Ср. упоминание у Э. Г. Герштейн: “Надя ездила к нему в Казахстан, где он работал в совхозе, кажется, агрономом” (Герштейн. С. 214).

140

Разве что товарищу Сталину, о чем О. М. говорил как-то своему солагернику Д. Маторину. Наверное, с напоминанием, что ему, Сталину, пора уже его, Мандельштама, выпускать – как это между ними уже давно заведено и принято. История, правда, умалчивает, где именно такие письма бросали в печку – во Владивостоке, Магадане или всё же в Кремле.

141

Con amore. С. 489–491.

142

Оригинал письма ныне в Принстонском университете, вместе с основной частью АМ.

Копия, сделанная, по-видимому, тогда же адресатом – Александром Эмильевичем, была отправлена Жене – младшему брату О. М., в архиве которого и сохранилась.

143

Собр. соч. Т. 1. С. 468–469.

144

Сама Н. Я. датировала это 5 февраля – днем публикации в газетах указа о награждении орденами и медалями писателей. Однако Кузину о смерти Мандельштама она написала еще 30 января (Кузин. С. 564), и тем же днем датировано письмо Э. Герштейн Ахматовой с той же новостью (Герштейн. С. 56).

145

По другой версии, это был денежный перевод – с такой же припиской.

146

Об Ахматовой. С. 299 (письмо от 28 мая 1967 г.); см. об этом же с. 169–170.

147

Кузин. С. 564. Возможно, в тот же день она написала и в Воронеж, Наташе Штемпель. А сообщить в Ленинград – Ахматовой и Рудакову – она попросила Эмму Герштейн. Та была в Ленинграде, вернулась через несколько дней и сразу же приехала в Марьину Рощу, к Харджиеву. Еще через несколько дней А. А. прочла: “У подружки Лены родилась девочка, а подружка Надя овдовела” (Герштейн. С. 56; подружка Лена – это Елена Константиновна Гальперина-Осмеркина, девочка – ее дочь Лиля, родившаяся 30 января 1939 г.).

148

AM. Box 3. Folder 103. Item 14. Одно из двух писем Б. С. Кузина к Н. Я., не уничтоженных ею.

149

Con amore. С. 734, 736. Об этом рассказывала мне и Э. С. Гурвич, вдова Шуры.

150

Из письма Кузину от 8 июля 1939 г. (Кузин. С. 593)

151

Замечу, что и сама Н. Я., когда Евгений Эмильевич, младший брат О. Э., попросил ее отдать адресованные ему письма брата (однозначно компрометирующие его), не колеблясь отказала ему.

152

Обоймина Е., Татькова О. Мой гений – мой ангел – мой друг: музы русских поэтов XIX – начала XX века. М.: ЭКСМО, 2005. С. 584.

153

См. наст. издание, с. 92–93.

154

См., например, в письмах Н. Я. к Шкловским-Корди, наст. издание, с. 118.

155

Осмеркина, жена художника А. А. Осмеркина.

156

Фрадкиной.

157

У Осмеркиных были две дочери.

158

Далее разрыв текста (листы 5–8 отсутствуют).

159

Цитата из “Шума времени” О. Мандельштама.

160

Андроникова.

161

Страница, на которую ссылается Э. Г. Герштейн, не сохранилась (весьма вероятно, что Н. Я., готовя архив к передаче на Запад, сама изъяла некоторые листы).

162

Вызов Н. Я. так и не был послан.

163

Чагин (Болдовкин) Петр Иванович (1898–1967) – как и.о. директора Гослитиздата (1939–1946) отвечал и за вопросы, связанные с вызовом писателей из эвакуации.

164

Рудаков.

165

Л. С. Рудакова-Финкельштейн, вдова С. Б. Рудакова.

166

Лист 2 отсутствует.

167

Кузиным.

168

Бабаев Эдуард Григорьевич (1927–1995) – литературовед, мемуарист. Познакомился с А. А. Ахматовой и Н. Я. в Ташкенте.

169

Кузина.

170

Лист 2 отсутствует.

171

Мемуары Н. С. Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 4. С. 62–63.

172

Ивич-Бернштейн Игнатий Игнатьевич (псевдоним: Александр Ивич; 1900–1978) – писатель, критик, литературовед.

173

Собр. соч. Т. 2. С. 857.

174

Там же. С. 854–855.

175

Орлов Владимир Николаевич (1908–1985) – литературовед, в 1956–1970 гг. – главный редактор “Библиотеки поэта”.

176

Собр. соч. Т. 2. С. 857.

177

Бернштейн С. И. Стих и декламация // Русская речь. Новая серия I. Л., 1927. С. 40.

178

Бернштейн С. И. Эстетические предпосылки теории декламации// Сб. Поэтика. Временник Отдела словесных искусств ГИИИ, 3. Л., 1927. С. 44.

179

Ивич-Бернштейн И. И. Заметки о Доме искусств (Семейный архив).

180

Дувакин В. Д. Записи бесед с И. И. Ивичем-Бернштейном. 5 мая 1972 г.

181

“ Образ твой, мучительный и зыбкий…”, “Сегодня дурной день…”, “Я ненавижу свет…”, “Почему душа так певуча…”, “Домби и сын”, “Я не увижу знаменитой Федры…”, “Эта ночь непоправима”, “Соломинка”.

182

“Нет, никогда ничей я не был современник…”, “Я по лесенке приставной…”, “Я буду метаться по табору улицы темной…”, “Цыганка”, “Исакий под фатой молочной белизны”, “Париж” (“Язык булыжника мне голубя понятней…”), “Вы, с квадратными окошками…”, “Я наравне с другими…”, “Век мой, зверь мой”, “Холодок щекочет темя…”.

183

1 февраля 1965 г. Н. Я. писала С. М. Глускиной: “Знаете, нашлись пластинки с Осиным голосом. Через месяц обещают прокрутить. Это лаборатория Сергея Игнатьевича Бернштейна, откуда его выгнали еще в 20-х годах. Записи считались погибшими и вдруг нашлись” (Об Ахматовой. С. 332). То же самое она сообщала и Н. Е. Штемпель (Там же). Подробнее см. статью: Рассанов А. Звукозапись чтения Мандельштама // ВЛ. 2008. № 6. С. 228–231.

184

Шилов Л. Буклет к компакт-диску “Осип Мандельштам. Звучащий альманах”. ГЛМ, 2003.

185

Шилов Л. А. Голоса, зазвучавшие вновь. М.: Альдаон Русаки, 2004. С. 174.

186

Письмо Н. Я. Мандельштам к автору от 9 августа 1954 г. (Семейный архив).

187

Кузин. С. 746

188

Усова Алиса Гуговна (1895–1951) – жена поэта и переводчика Д. С. Усова (1896–1944), работала одновременно с Н. Я. Мандельштам в САГУ (Собр. соч. Т. 1. С. 456–460).

189

Об Ахматовой. С. 171.

190

Бабаев Э. Воспоминания. СПб., 2000. С. 144.

191

Ротар Анна Васильевна (1889–1951) – жена С. И. Бернштейна.

192

Шишмарёв Владимир Федорович (1875–1957) – филолог, академик АН СССР, автор трудов, посвященных истории романских языков, эпосу и литературе романских народов.

193

Начало стихотворения Н. А. Некрасова “Черный день! Как нищий просит хлеба / Смерти, смерти я прошу
Страница 57 из 59

у неба…”.

194

Шкловская-Корди Василиса Георгиевна (1890–1977) – первая жена В. Б. Шкловского.

195

Бамдас Анна Марковна (1899–1984) – жена А. Ивича.

196

Н. Я. пишет в пору разгула кампании по борьбе с космополитизмом, одним из видных фигурантов которой был А. Ивич; объявленный космополитом, он был лишен возможности печататься, остался без заработка, и семья впала в нищету.

197

См. наст. издание, с. 108.

198

Чемоданов Николай Сергеевич (1904–1986) – лингвист, доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой германской филологии МГУ.

199

Ожегов Сергей Иванович (1900–1964) – лингвист, доктор филологических наук, профессор, автор однотомного “Словаря русского языка”.

200

Поспелов Николай Семенович (1890–1984) – языковед, доктор филологических наук, профессор МГУ, автор работ по проблемам грамматики и синтаксиса.

201

Так в тексте.

202

Смирницкий Александр Иванович (1903–1954) и его жена Ахманова Ольга Сергеевна (1908–1991) – лингвисты.

203

Ярцева Виктория Николаевна (1908–1991) – лингвист.

204

Аракин Владимир Дмитриевич (1904–1983) – лингвист.

205

Жирмунский.

206

Горнунг Борис Владимирович (1899–1976) – филолог-лингвист, переводчик, поэт, автор научных статей, эссе, воспоминаний.

207

Удостоенный наград писатель-фронтовик, написавший пронзительную “Балладу о расстрелянном сердце” и мудро-саркастическое, полюбившееся Н. Я. стихотворение “Солдаты Петра”, один из составителей знаменитых “Тарусских страниц”, за что он едва не поплатился партбилетом (что было совсем не шуткой для советского писателя в начале 1960-х гг.).

208

Относительно фамилии Шкловский-Корди Варвара Викторовна Шкловская пояснила: “Будущий писатель Виктор Шкловский и будущая театральная художница Василиса Корди сошлись, когда ему было 16, а ей 19 лет. Расписались они в Питере в 1920-х годах, когда правилом была одинаковость фамилии у брачующихся. Что ж, они объединили две фамилии в одну. Но если отец потом не выдержал и стал подписываться опять Шкловский, то жена, дочь и даже внук остались Шкловскими-Корди”.

209

Из писем Н. Я. Мандельштам к В. Г. Шкловской-Корди <1952–1954 гг.> / Публ. О. С. и М. В. Фигурновых. Коммент. В. В. Шкловской-Корди // Осип и Надежда. С. 312–336.

210

Эмма Павловна Тюкавкина (см. о ней наст. издание, с. 183).

211

Бернштейн.

212

Парафраз стихотворения О. Мандельштама “Цыганка” (1925).

213

Васильеву.

214

Неустановленное лицо.

215

Деревянная кукла, подаренная Н. Е. Шкловскому-Корди А. А. Ахматовой.

216

Имеется в виду Комиссия по литературному наследию О. Э. Мандельштама при СП СССР.

217

Здесь и ниже так в тексте.

218

14 февраля 1957 г. (см. наст. издание, с. 186).

219

Квитанция на оплату съемной квартиры и коммунальных услуг.

220

М. Бикель, знакомая Н. Я. по Ульяновску (cм. наст. издание, с. 180).

221

Е. М. Аренс (cм. наст. издание, с. 501).

222

Ниже подписи, другим почерком, написана дата “26 апреля 1956 г.”, что не соответствует почтовому штемпелю и к письму не относится. Левый угол конверта оторван, вместе с письмом. На краях бумаги видны следы собачьих зубов, а на конверте красным карандашом и крупными буквами: “НАДИНЫ”.

223

Нина Антоновна Ольшевская.

224

Эльсберг Я. О литературе и о себе // Октябрь. 1960. № 9. С. 179–184.

225

В 1949 г. В. В. Шкловская-Корди окончила физфак МГУ, а в 1961 г. защитила кандидатскую диссертацию.

226

Маркиш Симон Перецевич (1931–2003) – античник, переводчик, сын расстрелянного по “делу” Еврейского антифашистского комитета поэта Переца Маркиша, приятель Н. Я.

227

Дочь поэтессы Н. И. Пушкарской (псевд. Татаринова, 1916–1992), приютившей Н. Я. и В. Я. Хазину у себя в Ташкенте.

228

Глазунова Лариса Викторовна (1926–2005) – первая жена Э. Г. Бабаева.

229

Н. В. Панченко оставил воспоминания о своем визите к А. А. Ахматовой.

230

См. наст. издание, с. 328.

231

Кочетов Всеволод Анисимович (1912–1973) – писатель, главный редактор “Литературной газеты” (1955–1959) и журнала “Октябрь” (1961–1973).

232

Воронков Константин Васильевич (1911–1984) – писатель, в 1950–1970 гг. секретарь СП СССР.

233

Луконин Михаил Александрович (1918–1976) – поэт, в 1971–1976 гг. секретарь СП СССР.

234

Имеется в виду В. Г. Вейсберг.

235

Куняев Станислав Юрьевич (р. 1932) – поэт; в 1960-е гг. был в дружеских отношениях с Н. В. Панченко.

236

Слуцкий Борис Абрамович (1919–1986) – русский поэт. Со Слуцким Н. Я. иногда виделась у Эренбурга, несколько раз он упоминается в ее “Воспоминаниях”. Что именно здесь имеется в виду, непонятно.

237

Стихи Юза Алешковского. Распространялись в списках.

238

Н. В. Панченко учился на Высших литературных курсах, где платили стипендию. Жизнь была совершенно безденежная.

239

Предположительно поэт Владимир Корнилов.

240

Рожанского.

241

Виленкин Виталий Яковлевич (1911–1997) – театровед, друг А. Ахматовой.

242

Глускина.

243

См. наст. издание, с. 316.

244

Егоров Борис Федорович (р. 1926) – зам. главного редактора редколлегии “Библиотеки поэта”.

245

В. В. Шкловская-Корди.

246

Вячеслав Всеволодович Иванов жил в том же доме.

247

Эта записка была приложена к письму от 3 июня 1963 г.

248

Бродским.

249

Имеются в виду хлопоты о московской прописке и жилье.

250

Максимов Владимир Емельянович (1930–1995) – прозаик, впоследствии основатель и главный редактор журнала “Континент”. Имеется в виду его пьеса “Позывные твоих параллелей” (Октябрь. 1964. № 2. С. 123–142).

251

Такса Филька, полученная Н. Я. от Ахматовой или от Ардовых (Н. Е. Шкловский-Корди участвовал в ее получении), зимовала с Н. Я. в Тарусе в 1960 г.

252

Выявление непривитых граждан и массовая вакцинация населения против оспы проводились в СССР в 1960–1980 гг. в два этапа: в начале 1960-х – в Москве, а в остальных местах – в последующие годы по мере диспансеризации населения.

253

Сарнов Бенедикт Михайлович (1927–2014) – литературовед.

254

Палиевский Петр Васильевич (р. 1932) – литературовед.

255

Коржавин Наум Моисеевич (р. 1925) – поэт.

256

Окуджава Булат Шалвович (1924–1997) – поэт и бард.

257

С благодарностью отмечаю, что работа эта не была бы начата без инициации со стороны С. В. Василенко. Благодарю М. Э. Дмитриеву-Айнгорн, П. Нерлера и Г. Г. Суперфина за сообщенные ими сведения.

258

Государственный архив Ульяновской области, Ульяновск (ГАУО). Ф. Р – 73. Оп. 1. Д. 77. Л. 70–70 об

259

АУлГПУ. Оп. 309. Личное дело Н. Я. Мандельштам (начато 12 февраля 1949 г., окончено 19 августа 1953 г.).

260

Факультет иностранных языков работает там и по сей день.

261

Сейчас на этом месте расположены эспланада и Ленинский Мемориальный центр.

262

Здания общежития не сохранились. В свое время они заменили собой здание женской центральной тюрьмы, построенной в 1896 г. на месте сооруженного еще в XVIII в. дома коллежского асессора Василия Михайловича Карамзина, старшего брата Н. М. Карамзина (в XIX в. это здание перешло вице-губернатору и использовалось под рабочий и смирительный дом).

263

Собр. соч. Т. 1. С. 406.

264

Там же. С. 478.

265

Точная дата в деле Н. Я.
Страница 58 из 59

не указана.

266

Во втором (не заверенном) варианте характеристики после последней фразы шла еще одна: “Освобождена от работы в Ульяновском пединституте согласно личного заявления”.

267

Собр. соч. Т. 2. С. 387.

268

Собр. соч. Т. 1. С. 406.

269

Будущий декан факультета иностранных языков; станет им сразу после отъезда Н. Я.

270

Так в тексте.

271

Так в тексте.

272

Так в тексте.

273

Государственный архив Ульяновской области. Ф. Р – 73. Оп. 1. Д. 166. Л. 29–38об.

274

Там же. Д. 101. Л. 112об – 113об.

275

Так в тексте.

276

По всей видимости, речь идет о предложенной самой Мандельштам практике стенографирования своих лекций ради хотя бы формальной проверки их на “правильность” и идеологическую выдержанность.

277

Объединенная кафедра иностранных языков в 1950/1951 учебном году была разделена на три – английского, французского и немецкого языков.

278

Собр. соч. Т. 1. С. 478–479.

279

Выделено нами. – А. Р.

280

АУлГПУ. Оп. 69. Личное дело И. К. Глухова.

281

Там же. Оп. 41. Личное дело В. С. Старцева.

282

Там же. Оп. 69. Личное дело П. А. Тюфякова.

283

Собр. соч. Т. 2. С. 391.

284

Дата смерти сообщена М. Э. Дмитриевой-Айнгорн.

285

АУлГПУ. Оп. 450. Личное дело М. М. Бикель. В 1968 г. она защитила кандидатскую диссертацию в Ленинградском отделении ИЯ АН СССР (сообщено Г. Г. Суперфином).

286

Собр. соч. Т. 2. С. 392–393.

287

АУлГПУ. Оп. 310 и 311. Личные дела М. С. Мацкина и Р. Ю. Мацкиной.

288

В 1960-е гг. оба работали в Волгоградском государственном педагогическом институте (сообщено Г. Г. Суперфином).

289

Благодарю Д. М. Нечипорука за ценные замечания.

290

Из стихотворения А. Ахматовой “Немного географии” (1937), посвященного О. М.

291

Факультет иностранных языков был организован в 1952 г. в составе двух отделений – английского и немецкого языков. Директором института в это время был, по одним сведениям, А. В. Мальцев (http://www.zabgu.ru/article/1574 (http://www.zabgu.ru/article/1574)), по другим – В. П. Ефимов (Баркин Г. А. Создание Читинского пединститута // Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет. История и современность: 1938–2008. Чита, 2008).

292

Санкт-Петербургский филиал архива РАН. Ф. 896. Оп. 1. Д. 272 (сообщено Л. Г. Степановой).

293

Селина М. Хранящий тайны // Забайкальский рабочий. Чита, 2002. 5 декабря. С. 4.

294

Собр. соч. Т. 2. С. 168.

295

Впоследствии профессор и ректор Иркутского государственного лингвистического университета.

296

Селина М. Хранящий тайны // Забайкальский рабочий. Чита. 2002, 5 декабря. С. 4.

297

Это утверждение не стыкуется со свидетельствами самой Н. Я. (см. выше).

298

Там же.

299

Эта характеристика осела в личном деле Н. Я. Мандельштам в архиве ее следующего работодателя – Чувашского пединститута в Чебоксарах.

300

Благодарю ректора Чувашского государственного педагогического университета им. И. Я. Яковлева Б. Г. Миронова и сотрудников университетского архива за содействие в подготовке этой публикации. Особая благодарность профессору Чебоксарского университета в отставке Д. С. Гордон за инициацию контакта с Г. Г. Тенюковой и самой Г. Г. Тенюковой, взявшей на себя непростой труд по розыску и копированию личного дела Н. Я. Мандельштам.

301

Альтернативой Чебоксарам вполне мог бы стать… Воронеж, но приглашение оттуда пришло уже после того, как Н. Мандельштам была зачислена в штат.

302

Собр. соч. Т. 2. С. 581.

303

Мандельштам Н. Я. Книга третья. Париж, 1987. С. 301, 303.

304

Письмо Н. Я. Мандельштам В. В. Шкловской-Корди от 11 сентября 1955 г., и в том же письме, чуть ниже: “Вероятно, я удеру – из-за квартирных условий. Здесь больно легко задохнуться – в комнатах без форточек” (см. наст. издание, с. 118).

305

Письмо Н. Я. Мандельштам В. В. Шкловской-Корди от 2 октября 1955 г. (см. наст. издание, с. 121).

306

На получение диплома ВАК (Высшей аттестационной комиссии) ушло еще полгода (№ 000345 от 14 февраля 1957 г.).

307

Ср. в письме Н. Я. Мандельштам В. В. Шкловской-Корди от 6 марта 1956 г.: “Из новостей – получила письмо – анонимное. Зарежут, если будут плохие отметки. Такое со мной в первый раз. Письмо у директора. Что он с ним делает – не знаю. Господи!” (наст. издание, с. 123). И в следующем письме – от 10 марта: “Скоро буду экзаменовать тех, что грозились убить. Двойки будут… У меня одна надежда – они советовали не ходить вечером, т. к. резать будут вечером. Я не буду выходить по вечерам” (с. 124).

308

Письмо Н. Я. Мандельштам В. Г. и В. В. Шкловским-Корди от 11 марта 1957 г. (см. наст. издание, с. 127).

309

Ее заменил в этом качестве ст. преподаватель Ю. Н. Тютиков.

310

См. наст. издание, с. 200–206.

311

Об Ахматовой. С. 349–350.

312

Вероятно, имеется в виду “Лес (Абрамцево)” (1954. Холст, масло. 92,5?72. Музей-заповедник “Абрамцево”) (Сарабьянов Д. В., Диденко Ю. В. Живопись Роберта Фалька. Полный каталог произведений. М., 2006 (далее: Фальк, 2006. № 1162).

313

“Загорск. Осень” (1955. Холст, масло. 65,5?81. Красноярский художественный музей им. В. И. Сурикова) (Фальк, 2006. № 1173). Картина выставлялась на персональных выставках Фалька в 1957 и 1958 гг.

314

“Загорск. Зима” (1955/1956. Холст, масло. 65?81. Музей-заповедник “Абрамцево”) (Фальк, 2006. № 1174).

315

Скорее всего, имеется в виду последняя картина Фалька, написанная им осенью 1957 года, – “В красной феске (Автопортрет)” (Холст, масло. 87?60. ГТГ) (Фальк, 2006. № 1207). После ее написания, по словам его вдовы А. В. Щекин-Кротовой, художник “слег и уже не вставал с постели”. Выставлялась на персональных выставках Фалька в 1957 и 1958 гг. Другие автопортреты, которые могла иметь в виду Н. Я., – “Автопортрет в коричневой куртке” (1957. Холст, масло. 80?64. Частное собрание, Санкт-Петербург) (Фальк, 2006. № 1206) и “Автопортрет в соломенной шляпе” (1955. Холст, масло. 63?53. ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, Москва) (Фальк, 2006. № 1183).

316

Скорее всего, речь идет о “Портрете искусствоведа А. И. Бассехеса” (1957. Холст, масло. 70?61. Ивановский областной художественный музей) (Фальк, 2006. № 1205).

317

Довольно трудно среди многих женских портретов назвать соответствующий данной Н. Я. характеристике. Возможно, это “На даче. Портрет в окошке (А. В. Щекин-Кротова)” (1954. Холст, масло. 80?71. Частное собрание, Санкт-Петербург) (Фальк, 2006. № 1157).

318

Возможно, подразумеваются “Цветы на красной скатерти. Рябина и золотые шары” (1955. Холст, масло. 114?88. Частное собрание, Москва) (Фальк, 2006. № 1188).

319

“Кукуруза и тыква” (1952. Холст, масло. 60?73. Частное собрание, Москва) (Фальк, 2006. № 1134).

320

“Окно. Молдавия” (1951. Холст, масло. 65?81. Частное собрание) (Фальк, 2006. № 1119); выставлялась на персональных выставках Фалька в 1957 и 1958 гг.

321

Картина так и называется: “Натюрморт с красным горшочком” (1956. Холст, масло. 60,3?72. Саратовский государственный художественный музей им. А. Н. Радищева) (Фальк, 2006. № 1197); выставлялась на персональной выставке Фалька в 1958 г.

322

Персональная выставка Фалька открылась в выставочном зале МОСХа в Ермолаевском переулке. 1 октября того же года художник скончался.

323

Как пример зрелой и одновременно прекрасной поэзии Н. Я. приводит поздние стихотворения А. А. Фета, выходившие
Страница 59 из 59

отдельными выпусками и под названием “Вечерние Огни”.

324

Брунетто Латини (ок. 1220 – ок. 1295) – поэт, ученый и политический деятель; молодой Данте считал его своим учителем.

325

“Картошка” (1955. Холст, масло. 63х79. Собрание И. Г. Сановича, Москва) (Фальк, 2006. № 1182); выставлялась на персональных выставках Фалька в 1957 и 1958 гг.

326

В 1918–1919 гг. Н. Я. училась в художественной студии А. А. Экстер в Киеве.

327

Благодарю архивистов В. Ю. Афиани, З. К. Водопьянову, М. Ю. Прозуменщикова и, в особенности, Г. Г. Суперфина за ценные консультации.

328

Герштейн. С. 415.

329

РГАЛИ. Ф. 1893. Оп. 3. Д. 159.

330

Критик и литературовед, первый в ряду тех, кому была заказана вступительная статья к тому Мандельштама в “Библиотеке поэта”.

331

Гей Николай Константинович (р. 1923) – литературовед, с 1952 г. – аспирант, а затем сотрудник Отдела теории литературы Института мировой литературы АН СССР (РАН), его научным руководителем и первым заведующим отделом был Я. Е. Эльсберг. В 1959–1960 гг. – инструктор сектора литературы Отдела культуры ЦК ВКП(б) (сектором тогда заведовал И. С. Черноуцан, отделом Д. А. Поликарпов).

332

Мандельштам Н. Письма А. В. Македонову; Македонов А. О письмах Надежды Мандельштам и по поводу // Всемирное слово. 1992. № 2. С. 63.

333

Шансы разыскать первый экземпляр обращения Н. Я. в РГАНИ (Российском госархиве новейшей истории) не так уж и малы.

334

Григорьев А., Петрова Н. [Мец А., Сажин В.] Мандельштам на пороге 30-х годов // Russian Literature. 1977. Vol. V. Iss. 2. P. 181–192.

335

Нерлер П. Слово и “Дело” Осипа Мандельштама: книга доносов, допросов и обвинительных заключений. М., 2010. С. 161.

336

Благодарю Е. О. Долгопят, Т. П. Мельникову и В. Г. Перельмутера за помощь в подготовке этой публикации.

337

Об Ахматовой. С. 233–237.

338

Из письма Н. Я. Мандельштам А. В. Македонову от 3 июля 1962 г. // Всемирное слово. 1992. № 2. С. 62.

339

Сохранились их письма Н. Я. Мандельштам (РГАЛИ. Ф. 1893. Оп. 3. Д. 188, 239).

340

Ныне ул. Садовая.

341

Сообщено Т. П. Мельниковой.

342

Об Ахматовой. С. 238.

343

Там же. С. 236.

344

Согласно записи в домовой книге (сообщено Т. П. Мельниковой). Возможно, что после этого она переехала на новое место по адресу: ул. Р. Люксембург, 13 (этот адрес трижды упоминается как будущий новый в письмах Н. Я. Мандельштам, датируемых концом марта 1961 г.).

345

Из письма, датируемого концом 1966 (?) г. (Архив Музея истории кино, Москва – сообщено Е. О. Долгопят).

346

В действительности это произошло на год с лишним позже.

347

Об Ахматовой. С. 324.

348

Там же. С. 321 (по всей видимости, с неточной датой: 30 марта 1963 г.).

349

Из письма Н. Я. Мандельштам С. М. Глускиной от 26 июня 1964 г. (МАА. Ф. 8. Оп. 1. Д. 1. Л. 11).

350

<